Везунчик

— Вот теперь поподробнее, Михалыч, что там за друг такой? Любишь ты на ночь сказки рассказывать. Сколь раз я уже под твоё мурчание засыпал…

— Нашёл, тоже мне, котяру — Баюна… А ещё сказочника на ночь. Ну да ладно, коль спросил, расскажу свои соображения на этот счёт. Везунчик, не спишь? Тебя ведь касается…

— Нет, — Артём перевернулся набок, упёрся рукой в голову и принялся слушать.

— Вот, значит, что я по этому поводу думаю. Слыхали когда сказания разные про чертей и прочую нечистую силу? В деревнях‑то частенько люди об этом гутарят.

— О! Дак конечно! Сколько уже наслушался побасёнок разных! — вдруг громко произнёс Сиплый.

— Да не ори ты! Помолчи, Стёп. Слушать взялся? Так слушай! Подобное принято рассказывать в пол уха, а то и шёпотом. А ты сразу в крик. Сразу видать, что не касалось тебя это никогда. А я вот знаю, что дед мой, когда мальцом ещё был, выжил благодаря такому существу. Он меня, малого, часто на колени сажал и сказки разные рассказывал. Ох, и любили мы детворой его слушать. И главное — знал он историй этих уйму! Слушать — не наслушаешься! Все уж, кто где, привалившись, дремлют, а он махорку потихоньку смолит. Да беседу ведёт… — Квашня на время замолк.

— Михалыч! Уснул, чё ли? — не выдержал первым Сиплый, нарушив громким шёпотом тишину ночи и заставив начавшего новую песню сверчка притаиться вновь.

— Да погодь ты! Дай с мыслями собраться… Не барагозь. Везунчик, не спишь?

— Нет, нет! — Артёма всё больше увлекала своеобразность говора Квашни. К тому же он действительно заинтересовался загадочной историей, которую собирался рассказать сталкер.

— Ну, так слушайте дальше. Детвора‑то, она же во всякие дыры вечно лезет. Только дай нос куда сунуть… А времена неспокойные были. Война гражданская шла. И сам чёрт не разберёт, кто за кого воюет. Брат на брата шёл, сын на отца. Смертоубийство, да и только… Семьями в отместку порой вырезали друг дружку. Вот домов‑то и пустовало много по окраинам сёл… В той деревне, где дед мой родился, мельница старая на отшибе, возле речки, стояла. Много прошло с той поры, как мужик один взялся за дело, руки‑то, видать, из того места росли, из которого должны. Построил её на совесть да начал зерно молоть. Людишки посмотрели на это и понемногу потянулись к нему с просьбами. Чтобы, значит, и им тоже намолол. И чем дальше, тем больше. И, говорят, работу он делал на совесть. Мука отменного качества, народ рад. Печёт хлеб да сдобу разную. Так постепенно хозяин во вкус вошёл, что прибыль пошла. Поднакопил деньжат да лавку построил в центре села, начал ещё и приторговывать. Работников нанял. Люди тоже вздохнули, легче стало, какие — никакие деньжата и им перепадать начали. Словом, производство процветающее, никто в накладе не оставался. Казалось бы, что не жить и не радоваться? А тут Советская власть пришла. Перевернула всё с ног на голову. Колхозы образовывать начали. В стаи, значит, сбиваться, чтобы других от работы отвлекать…

— Ага! Я даже анекдот один знаю про это! — Сиплый опять перебил Квашню. — Один мужик говорит: «У нас колхоз — миллионер»! Другой его спрашивает: «Такой богатый»? А тот отвечает: «Да не! Несколько миллионов государству должен»!

В темноте раздался приглушённый смешок Степана.

— Так мне рассказывать или нет?! Или тебя слушать будем? — вскипел Квашня.

— Всё, всё, Михалыч, умолкаю…

— Вот блин, с мыслей только сбиваешь! На чём это я?.. А! Ну, народ‑то озлобился, голодные времена настали, везде смута да разбой. Кто с ружьём в деревню пришёл, тот и победитель. Корми его, народ, значица. Только этот нахлебник уйдёт, как другой лезет. И так — без передыху. А мужичку всё нипочём, работу делает, живёт припеваючи. Всех кормит, да и сам с семьёй с голоду не пухнет. Вот и озлобился народ колхозный, типа, мужичок для Советской власти, что кость в горле. Начали к нему разных «комиссаров» слать с проверками. Обвиняли, что от народа добро прячет. А он им: так сам нажил, своими, мол, руками… Но люди, они такие, пока самих лихо не коснётся — не успокоятся. Взялись угрожать. А потом и вовсе с колами прибежали к дому. А он тогда в отъезде был. В город товар возил, да для семьи гостинцы прикупить хотел. Только жена с детишками и пара домработников во дворе находились… Народ поорал для сугреву, а потом за колы и взялся. И ни дети плачущие не помогли, ни работники. Паренёк один, молодой совсем, беспризорщина. Его мужичок выходил, на ноги поставил. Да так тот и остался на мельнице. За хозяйством скотным у них присматривал. Вот он и встал поперёк толпы с вилами. По — хорошему просил людей уйти… В общем, забили колами и его, и жену мужика того насмерть. Хорошо, что детишек хоть пожалели, в живых оставили. А хозяин как вернулся да про это узнал, опечалился сильно. Любил он их, да уважал. Похоронил с почестями, чин по чину, а на берегу неделю из брёвен статуи строгал. Чтобы, значит, памятники сделать… Стоят ли они по сей день, не знаю. Но только вырубил так печально, что у народа при виде статуй этих волосы дыбом не только на голове вставали. Бояться начали мельницы, за три версты обходить. А мужичок не стал никому зла чинить. Решил, что Бог и сам всё видит да накажет виновных. И судьбу дальнейшую решил не испытывать. Собрал скарб нехитрый, да детишек в повозку, с работниками рассчитался — с думами о будущем. Никого не обидел. И подался в земли вольные, на Урал. Где он осел — никому не ведомо. Да живут, поди, где‑то потомки его. Память о нём хранят. Как о таком не хранить?

Квашня опять помолчал немного и тяжело вздохнул.

— Не спите ещё, а то, чё я тут распинаться перед спящими буду… — после утвердительного ответа обоих слушателей, продолжил: — Но я отвлёкся. Для полноты разговора, так сказать. Так вот. Мельницу после этого все стороной обходить начали, а потом и слухи разные поползли по округе. Мол, нечистая сила в доме завелась. То корова чья забредёт да сгинет. Только рога и копыта находят хозяева. То баба какая по воду или бельишко постирать к реке спустится, да чуток ближе подойдёт, чем можно. А позже на сносях оказывается. И ребёнок рождается нисколько на муженька ейного не похожим. Как правило, ярко — рыжим. А тот паренёк, что у мельника‑то работал да от рук народа погиб, именно рыжим и был. Не знаю уж, может, и правда в том есть, да только у деда моего шевелюра как раз огненным цветом пылала. И главное — до этого в роду ни одного «солнцем помеченного» не встречалось. Вот в чём соль. А позже случилось с ним то, что довелось ему мальцом на мельнице этой побывать. Сами же знаете, как пацаны могут: «Слабо?», а мы перед другими‑то все герои. Побахвалишься, а отступать, вроде, нельзя. Слово дал. Не знаю я точно, как дед на мельнице оказался, но то, что он там был — факт. Пошёл прямо, ребятня сзади улюлюкает, а ему, вроде как, хоть бы хны. Только за забором скрылся, так и душа в пятки ушла. Идёт, ноги подкашиваются, вот — вот упадёт. Но гордость не даёт назад повернуть. Так на мельницу и забрался. А там сгнило уже всё, вот он и попал, провалившись на досках застарелых, в водоворот речной. Думал, что уже на том свете гостит. А только сила его какая‑то из воды вытащила да обратно в дом затянула. В себя пришёл, глядит: стоят перед ним два силуэта — женский и мужской. И оба улыбаются, словно говорят, живи, мол, долго и счастливо. А потом вот так же в воздухе и растворились… А дед, он до девяноста лет дожил. Четверых сыновей и двух дочерей на ноги поднял, да нас, внуков, почти два десятка ублажал. Так ведь и правнуков сколько… Сейчас и сказать трудно. Раскидала родню жизнь по миру. Не со всеми связи остались…

После небольшой паузы первым не выдержал Сиплый:

— Так при чём же здесь дедок‑то наш, а, Михалыч?

— Да погодь ты, не закончил я ещё! Старики много чего в своё время рассказывали. Вот и слышал я такую вещь, что неспроста это всё. А уж про домовых и кикимор разных сколько слухов ходит даже в наше время… Будто души это бывших жильцов неупокоённые. Они при домах остаются, в которых жили когда‑то. Всё ищут, где же в своё время упустили что‑то важное. Не успели, значит, при жизни чего доделать. За хозяйством глядят, да детей растить помогают. Каждый, конечно, на свой макар. Им же кажется, что всё правильно делают. Да со временем от реальности сильно отстают, вот и выходит у них не всегда и всё гладко. От этого и разговоры идут о том, что злые они, людям, мол, вред наносят. Полтергейстами кто обзывает, а кто и силой нечистой. Ну, тебе, Стёпа, про полтергейстов рассказывать не надо. Ты их и воочию видел в Зоне. Мы, правда, и сейчас вроде как в Зоне находимся. Так что я не удивляюсь, если дедок этот — какой‑нибудь предок Везунчика. Пробудила его Зона своей мистикой да аномальной активностью, как иное к жизни возвращает на свой лад. Зомби да полтергейсты тому примером. Встретил‑то парень его аккурат возле дома горящего… А раз дома не стало, значит, и у домового его тоже больше нет. Начал он, видно, цель себе новую искать, а рядом как раз Везунчик и оказался. Так вот теперь он парня, похоже, и охраняет от бед. И пока своего не добьётся, не успокоится. Да — а-а… Не зря к тебе сразу эта погоняла пристала. Редкостная точность. Ты же сам видел, как он нам с трубой помог. А то бы точно убился кто‑нибудь, пока на верхотуру лез. Ну, ладно, побалакали и будет. Пора и честь знать. Сегодня денёк нелёгкий выдался, а завтра может ещё хуже быть. С Зоной шутить нельзя. Сил много надо. Давайте спать. Утро вечера мудренее. Поутру и решим, что дальше делать. Думаю, до новых границ Её нам недолго идти осталось. А там, глядишь, всё и образумится. Спокойной ночи вам, да и тебе, Нафаня, не хворать. Тоже, поди, силёнок‑то поистратил… Я там тебе внизу кусок хлеба с салом в уголке приложил… Да в кружке горилки малость оставил… Не обессудь, ежели чё… Голос Квашни звучал всё тише, пока не перешёл в невнятное бормотание, а затем послышалось его размеренное, с присвистом, дыхание. А на Артёма вдруг накатило. Нафаня! Тот самый Нафаня, о котором ему с детства рассказывала бабушка Анна! Вот ведь, как может повернуться жизнь. В ней даже добрая сказка на ночь может оказаться самой, что ни на есть, настоящей реальностью… Только вот бабушки Анны больше нет на свете… В горле Артёма встал тугой комок горечи утраты, по щекам побежали слёзы, но сил на переживания больше не осталось. В дальнем углу чердака опять начал свою колыбельную песню сверчок. Сознание медленно терялось где‑то в бескрайних уголках Морфеева царства, унося вдаль переживания прошедшего дня, беззаботное детство, улыбающееся лицо Нафани и приятную сладость рассказанных на ночь сказок. Наступало забвение, опутанное мраком ночи, а впереди уже брезжил далёкий рассвет предстоящего дня. Лёгкого ли? Кто знает. Только ночь, на дальнем берегу которой этот день постепенно начинал зарождаться.

Глава 4. РАДИ ДРУЖБЫ

— Так я и говорю, что без стрельбы опять не обойдётся. Они — вон, видишь, ходят кругами и морды вверх задирают. Принюхиваются.

— Да эти — что… Вот тушканы, те вообще вездесущие. Снуют по всей поляне. Я за ними с израни наблюдаю. Они уж какую‑то зверюшку разодрали в клочья. То ли заяц был, то ли косуля. Я заметить толком не успел. Быстро всё произошло. Они же после гона голодные до ужаса. Бросаются на всё, что движется. Я раз даже видел, как ветку на дереве сломало порывом ветра, а потом понесло по полю. Так тушкан один, словно она живая была, бросился на неё и рвал зубами до той поры, пока одни ошмётки не остались…

— Это они вокруг гиганта суетятся. Слышь, иногда орать начинает, и земля вздрагивает? Он по опушке бродит, а эта мелюзга его достаёт время от времени. Вот он и топать начинает… Что делать‑то будем? Идти ведь надо. Долго высидеть не сможем. Зверьё вскоре контролёра суетой привлечёт, тогда точно пиши — пропало. С этим вряд ли справимся. Будем потом в его свите первыми скрипками… а, Михалыч?

Разговор двух сталкеров вывел Артёма из состояния сна. Он повернулся на бок, открыл глаза, потянулся и увидел, что Квашня с Сиплым встревоженно разглядывают улицу в слуховое окно чердачного помещения.

— Доброе утро. Что произошло?

— И тебе не хворать, да не кашлять, — Степан на мгновение повернулся к парню и тут же вернул своё внимание происходящему наружи. — Да, видишь ли, проблемы у нас. Пока спали, зверьё понабежало и вокруг дома кружит теперь. А нам в дорогу пора. Вот и думаем, как теперь поступить. Патронов у нас маловато. Можем не отбиться. А до ближайшего схрона ещё добрых пара километров. Кто ж думал, что так всё выйдет? Возле дома только сумасшедший большой склад боезапаса держит. Органы, опять же, шерстят да вынюхивают. Времена‑то неспокойные нынче, всяк защитными средствами пытается обзавестись. Для обороны, значит. Зона же рядом, а Она в любой момент может расширить свои владения. От, как в этот раз… Да чего я тебе всё это рассказываю? Ты и сам уже на своей шкуре испробовал, каково это — без оружия супротив мутантов идти… Вот и делаем схроны подальше от дома, чтобы никто не нашёл. А сейчас нам, кровь из носу, надо до патронов добраться.

Квашня тем временем, взявшись за свисающую верёвку, скользнул по ней вниз. Оттуда сразу же раздался его голос:

— А — а-а! А вы говорите: сказки! Угощение моё друг Везунчиков принял! Нету, значит, ничего. Да и на здоровье, коли хороший человек…

— А может, это мыши? Их здесь должно быть навалом.

— Ты ещё поучи меня старого! От мышей на полу катышки остаются, они же клозеты себе не устраивают… Где поел, там, значит, и сходил по нужде… Зона‑то, Она вниманию к разным мелочам учит. Та — а-ак, а вот и подпол. Я ведь вчера его обследовать не успел с этой трубой…

Внизу послышался скрип и лёгкие стуки.

— Ну, чё там, Михалыч? — Сиплый всё ещё внимательно смотрел на улицу. — Чё творишь‑то?

— Да крышки нет. Просто доски вставлены. Давненько, видать, сюда никто не лазил. Подогнаны плотно, еле выдернул. Ножом пришлось цеплять. А глубоко! И сырости не видать, нету, значит, здесь близких грунтовых вод… Сейчас погляжу, что к чему, — голос Квашни звучал всё приглушённее. Стало ясно, что он постепенно спускается в подземелье. — Ящики какие‑то… О — о-о! Братцы, живём! Тушняк и два цинка патронов! Охренеть! От же счастье привалило! Кто‑то, видать, на чёрный день припас. Ну, а теперь нам в самую тютельку сгодится! Ба! Мужики, ещё гранаты есть! С десяток. Эй! Везунчик! И автомат тебе нашёлся. Коротыш, правда. Ствол, что твоё «хозяйство» между ног. Хе — хе — хе! И даже короче… Так что спускайтесь в дом, примите товар из преисподней на Свет белый… Да и поесть не мешало бы. В животе бормочет так, что революция отдыхает! Только печь больше топить не будем. Нечего зверьё к столу звать. Пусть себе там друг дружкой потихоньку закусывают…

Артём со Степаном спустились вниз и забрали у Квашни передаваемые им из подпола вещи. На полу разместилось четыре самодельно сколоченных ящика. Помимо перечисленных предметов, нашёлся ещё внушительный набор медикаментов, консервированные хлебные галеты немецкого производства и несколько защитных масок. Но больше всего Артёма поразили четыре странных, переливающихся предмета, находящиеся в прозрачных пластиковых упаковках.

— А что это… — начал было он, но был прерван восклицанием Сиплого:

— Глянь‑ка, Михалыч! Да это же целое состояние! Один только «Барбарис» чего стоит… Миллиона на два, этих… как их… евро! А ещё «Золотая рыбка», «Мамины бусы» и «Колобок»!

— Чего говоришь? — в проёме лаза появилось испачканное глиной лицо немолодого сталкера.

— Арты, говорю. И все большой ценности. Не иначе, кто‑то заныкал ненадолго. За таким богатством обычно быстро возвращаются. А тут не меньше месяца прошло, если судить по вчерашнему слою пыли. Должно, с хозяином случилось непредвиденное, иначе вернулся бы уже да забрал.

— Ну, дак сам знаешь: в Зоне сёдня жив, а завтра по тебе уже тризну заочно поют… Не повезло, видать, хозяину‑то…

— А что такое «арты»? — Артём во все глаза глядел на странные предметы.

— Арты, говоришь, что такое? — недоумённо переспросил Квашня, уже вылезший из подпола и отряхивающийся от жёлтых глиняных пятен и паутины. — Разве не слыхал никогда про Зоновский эксклюзив? Ну, ты даёшь, Везунчик. Чем же ты в жизни интересовался, кроме девки своей и работы? Неужто даже новостей никогда не слыхал, да не видал? Об этом же на каждом углу нынче только и талдычат. И про то, что приносят они не только вред, но больше пользы. Вот взять, к примеру, «Барбарис». Он же, порой, организм, которому жизни‑то на вздох осталось, за короткое время может чуть не с того света вернуть обратно. Причём так, что забудешь о болячках своих прошлых, даже как звать их… А ещё он умеет хозяина своего от ударов и пуль сберегать, ежели в ячею на поясе комбеза положить. Выстрелит кто в тебя метров со ста, а он пулю в сторону и отклонит. Поэтому и ценится так сильно. Так что не всё в ней, в Зоне, чернь… Есть и необъяснимая щедрость для живых организмов. Вот тебе ещё одно доказательство того, что не всё в жизни сказки…

От слов Квашни изумление Артёма достигло предела. А ещё его смутила собственная неосведомлённость в элементарных вещах последнего времени. Ведь про Зону и артефакты говорилось почти в каждой информационной передаче, о них рассказывали почти все печатные издания, от газет — до журналов и книг. Как много было им упущено! Решив, что пора заполнить пробелы в знаниях, за завтраком он попросил Квашню и Сиплого вкратце рассказать ему о Зоне.

— Вкратце, говоришь? Тут кратко и не поведаешь… Ну, да ладно, попробую, — в глазах Квашни мелькнула искра заинтересованности. — А что, не сталкером ли решил стать? Хе — хе! Нет, не думаю. Вижу ясно: не твоё это. Ты — человек интеллигентный, для столь чёрной действительности не предназначенный. Но знать положено всё, хотя бы понемногу. Поэтому попробую кратко… Значит, случилось это в 2006 году, аккурат через двадцать лет после аварии на ЧАЭС. Внезапно пронёсся по всей закрытой территории сильный катаклизм. Народу полегло — тьма! Почитай все, кто там в этот момент был. И учёных голов, и зевак толпы на экскурсиях разных, и военных, которые пытались следить за порядком. Кого только не было. В один присест никого и не стало. Наверное, больше погибло, чем во времена самой Аварии. До сих пор никто не знает, отчего это произошло. Кто на ошибки учёных вину валит, кто на неправильные действия военных да руководства. А иные и до инопланетного вмешательства добрались. Якобы, в Саркофаг реактора попал метеорит или корабль зелёных человечков и повлиял на ход событий. Кто сейчас скажет?.. Да только и появилась тогда Зона, а в ней и всё, что на сию минуту вокруг нас происходит. Времени‑то уже много прошло с той поры, почитай — десять лет без малого. Воды утекло — пропасть! Уже и сталкеры не те стали, что поначалу. Мы ж тогда крадучись, да втихомолку. А сейчас — чуть не строем и с песнями ходят. Всё на «ура!» пытаются Её покорить. Крутизну из себя строят. Да только Ей до лампочки вся наша бравада. Она как была злой и неприступной, так и есть. Не жалеет никого. Подкинет сюрпризец сладенький, типа этих вот артов, а потом большую часть охотников за ними — в могилу прямиком. Мало того, ещё и бродить нежитью отправит по своим просторам, оставив душу неупокоённой. Сколь зомбяков по Ней скитается без цели, пугая живых и увеличивая количество незавершённых дел на этой земле… Так что — зло Она. И уничтожить бы Её, да не нашлось ещё такого героя, чтобы справиться мог. Сколь сталкеров уже в самое сердце Её рвалось. И ведь, говорят, доходили иные, да только не видал их более никто. А ежели и видал, то лишь в облике призрачном, вот как Нафаня твой. И чем больше народа к центру стремится, тем больше легенд сталкерских с каждым разом возникает. А легенда — это уже и не жизнь вовсе, а, как ты сказал? Сказки одни…

— Михалыч… — Сиплый сидел рядом с Артёмом. Рот его был раскрыт от удивления не меньше, чем у впервые слышавшего рассказ о Зоне парня, — так тебе же оратором надо было быть! Ты же философом родился на свет. Аж у меня уши в трубочку заворачиваются понемногу…

— Брось, Стёпа, какой там ораторий! Давно уже мысли эти в голове крутятся. Вот хотите честно, мужики? Была б моя воля, я бы так и сделал: пошёл бы к Монолиту да раздолбал его к лешему в пух и прах! — Квашня зло плюнул на пол, но, сразу спохватившись, вскочил и затёр плевок ногой. — Прости, Нафаня, не специально. Нервишки, вишь, как шалят?

— Ты это о чём, Михалыч? — не понял Сиплый.

— Дак сам посуди, у Нафани‑то сейчас своего дома нет. Сгорел, вроде. А мы с вами в доме находимся. Раз ничего плохого не произошло, значит, он с хозяином здешним договорился полюбовно. И это его дом теперь. Хоть и на время. Вишь, как вчера порядок‑то наводил? Пылюку из хаты — прочь, ведро с трубы — нафиг! Хе — хе — хе! А может, здесь у него подруга живёт? Тоже, небось, ночку красиво провёл… Спасибо Везунчику. Щас, поди, отсыпается после бурного романа…

Вся троица весело засмеялась.

— Ну, а дальше‑то что, Михалыч? — спросил заинтересованно Сиплый после полученной дозы юмора.

— Да, — вставил слово Артём. — А что такое Монолит?

— А чё дальше? Дальше — больше… Монолит, говоришь? Вот это и есть самая главная загадка и легенда Зоны. Рассказывают, будто в Саркофаге каменная глыба стоит, да светится вся. Может, и правда — это метеорит какой, а может, и человеческих рук дело. Кто знает?.. Да только сталкеры его ещё «Исполнителем желаний» кличут. Мол, кто до него дойдёт и желание ему своё выложит, у того оно обязательно сбывается. И все считают, что именно он является самой серединкой, на которой жизнь Зоны держится. Это как у Кощея Бессмертного в сказках твоих, смерть — на конце иглы. Так и у Зоны — в Монолите заключена. Вот поэтому и говорю, что разнёс бы его ко всем чертям, будь на то моя воля…Только добраться туда ой как нелегко! И монстров толпы, и аномалий натыкано разных, и военные кордоны. А ещё, засели вблизи Саркофага сектанты одни… Много их там набралось! Они так и зовут себя — «Монолит», поклоняются камню этому, как боженьке, да охраняют его от глаза чужого. Как ни прискорбно, но мне со Стёпой туда не добраться вовек, — Квашня сделал небольшую паузу. Потом лукаво взглянул на Артёма и заключил: — Вот, может, ты бы дошёл со свитой своей? Ну, с Нафаней. Вишь, как он тебя бережёт? Глядишь, и с монстрами он бы договорился полюбовно… Хе — хе — хе! Да не боись, паря, шуткую я. Невозможное это дело — к Монолиту ходить. Даже для Нафани твоего погибельное. Ну, ладно. Хорош демагогию разводить! Хотели сказок? Вот и получили. Поели, что ль? Пора и в дорогу собираться. Давайте, манатки по торбам разместим да в путь.

Для выяснения обстановки Квашня выглянул ненадолго наружу и сразу отпрянул обратно. Перекрестился для порядка и, поманив за собой остальных, смело шагнул на улицу. Вопреки ожидаемому, рядом с домом зверья не оказалось. Только вдалеке, на опушке леса шла какая‑то возня, и были слышны визги и рычание.

— Я иду первым, Везунчик за мной, замыкает Стёпа, — выпалил сталкер скороговоркой и крадущимися шагами двинулся в противоположную от раздающихся звуков сторону.

— Михалыч, вот ты мне скажи: а за каким лядом мы в другую сторону попёрлись? — спросил недоумённо Сиплый.

— Так ведь не в лапы же монстрам прямиком идти! Когда сюда шли, я овражек один видел. Он как раз на юг поворачивает, в нужную для нас сторону. Вот по нему и пойдём. Нам сейчас, чем незаметнее двигаться будем, тем легче. Сам, Стёпа, посуди: коли нахрапом полезем, — голов потом не сносить. Поляжем все, почём зря. Так что, обойти попробуем. Чем чёрт не шутит… Глядишь, и живы останемся. Как‑то не особо хочется на последнем километре пути Богу душу отдавать.

— Резонно, — согласился напарник, — но, по — моему, сейчас куда ни сунься, всюду на зверьё напороться можно…

— А кто спорит? Оно, конечно, так. Только основная масса вперёд убежала — к границе, а те, что ещё по округе бродят, кучковаться начинают. Так, значит, легче добычу искать… Вот мы и попытаемся подальше от скопища быть. Ну, да ладно, не сбивайте меня с правильных мыслей. Лучше о чём‑нибудь отвлечённом и приятном сейчас поговорить. Везунчик, вот ты скажи: а девку твою как звать хоть?

— Олеся.

— О — о-о! Дивное имя в наших краях. Красивое… О — ле — ся… Слыхал песню‑то давнишнюю? Так и называется: «Олеся».

— Это где поётся: «Живёт в Белорусском полесье кудесница леса — Олеся», что ли, Михалыч?

— Ну да, она. Шибко нравилась мне раньше! А голоса какие в ансамбле пели… Это, Везунчик, у вас нынче: группы. Всё бы вам в стаи сбиваться… А были ан — сам — бли! И пели красиво, и музыка приятная была. А сейчас: «фанера». Слышь, Стёпа? Фа — не — ра! Хе — хе — хе! Это как можно так петь? Ставят лист фанеры перед собой и прокричать сквозь его пытаются, что ли?

Сиплый захохотал вполголоса. Артёма тоже насмешила фраза Квашни, и он начал хихикать в воротник комбинезона, низко наклонив голову.

— Чё смеётесь‑то, дурни? — сталкер придал лицу обиженное выражение. — Не, ну я понимаю: бумага, к примеру, или там, картон какой… А зачем через фанеру‑то орать?

— Не, Михалыч, — у Сиплого от смеха на глазах выступили слёзы, — это не та фанера, о которой ты думаешь. Просто сократили слово «фонограмма».

— Час от часу не легче! Чё за «фонограмма» такая? Это ещё через чего им, бедолагам, петь приходится? Поди, фанера потоньше будет? Сильны, заразы…

Артём не мог остановить накатившую смешинку и от напряжения, чтобы не захохотать во весь голос, громко всхлипывал, втягивая воздух через нос. А Сиплый, широко улыбаясь, попытался объяснить сталкеру:

— «Фонограмма», Михалыч, это магнитофонная запись песни. Певцы сначала её на плёнку записывают, а потом по сцене бегают с микрофоном и только рот открывают. Типа, поют. Удобно ведь: спел один раз, и больше напрягаться не надо. Публика рада, а тебе бабло в карман от продажи билетов сыплется. Обманка, словом. Вот и называют: «петь под фанеру».

— А — а-а! Вон оно чё! А я‑то, дурень, грешным делом думал: ничего себе лёгкие у нынешних певцов. Фанеру перешибают голосом… А коли свет погасят, то чё? Магнитофон‑то выключится сразу. Людям же видать будет, пел или не пел…

— Такое уже не раз было, да только всё равно продолжают. Они же помимо песен ещё и танцевать вздумали. А коли ногами дрыгаешь, так и петь неудобно, — голос срывается. А людям лишь бы повеселиться от души. Уже и внимания почти на это не обращают. Вот и называют концерты: «шоу».

— Что — у? Вот, как скажешь чего, хоть стой, хоть падай! И откуда ты, Стёпа, только слов‑то таких нахватался?

— Так ведь дочка занимается. Всё хочет поп — звездой быть. Почитай, каждый день диетой и «аэробикой» организм до истощения доводит…

— Тьфу, Стёпа, что за наклонности у тебя и дочки? Она, значит, будет по сцене скакать — попой вертеть, а мы её звездой называть должны? А петь кто будет, Пушкин?

Новый приступ смеха накатил на напарников.

— Да не «попой», Михалыч! М — м-м… Хотя, где‑то ты и прав. Девки же на сцене другим в умиление нынче задами вертят, хоть и голосов толком не имеют. А все их талантами называют… Хе — хе! Только слово «попса» — тоже сокращение, от «популярная музыка». Сейчас эстраду так называют. Когда для широкого круга, значит, поют…

— Ширпотреб это всё, вот чего я тебе, Стёпа, скажу! А на фермах нынче коров за титьки дёргать некому. У нас в селе доярок всего три осталось, и те уже в возрасте таком, что хоть сейчас на погост сноси… А молодёжь в город рвётся. Чтобы, значит, жизнь полегче была. Ну, да Бог им всем судья. Сами себе такую дорогу выбрали. Всякому своё.

— Михалыч, — робко начал Артём, боясь зацепить сталкера за живое, — скажите, а разве у Вас в селе никто не погиб?

— Это ты про село бабки твоей, что ли? Царство ей… А — а-а! Вот ты о чём. Так это не наше со Стёпой село. Не было там у нас никого родных. При нашем промысле запасной аэродром нужон. Чтобы, значит, поближе к Зоне, да без знакомых. Разговоров меньше и вопросов. Кто, зачем, да откуда… Мы же здесь себе дома старые накупили. Ну, якобы, для дачного участка. От города чтобы, типа, отдыхать… Наши настоящие дома далеко отсюда. А ты, наверное, грешным делом подумал, что мы бессердечные такие, да? Семьи погибли, а нам — хоть бы хны?

— Ну, да…

— Мы, парень, о семьях именно и думаем. Иначе, зачем бы лезли в Зону за товаром? Денег больших стоят Её побрякушки. Сам убедился уже. Вон, у Стёпы в рюкзаке, целое состояние на троих. Так что ты не переживай. У нас принято хабар поровну делить. Среди всех, значит. И тебя не обидим: дойдём до границы, сбагрим ценности, а денежки на троих поделим. Вот, считай теперь себя миллионером! Хе — хе — хе!

— А как Вы их продадите? Разве это не противозаконно? — до Артёма никак не доходило, что запрещённые вещи спокойно продаются и покупаются.

— Слышь‑ка, Везунчик, — не выдержал Сиплый, — ты, я смотрю, от жизни‑то реальной, и правда, шибко отстал! Или ты думаешь, что мы тут браконьерством или контрабандой какой занимаемся?

— Да погодь, Стёпа, — осадил напарника Квашня, — не наезжай на парня. Он, видать, и вправду впервые столкнулся с таким. Дико это ему… А тебе, Везунчик, скажу так. Я на собственном опыте знаю, а не понаслышке. Большинство артефактов людей чуть не с того света вынимает. Лечит, значит. Уж сколько народу с их помощью к жизни вернулось. Почитай, даже от рака, страшнее которого почти нет ничего, иные помогают. А это значит, что польза от них великая! Так чем же наша работа плоха, коли она людям добро несёт? Ты, конечно, скажешь, что это не работа… Тогда давай посмотрим с другой стороны. Вот представь себе: наняли нехорошие люди убийцу, чтобы, значит, мужичка одного со свету изжил. А он свою работу сделал на совесть. Убил «клиента», словом. Деньжищи получил за это. Вот ты мне и скажи: как его действия понимать? Работа или нет? Ты, конечно, скажешь опять, что не работа. Только ведь она разная бывает. С какой стороны посмотреть… А теперь представь, что у мужика того дочка любимая и единственная при смерти была. Махонькая ещё совсем. А мужик этот — ветеран различных действий боевых, герой, да все дела… А ведь государство, которое его в пекло событий отправляло и нуждалось в нём тогда, после того, как он инвалидом стал, да не мог больше свою работу тяжкую выполнять, ни капли совестью не грызлось. Забыло и не хотело вспоминать, когда он на задворках жизни оказался. И никто даже не желал думать, что теперь ребёнок его любимый, выросший без участия отца, в помощи нуждается… Так куда бедолаге податься? Какой выбор принять? Сохранить жизнь заказанному мужику или жизнь собственной дочки, коль неоткуда ему больше было деньги на лечение искать?.. Я, конечно, не оправдываю всех убийц, а особливо садистов или маньяков каких. Но такую ситуацию одобряю со всех сторон. Что молчишь, Везунчик? Растерялся? Вот она, парень, правда — матка. Завсегда своя‑то кровь ближе к телу бывает… Я уверен, ты тоже бы так поступил, когда б в подобной ситуации оказался. И ни о каком законе ты бы тогда совсем не вспомнил, раз государство само эти законы первым нарушает. Так что, работа бывает разной. Убийца, сантехник какой, или сталкер. У каждого своя дорога в жизни, свой выбор. А любую работу необходимо оплачивать, иначе, зачем же её тогда делать? Так что, деньгами этими брезговать брось! Ты их честно заслужил. Стёпу из беды вместе выручали? От собак вместе отбивались? Нафаня твой нам всем помогает? Вот, то‑то и оно!

* * *

Дальнейший путь к оврагу прошёл в почти полном безмолвии. Всех идущих одолевали невесёлые мысли. Каждый думал о своём. Только позади Артёма иногда чертыхался Сиплый, отвлекающийся от дороги на светящийся дисплей прибора. Отчего он часто оступался на небольших впадинах в земле или запинался о торчащие из травы корни деревьев. Чувствовалась близость болотистой местности. Пахло сыростью и тиной. А по земле, до высоты пояса человеческого тела стелилась слабая дымка рассеивающегося утреннего тумана. Артём поёжился, нервное напряжение и прохлада влажного воздуха заставили поднести руки к лицу и погреть ладони тёплым дыханием. Автомат, висящий на ремне, при этом движении соскользнул по руке с плеча до локтя и больно ударил раструбом ствола по коленке. Пришлось остановиться и потереть ушибленное место. Помня, что долгой заминки в движении делать нельзя, чтобы не потерять друг друга из вида, он хотел было пробежаться, пытаясь догнать ведущего. Но впереди уже показался спуск в лощину, а Квашня внезапно остановился и сам. Поэтому Артём, ускоривший шаг, едва опять не налетел ему на спину, но в этот раз успел вовремя среагировать и замер в двух шагах.

Всматриваясь в полупрозрачную пелену тумана, сталкер тихо произнёс:

— Пойдём пока по верху левого склона. Внизу аномалий несколько притаилось, чую я… Стёпа, глянь‑ка на приборчик свой. Чё там кажет?

— Штук восемь, Михалыч. Плотняком сидят. А справа ещё пара «Каруселей» за осинами. Грибочки, блин. Сказал бы я, какие «осиновики»… Сколько с тобой хожу, никак привыкнуть не могу к твоему чутью. Как это у тебя получается так дивно?

— Это, Стёп, не сразу началось. А в аккурат после того злополучного попадания в «Трамплин». Вот, как наваждение, вдруг «бац» по башке, типа — мало что ли поломался весь тогда? Хе — хе! Правильно говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Только не советую никому так пробовать. Мне тогда повезло, а другому жизнь вместе с головой — долой. Ну что, готовы? Пошли помалу. Держитесь строго за мной. Думаю, что к обеду на просеку ЛЭП должны выбраться. Лишь бы какая зараза не помешала…

Квашня вновь смачно сплюнул. Артём сопроводил плевок взглядом, заметил шляпку мухомора в невысокой траве и презрительно пнул её ногой. Гриб разлетелся на части и скрылся в туманной низине оврага. Вдруг раздалось шипение сжатого воздуха, дымная пелена вскипела веретенообразным завихрением, подняв вверх куски дёрна, валяющиеся ветки и палую листву деревьев. А затем произошло некое подобие шумного взрыва, раскидавшего мелкой пылью то, что крутилось внутри воздушного мини — смерча. Парень недоумённо смотрел на происходящее, а резко присевший на корточки Квашня сказал поучительно:

— Вот оно тебе надо было, а? Я же сказал, идти строго за мной. Видал, что делается? Вот тебе наука. А если бы мы край её зацепили? Она тогда и нас бы туда утянула. И оставила ровно столько же запчастей, сколько от всего, что внутри её было…

— А что это такое?

— «Воронка», мать её в коромысло! А ты в неё грибом… Кстати, чем тебе гриб не угодил?

— Так ведь это мухомор…

— Мухомор, — передразнил Квашня. — И что с того?

— Так ведь поганка…

— Кому поганка, а кому лекарство от болезней! Не знаешь, что ли, что мухоморами лоси лечатся? Специально их ищут и едят. Уж не ведаю, что у них там болит, но то, что сохатые используют их как лекарство — факт. А ты — пинать. Тем более, вблизи аномалии. Думай на будущее о последствиях, прежде чем лишнее движение делать. Пошли дальше, только без подобных фокусов более.

— Слушай, Михалыч, — разрядил обстановку Сиплый, — а у меня тёща чем‑то заболела, так тоже мухоморы собирала, делала из них настойку на спирту и потом натиралась ею. Это к чему?

— А к тому, что ты по Зоне много бродишь, Стёп.

— Не понял…