Тайна Черного дома

— Да не знаю я, отпусти. Какой-то вор…

Лука ничего не мог сделать со своим мучителем, разве что плюнуть ему в лицо. Но тогда он точно остался бы без пальца. А мысли о собственной чести, о достоинстве в этот момент в голову ему как-то не приходили. Единственный доступный способ, который мог избавить его от боли, был обморок. И Лука потерял сознание. Может быть, не столько от боли, сколько от беспомощности и от страха, что боль эта будет бесконечна.

Когда он очнулся, Мальчик сидел по-прежнему напротив и держал плоскогубцы наготове.

— Хочешь еще? Откуда узнал про Птицу?

— Два милиционера… говорили. Они после меня подошли к урне…

— Ты что-то знаешь про Птицу и скрываешь?..

— Не-ет! Я ничего больше не знаю!

— Трус ты и дерьмо… — Мальчик вложил в привязанную руку Луки плоскогубцы. — Поиграйся пока… — И вышел.

Лука остался наедине с громилой. И тот сейчас же встал, широко шагая, направился к Луке. Лука перехватил свободной рукой плоскогубцы и приподнялся над столом.

— Лучше не подходи…

— Ну конечно! — Гога взял его за горло и начал медленно сжимать пальцы. Лука, ничего не соображая от ужаса, опустил руку с плоскогубцами на голову своего врага. Но Гога, недаром он был кандидатом в мастера по боксу, легко уклонился. Плоскогубцы лишь мазнули по его щеке, оставив большую царапину.

Гога отступил на полшага и улыбнулся:

— Молодец. Этого мне было и надо…

Он ударил Луку огромным своим кулаком в живот, прямо под дых.

Движение воздуха в легких Луки тут же прекратилось. Боль смещалась с чем-то ослепительно желтым, засиявшим в глазах и ударившим и ноздри. И больше Лука ничего не чувствовал.

Он не знал, сколько пробыл в нокауте. Но когда очнулся, его тут же вырвало — прямо на яркий синтетический ковер. Поднял голову и увидел сидящего напротив себя человека, одетого в бордовые бархатные штаны и тончайшего полотна цветную сорочку. На пальце сидящего был тяжелый золотой перстень, увенчанный невероятных размеров рубином.

Голова Луки стала проясняться, и он исподволь почувствовал присутствие где-то неподалеку Большого Золота. Нет, флюиды исходили не от безвкусного перстня с рубином. Рядом было что то посерьезнее…

Человек, сидящий напротив, перевел взгляд с Луки на Гогу и приказал ему негромко, но твердо:

— На колени!

— Я-то при чем? — побагровев, отозвался Гога. — Гляди, как он мне по роже звезданул! Зачем ему только Мальчик, сучонок, плоскогубцы оставил…

Лука, не до конца еще пришедший в себя, молча созерцал эту невероятную сцену.

— На колени, я сказал! И ползи сюда…

В это трудно было поверить, но верзила Гога опустился на четвереньки и пополз к странному повелителю.

И повелитель, как бы стряхивая с ноги своей дерьмо, двинул темно-коричневой замшевой туфлей прямо Гоге в челюсть. Громила тяжело валился на бок.

— Не притворяйся, — пристыдил его ударивший. — Чтобы тебя отключить, это надо тетю лошадь сюда позвать и ее левую заднюю ногу.

Лука почувствовал себя заметно лучше.

— Он Барана кончил… — проговорил, поднимаясь, Гога.

— Потому что тот был баран! — ответил человек с перстнем презрительно. — Это каким же надо быть идиотом, чтобы тебя замочил вот такой вот… чмырь! Твоего Барана просто жизнь отбраковала, понял?

Гога молчал, разглядывая свои грязные кулаки.

— Ладно. Побазарили — хватит. За товарища заступился — похвально. Но больше бить не смей, это тебе не Мальчик говорит, а я. А насчет напарника не расстраивайся — подберу.

Гога тяжело вздохнул, но промолчал.

— А сейчас поедешь на Новый Арбат, в «Метлу». Покажешь пушку. — Человек с перстнем вынул пистолет, отобранный у Луки. — Оттуда сразу позвонишь мне. Доложишь, чего они тебе там скажут: Птицына эта вещь или нет…

— Заделают меня там… — покачал головой Гога. — Толик, будь человеком, пусть Мальчик сгоняет…

— А не надо было пулять в кого попало, не глядя.

— Разборка есть разборка. Барана тогда тоже задели, ты же знаешь…

— А теперь скажешь им, что Барану — конец. И кончим на этом. Не за то я тебе плачу два куска зелеными, чтоб спорил!

И Гога понуро поплелся к двери. Мальчик, стоявший в стороне, бросил ему связку автомобильных ключей, Гога машинально поймал их огромной своей пятерней.

— А что с этим делать? — спросил Мальчик у того, кто, по всей вероятности, был здесь главным и кого Гога называл Толиком.

— Не до него мне сейчас. Запри пока.

* * *

Мальчик привел его в тесную продолговатую комнату с небольшим окном на торцевой стене. Под окном стоял письменный стол, что казалось странным, если принять эту комнату за камеру. Рядом диван — небольшой, похожий на домашний.

Лука по-прежнему чувствовал золото, он гляделся вокруг, прежде чем сделать шаг к дивану.

— Слушай сюда, мразь, — начал Мальчик с привычной для него любезностью, — будешь тут сидеть, пока не позовут.

Лука стоял, опустив голову, чтобы не выдать своей ненависти к этому человеко-примату. И еще он был поглощен ощущением близкого золота.

— Ты понял, что говорю? Врубился?

— Н-да…

— В помещении все на электричестве. Смотри, дотронешься до занавески… — Мальчик прикоснулся к плотной шторе — раздался противный прерывистый писк, как у современных электронных будильников. — Понял, сука?

Лука кивнул.

— Подходишь к окну или двери — сразу сигнал. И тогда жди меня с плоскогубцами…

Наконец он ушел, дверь закрылась. А она была добротная, прочная. Впрочем, Лука и не собирался бежать. На это у него сейчас не было ни сил, ни смелости.

Который теперь час? Лука бросил взгляд на свой грошовый китайский хронометр, который, по-видимому, остановился еще там, на улице Лестева, когда Гога проводил «силовое задержание». Пожалуй, уже часа два или три ночи. Лука поднялся с дивана, оглядел дверь. В электронную систему, гарантированную Мальчиком, он верил слабо. Пищало как-то уж очень подозрительно. И скорее всего не от шторы, а из кармана у Мальчика. А вот то, что Мальчик сейчас поглядывал за ним, не исключено. Россия, она и на стадии мафии Россия: без мудреных телекамер обойдется, когда есть дырки и щелочки для подглядки.

Лука подошел к двери, прислушался. Было тихо. Подозрительных отверстий он тоже не заметил. Хотел было приблизиться к окну. Посмотреть — может, удастся угадать район. Хотя, если бы удалось вырваться, он бы сообразил, куда бежать в родном городе. Что-то как будто у него начало складываться в уме. Но мешало присутствие золота. Крепкий дух его мешал вспоминать, соображать, думать.

Что-то настойчиво свербило в его мозгу, какая-то мысль, какое-то воспоминание приближалось к его сознанию и тут же удалялось. Мешало золото. Что-то ему вспомнить нужно, что-то важное. Во-первых, ему очень важно узнать, куда он попал, где находится. А во-вторых, во-вторых… Нет, Лука никак не мог сосредоточиться и осознать что-то важное. Предельным усилием воли он вернул свою память назад, к разговору с этим странным Толиком. Отправив куда-то Гогу, тот окинул Луку оценивающим взглядом и сказал:

— Хоть мне это и не очень нужно, все же представься. Как зовут тебя, фамилия?

— Лучков Лука Васильевич…

И тут Толик произнес эту странную фразу:

— Ну, в общем-то я это и без тебя понял…И что-то тогда сразу же поразило Луку, что-то необычное. Но что же, что? Лука спохватился: надо отключить прибор. Когда этот зверюга двинул его по животу, аппарат включился. Обычно необходимо три нажатия, чтобы включить его. Сейчас хватило одного — такой силы оказался удар. Теперь надо все отключить, это позволит спокойно думать. Как говорится, не было счастья… Он получил нокаут, зато знает теперь, что здесь есть тайник, клад. А может быть, все лежит просто в сейфе? Нет, Луке почему-то не верилось, что слитки золота или золотые монеты будут держать в сейфе. Доллары — еще куда ни шло.

Не сразу решился Лука отключить приборчик, помня о депрессии. Он был в смятении и призывал на помощь всю свою волю. Вы когда-нибудь делали себе харакири? Нет? Значит, не представляете, в каком состоянии находился в эти минуты Лука.

Он нажал наконец на кнопку, затаившуюся в его плоти. Запах исчез. Тучи на небосводе его разума расползались. Сверкнула первая звезда. И никакой депрессии. Лука удивился: неужели и это преодолел? Значит, я сильный…

Но уже в следующую минуту все изменилось. «Господи, как все плохо! — Лука схватился за голову. — Как все безнадежно и плохо!» Нервы и чувства не подчинялись ему, выли, точно свора замерзших мартовских кошек. С ужасом увидел он, сколько непотребного натворил за эти несколько дней и особенно — в последний день. Он убил человека! Хладнокровно ждал в прихожей, чтобы выстрелить. Ему стало отвратительно разговаривать с самим собой, даже быть рядом. Но что ему оставалось? Треснуться головой о стену? Затравленная, таявшая, как шагреневая кожа, воля его металась и твердила одно и то же: «Таблетки! Если бы были таблетки! Выпил — и спать…» Но таблеток не было. И негде было их добыть.

Ему стало совсем невмоготу, и он выдернул из брюк ремень. Он ненавидел себя. Теперь оставалось найти поскорее способ, чтобы покончить с окопавшимся в нем подонком, а значит — с самим собой. Лучше всего привязать ремень к трубе центрального отопления. Справа от окна она делает изгиб. Лука встал на стул, потянулся к трубе. И тут распахнулась дверь. Лука обернулся и, не удержав равновесия, свалился со стула.

Приподняв голову, он увидел перед собой ноги в узких брючках и понял, что перед ним Мальчик. Машинально прикрывая руками голову, Лука успел уклониться от удара. Темно-вишневая штиблета с твердым рантом скользнула едва ли не в сантиметре от подбородка.

— Ты что же это делаешь, мразь? — осведомился Мальчик в обычной своей тональности и вырвал ремень.

— Да-ай! — Лука разрыдался, словно школьник. — Я повеситься хочу. Не могу больше-е…

— На! — Цыплячьей своей ручонкой Мальчик полоснул его по лицу. Пощечина эта была ощутима разве что для мухи, но Лука отшатнулся к дивану, сел, закрыв лицо руками.

— Нюня! — Мальчик вынул из тумбочки, стоящей рядом с диваном, плед, набросил на пленника. Поступок, скажем прямо, невероятный для этого карликового бандита, но и он имел объяснение. Мальчику было лестно, что его удар, что называется, свалил с ног этого, не сказать, чтобы хилого, человека.

Лука не слышал, как Мальчик вышел, заперев за собой дверь. Безысходная горечь душила его. Да еще эти слезы! В последний раз он плакал во втором классе — из-за несправедливой двойки… Все его мысли сейчас сводились к одному: жизнь уже непоправима!

Трудно сказать, что освободило его от мук. Может быть, провидение. Он неожиданно уснул. Крепко, не видя снов.

* * *

А Толик-Артист заснуть не мог. Половина третьего, а ему все не спалось. В постели была особенно заметна его субтильность — кровать просторна, как платформа. А гидроматрац с подогревом делал ее уютной и удобной — никакой бабы не надо. Упади и не шевелись — сразу станет комфортно и хорошо. Но ему не спалось, и он нажал на кнопку звонка. Потом, помедлив некоторое время, вдавил на панели другую кнопку. Бронированные двери его апартаментов раздвинулись, вошел Мальчик. Толик сделал жест, подзывая его ближе, и Мальчик на ходу, точно боясь, что его остановят, начал рассказывать про ремень, про пленника и про бабью его истерику.

— Ну, пришлось врезать ему разок, сам понимаешь…

— Чем?

— Как это чем? У меня кулаки неплохо работают!

Толик простосердечно улыбнулся. Он вообще был нетипичным руководителем группировки. Типичные — это, как правило, шкафы, наподобие новопреставившегося Барана. Кстати сказать, и дела Толика были необычны. Но об этом позднее…

Человека-обезьянку этого Толик держал при себе не сказать чтобы за ум или необыкновенную проницательность. Качества эти в Мальчике были сильно преувеличены — уж не им ли самим? Артист мог позволить себе нанять человека любой проницательности, любой остроты ума, дело только в цене. Мальчика он держал за то, что тот был слабее даже его, дохлее и мельче. Разумеется, в его теперешнем положении Толик вообще никого не боялся и не было нужды демонстрировать ему свою физическую кондицию. Для этого у него было специальное подразделение достаточно сильных исполнителей. Очень льстило Толику, что всегда есть под рукой некая ящерица, которую он может раздавить лично, без применения наемников. Таким образом, Мальчик был у него одновременно и как бы мальчиком для битья и кем-то вроде Меншикова. И денщик и первый министр. Считалось, что Мальчик ему беззаветно предан.

— Ладно, пошел на место, — сказал Толик голосом хозяина, отсылающего к порогу своего сеттера. — Не могу представить, как это он рыдает…

— Обмочил штаны, испугался, что опять допрашивать начну.

— Ладно, отвали. И не спи, сучонок! Нам еще должен Гога отзвонить…

* * *

Лучков… Забавно все-таки! Толик узнал его сразу. Глазам своим не поверил, даже переспросил имя. Говорят, гора с горой не сходятся, а человек с человеком могут вполне. Хотя в чудовищном московском муравейнике горе с горой, пожалуй, естественней встретиться, чем людям. Однако это не касается тех, кто занимается чем-то одинаковым или похожим. Скажем, два литератора непременно столкнутся в писательском клубе ЦДЛ, в издательстве или в Доме творчества.

Но Толик-Артист занимался далеко не литературой. Он подготавливал и совершал преступления. И если он встретился с Лучковым, получается… Нет, как-то не верилось; что они из одного котла хлебали. Что этот недотепа занимался чем-то… достойным.

Читатель, вероятно, уже догадался, что ставший в некоторых кругах знаменитым Толик-Артист — не кто иной, как бывший одноклассник Луки. Тот, что умел находить шарик по запаху. Турукин была его фамилия.

«Лучков, Лучков… — размышлял Артист, — неужели правда, что он стал «деловым?» Покинул позорный клан «мужиков» — если пользоваться лагерной терминологией — и перешел в более уважаемое сословие. Не верилось в это Артисту. Но тогда почему они встретились? И сколько ни думал он, все его мысли сходились на том, что все это — лишь нелепое совпадение и Лука говорил на допросе правду. Случайно увидел, как Федя Птица, человек в их мире авторитетный, в законе, скидывал в урну пушку и кошелек с рыжавьем. Впрочем, Толик не любил подобной терминологии. Толком теперь ее никто не знал. А новое поколение подпускало в свой идиотский жаргон для пижонства, для понта. «Н-да… и чего же теперь с ним делать, с этим однокашником?»

В бронированную дверь позвонили.

— Ты? — спросил Артист в переговорное устройство.

— Володя-Француз звонит…

Это был человек, в лагерь которого Толик отправил Гогу.

— Хорошо… — Артист поднял трубку радиотелефона. — Рад тебя слышать, Француз!..

Поговаривали, что в жилах Француза в самом деле текла французская кровь, что было довольно сомнительно. Но дом под Парижем он себе откупил — это точно.

— Ты зачем своего дебила прислал? — спросил Француз. — Хочешь его поучить? Это что — мне подарок?

Как мы уже знаем, Гога и покойный Баран кое в чем провинились перед людьми Француза.

— Нет-нет, Вольдемар! Отпусти его, пожалуйста.

— Тогда я «игрушку» себе оставлю. Это что — действительно Федино?..

— Феде оно теперь долго не понадобится. Дай-ка мне моего… дебила.

Через несколько секунд в трубке послышалось:

— У телефона!

— Тоже мне — оперуполномоченный! Понял, надеюсь, что я тебе сейчас шкуру спас?

Толик был истинный лицедей и режиссер одновременно. Сначала послал за провинность Гогу к врагам, а теперь якобы спасал. Отдавать его в лапы французовских парней не было оснований. Гога хоть туповат, но исполнителен. И, пожалуй, он-то больше, чем кто-нибудь, был предан своему хозяину.

Гога молчал, выражая тем самым главарю свою покорную благодарность.

— Езжай к себе на хату. Завтра свободен… «Пускай попьет, помянет корешка…» — подумал Голик, кладя трубку. Он был чувствителен и снисходителен к чувствам других.