Travel Агнец

— но современных людей хватает не слишком надолго, максимум — месяц, и им надоедает все время обламываться и искать заново, и опыты всех этих прошлых обломов говорят им — надо найти кого-то, с кем не будет вот этого — забыть все на свете и пойти следом, потому что у меня работа, друзья, верховая езда по субботам, переговоры, деловые партнеры, налаженный образ жизни, а он (она) может завести меня совсем не туда, куда мне нужно, поэтому пусть не будет как в пятнадцать лет, пусть не будет головокружения и сумасшествия, и всех этих фейерверков, но я не буду одинок

— но это же не любовь! понимаешь, любовь — везде, это единственная жизненная энергия, единственная сила, любовь к детям, к природе, к родственникам, к миру, и любовь мужчины и женщины — это только часть этой любви

— знаешь, Лешка, я тоже раньше так думала, но жизнь меня очень здорово выдрессировала и…

— ты сама себя выдрессировала

— и я думаю, что любовь — зто как чудеса, которые описаны в житиях святых, я знаю, что это правда, что зто было, что это есть… где-то, но, может быть, я проживу всю жизнь и со мной этого никогда не случится, и я сейчас уже внутренне к этому готова

— ну нельзя быть готовой к этому! вот потому, что ты так говоришь, ты и не любишь, понимаешь, человек — эгоист, он привык ждать, что к нему придут, обогреют, полюбят, а уж тогда он, может быть, полюбит в ответ, а не фига, если ты не хочешь любви, ее не будет

— что значит хочешь — не хочешь, либо случилось, либо — нет, должна быть искра какая-то, это же нельзя подстроить

— правильно, но искры не будет, если 6 тебе нет этого устремления, этой направленности на любовь

— а, понимаешь, непонятно — то ли это любовь, то ли ты купилась, и это иллюзия, искушение

— что за чушь, Настя, любовь либо есть, либо ее нет, это нельзя ни с чем спутать

— но настоящая любовь всегда взаимна

— да ничего подобного, я могу любить цветок, кошку…

— слушай, ну я не про цветы, основная масса проблем у людей возникает не с цветами, хотя это важно, конечно, вот я последнее время постоянно оказываюсь в ситуации, когда я с мужчиной дружу, а ему кажется, что он меня любит, и 6 итоге у него в голове развивается целый спектакль, он там постоянно у себя в мозгах что-то интерпретирует, приходит к каким-то выводам, у него там целый роман развивается, а я оказываюсь поставлена перед фактом финальной истерики и выяснения несуществующих и несуществовавших отношений, и понятно, что это их иллюзии, любовью там и не пахло

— да откуда ты знаешь? может, это и была любовь, для них же это все серьезно?

— у нас с тобой просто разногласие терминологическое, мы внутри друг с другом согласны, а слова разные говорим, для тебя важно твое личное состояние, а я все время помню про взаимодействие, и если его нет или оно не на равных, то для меня это неинтересно

— для меня взаимодействие тоже важно, но ты не встретишь человека, с которым у тебя возникнет контакт, если в тебе этого уже не будет

— да, только это все плохо совместимо с нормальной жизнью

— а современное общество не имеет любви, отсюда все проблемы

— я боюсь, что просто констатация этого факта еще никому не помогла, одно дело понимать, а другое — чтобы это в тебе происходило, и вот я никак не могу ни вывести законов, по которым это происходит, ни хотя бы приблизительно понять, почему кто-то понимает и делает, а кого-то держит… пойдем-ка проветримся, мне надо позвонить, поздравить друга с днем рождения…

Я не верю происходящему — меня выбили из колеи совершенно невинные слова двадцатилетнего мальчика. Или не слова, а та сила и та вера, с которыми он это говорил? Голова звенит и отплывает в неизвестном направлении, я боюсь пошевелиться, чтобы не уйти без нее. Только не плакать, только не показывать вида… Если бы здесь был Андрей, он бы быстро высмеял все это. Он бы все вернул на место. Черт, а может, Лешка прав? Может, то, что сидит во мне уже так долго, то, что я привыкла считать своей иллюзией и с чем старательно борюсь, как с фантомом из прошлого, то, что всплывает в снах и лезет наружу, может, это и есть — настоящее? Неподконтрольное и самодостаточное? Данное Богом? В отличие от всех моих полуроманов, заводимых для поддержания квалификации? Или прав Андрей, и две щуки не плавают в одном аквариуме? А в одной реке плавают?..

Я сижу на камнях над Гангом, вода журчит и заворачивается в бурунчики, ночной ветер уносит дневные запахи, сверху доносятся истерические крики и металлические удары, кто-то стучит палками по железу — индусы прогоняют спускающегося с гор дикого слона, я смотрю, не моргая, в центр водоворота, он растет, расширяется, захватывает меня, почему-то я знаю, что мое путешествие завершилось, все что будет — будет в другом месте и времени. Что-то кончилось здесь и сейчас… Телефонный разговор, крики пьяных и счастливых людей, которым я никогда не смогу объяснить, что такое — Индия, и которые будут кивать, будут многозначительно смотреть, будут понимающе слушать, которые знают все про всех, которые очень хорошие, замечательные, навсегда чужие… теперь… это Настя, она звонит из Индии… а у Димки родился сын… как там, Настя?.. Мне хочется повесить трубку, просто повесить трубку… Огромным пепельным помпоном висит над горами туча, и навстречу этой туче поднимается из недр меня такое же неоформленное дымчатое облако чувств, которым нет названия, но у которых есть цвет — цвет бирюзы и лазури, глаз дракона и перьев Феникса…

Я хожу с синяками и кровоподтеками после сеанса массажа, сделанного электриком, заодно поменявшим перегоревшую лампочку и починившим душ, Лешка глотает очередные порции чудодейственных индийских снадобий, призванных облегчить страдания его желудка практически уже в этом воплощении, мы не нарадуемся на качество сервиса в отеле «Rajdeep». По ночам, в гулкой холодной пустоте его железобетонных келий, мы чувствуем себя первыми поселенцами на космической станции, только что выведенной на орбиту, только начинающей работу, наполовину не отлаженной и неуправляемой, или, наоборот, последними людьми на Земле, в огромном урбанистическом небоскребе, на сороковом этаже, и мы лежим на кроватях, покрытых яркими индийскими простынями, и прислушиваемся, как гудят и двигаются сами собой лифты, скрипят паркетные полы, разъезжают по коридорам сервировочные столики из ресторана, глухо тараня двери…

Ты смотрел «Расколотое небо» Бертолуччи? Да, конечно. А ты бы хотел поехать в Африку? Знаешь, мне всегда казалось, что на самом деле я должна была родиться в Африке, дочерью вождя какого-нибудь племени. Просто поскольку я родилась зимой, в начале месяца, на небе была кутерьма — годовой отчет, месячный отчет, квартальный отчет — и мою душу отправили по ошибке в Россию. Нет, не хотел бы. У меня друзья жили в Африке. Они говорят, там все очень жестко. No friendly people. Absolutely.[74] Такие здоровенные черные ребята, у которых в мозгах что-то свое, отдельное. А потом, там же всякие черные культы, вуду, они могут все что угодно сделать с человеком даже по фотографии, на каком угодно расстоянии. Это тебе не Тантра. Тут, в Индии, можно найти все климатические зоны. Все, что хочешь — джунгли, пустыни, океан, дворцы, бамбуковые деревни, тигры, слоны, саванны, города. Никакой

Африки не нужно… Мы курим в темноте, под расколотым потолком, и вентилятор закручивает в свете фонарика цветные спирали, уносящие нас к…

Мы хотим поехать в Раджаджи парк покататься на слонах. ОК, мэм, нет проблем, двадцать четыре часа… ОК, просто скажите, сколько стоит и как туда добраться. Нет проблем, мэм, мы закажем такси, вы должны выехать в семь утра, мы разбудим вас в полшестого… Я просыпаюсь в семь от музыки и песен за окном, расталкиваю спящего охранника, охранник будит электрика-массажиста, бабка за дедку, дедка за репку, электрик приводит заспанного управляющего: нет проблем, мэм, что вы хотели? Мы работаем дв… Я мило улыбаюсь. Я — сама корректность. Я обожаю фруктовый салат с грибами. Я ждала, что нас разбудят, я хочу поехать в Раджаджи парк, я жду такси через десять минут, я в восторге от их расторопности и компетентности… Ах, парк! Ну конечно, мэм! Гупта нас проводит на остановку такси. Гупта, естественно, брат электрика, естественно, у них еще десяток родственников, естественно, все они к нашим ус… Я хочу в РАДЖАДЖИ ПАРК!!!

Сонный Алексей греется на солнышке и курит. Мы ждем такси. Мы ждем пятнадцать минут, сорок минут, полтора часа. Гупта то и дело бегает по окрестностям, в поисках белого «Ambassador» с нужным номером. Периодически приезжает на велосипеде очередной брат, чтобы осведомиться, как мы себя чувствуем, и заверить, что такси сейчас приедет. Мы расслаблены. Мы совершенно расслаблены. Мы получаем удовольствие. Мы действительно получаем удовольствие.

Мимо топают в один из бесчисленных медитационных центров скорбные европейцы. От чакр, раскрывшихся у них на коленках, исходит сияние. Третьи глаза проницают насквозь запредельные миры. Европейцы складывают руки лодочкой в приветствии, снимают туфли, склоняют головы, они серьезны и благонравны. Они впервые за долгие годы поняли…

Хихикающие индусы радостно сдвигают туфли к дверям, радостно кивают головами, радостно выпроваживают всех в зал для медитаций, радостно перепихиваются и переталкиваются. А что делать, когда просветление уже обретено? Теперь можно и поразвлечься!.. Самое смешное, мы на самом деле получаем удовольствие!.. Проходят с песнями, как на пионерском параде, шеренги кришнаитов. Трое строителей носят бетон в алюминиевых тазах, водрузив их на головы. Виноватый Гупта приводит таксиста. Таксист ждет нас уже полтора часа немного не там, где понял Гупта. Мы можем ехать. Правда, теперь мы вряд ли покатаемся на слонах, но зато мы объедем окрестности на машине. Они принимают нас за идиоток? Ну что ж, от этого тоже молено получить своего рода удовольствие…

Даже видов, открывающихся из окон нашего белого монстра, достаточно, чтобы понять — Лешка прав. Б Индии можно найти все. Мы едем по песчаной дороге, со всех сторон — неизвестные гигантские деревья — все оттенки зеленого, изумрудного, желтого, коричневого, бежевого, салатного, шевелятся, вибрируют, дышат, шершавые и гладкие, ровные и шишковатые, водитель то и дело вертит головой по сторонам — высматривает животных.

171

Машина выезжает к засохшему руслу реки, и дорога становится ухабистой и неровной… Справа отвесно вздымаются песчаные склоны с кустарниками, из последних сил балансирующими на краях обрывов, цепляющимися за землю воздушными корнями, слева — небольшая прерия, низкорослые деревья, похожие на вишни, черные обезьяны смешно, по-собачьи, бегают на четырех лапах (руках?), желтая выжженная земля, покрытая лоскутами травы, мы снова въезжаем в коридор из деревьев и спустя пять минут попадаем в лощину с пасущимися оленями и косулями, вдали виднеются бамбуковые бунгало, сушится на веревках белье, мы готовы остаться здесь жить, мы трясемся на кочках, глазеем по сторонам, мы хотим видеть небо! Господи, убери эту железную крышу, мы хотим смотреть вверх!

Все-таки ты очень крепкая, говорит Алексей, обычно люди, попав впервые в Р1ндию, сходят с ума. — У меня нет ума, мне не с чего сходить. — Нет, ну ты понимаешь, что я имел в виду. У нас так еще одна девочка свихнулась. Уехала в Индию, возвращается через два месяца — бритая наголо, в платочке, просидела все это время у храма, просила милостыню, нашла себя и свой путь. Приехала попрощаться с родителями. И уехала. Ее потом видели в каком-то ашраме ребята, возвращавшиеся из Гоа, она их не узнала… Или вот еще такой случай был…

Водитель лихорадочно жестикулирует, пытаясь привлечь наше внимание, — за деревьями пасутся слоны, пятеро или шестеро взрослых и два малыша — ты смотри, какие они прикольные, такие хоботы, тум-тум, ты смотри, как они веточки срывают — ликует Алексей. У меня у друзей, в Непале, жил слоненок. Он попал ножкой в капкан, и они его два месяца лечили. Ему сделали такой специальный гипс, и каждый день приходил специальный слоновий доктор и осматривал его. У слонят же, знаешь, как у человеческих детенышей, такие волосики на макушке, и по тому, как они лежат, какие они, можно определить как себя слоненок чувствует… Водитель резко тормозит и разворачивается назад. Программа выполнена. Мы хотели видеть слонов? Мы их видели. А теперь домой. И быстро. Мы слишком довольны жизнью, чтобы возмущаться и спорить. У нас есть своя точка зрения на то, сколько мы им заплатим. Сюрприз на сюрприз, ребята. Ведь мы так и не увидели неба!..

Мы возвращаемся в отель. Посиделки на свежем воздухе в самом разгаре. Темы прежние, действующие лица и тела — неизменны. Блистательное караоке. Англичанка добилась приглашения в отель учителя йоги. Он пришел, такой здоровый, иссиня-выбритый Мафусаил с сардонической усмешкой, снял джинсы, рубашку, остался в грязных трусах и сел медитировать. Эстетка-англичанка пришла в ужас, позвала шведку и мексиканку, те тоже возмутились и позвали японку, японка прибежала, как всегда поулыбалась, помахала руками, попрыгала на одной ножке и свинтила, оставшиеся барышни послали гонца к менеджеру и потребовали нового гуру. Йогин-неудачник облачился обратно в джинсы и отправился гадать по руке официантам.

Они рассказывают нам об этом эпизоде, как о чем-то экстраординарном. Англичанка берет ногу швейцарца и начинает делать ему массаж.

Шведка и мексиканка повторяют ее движения. Девушка-мышка улыбается из темноты. Я врубаю на полную мощность плейер, и под свистящие, трассирующие, запредельные, ноющие, дрожащие звуки Гоа-транс кружусь на одном месте, раскинув руки. Дротики звезд со всех сторон, дети из домов по соседству, горы, дома, деревья, белый храм, англичанка и шведка, охранник, ашрамы, японка, мексиканка, Лешка, облака, мосты, дороги, швейцарец, Дели, Москва, Париж, господин Назир Шейх, железные дороги, линии высоковольтных передач, зоопарки, пешеходы, коробки с благовониями, самолеты, церкви, Вика, Андрей, университет, брошенные на произвол судьбы клиенты, индусы-официанты, фруктовые салаты с грибами и без, рекламные огни, Луна, Марс, Солнце, кометы, атомы, протоны и нейтроны вращаются, проносятся в бешеном темпе, сливаются в одну широкую полосу и заворачиваются вокруг меня в тутой кокон, я кручусь на одном месте, как гигантская космическая куколка неведомой бабочки, и не могу остановиться, совершенно не могу остано… И я никогда не вернусь. Даже прилетев в Москву. Я хочу свежей энергии и нового откровения. Мне плевать на местечковые московские расклады, когда все варятся в собственном соку, в собственных зловонных испражнениях, когда гвоздем сезона является не что-то НОВОЕ, а что-нибудь грязное, непристойное, скандальное, какая-нибудь очередная гнусность, дающая повод для сплетен. Охреневшие и маститые, в состоянии затянувшегося климакса, спутавшие конец века не то с началом хрущевской оттепели, не то с психиатрической клиникой. Молодые и злые, только что без «цветовой дифференциации штанов» — богемный виварий, такой пафосный и такой локальный, возводящий в культ провинциальные евро-американские забавы с опозданием, в лучшем случае, лет на пятнадцать, дозревший, наконец до Гинзберга, Берроуза, Керуака, Буковски, Кизи, Тома Вулфа, минимализма и фрик-культуры. Усталый и пресыщенный. — Мы все знаем, что Тимур Зульфикаров — гений. Это без вопросов. Но рукописи обсуждаются… — Когда пять из шести повестей начинаются словами: «жизнь плохой сочинитель…», «это была одна из тех любовных историй, которые случаются с каждым…», «у всех нас одно начало и один конец…», «я не скажу ничего нового, если замечу…» Заткнись, если ты не можешь сказать ничего нового! Жизнь творит чудеса на каждом шагу, а любовная история никогда не «из тех»! Я хочу быть сметена и раздавлена! Я хочу найти Текст, который затянет и украдет меня, от которого мурашки по коже и дрожит в животе, я хочу забыть про себя, утонуть в нем, распасться, раствориться, и потом собраться заново по атому, по капле, промытой и изумленной, потерявшей дар речи и рефлексии, и не быть способной оценивать и судить, как нельзя было, наверное, оценивать и судить Слово. Текст, чистый, как хаос, и честный, как слезы во время болезни. Текст, который как шпоры и узда одновременно, вышибающий, вынуждающий писать, потому что не писать — невозможно, и вызывающий бешенство от невозможности написать — так же сильно. Текст, приводящий в ярость и баюкающий, охлест нагайки и нежные путы. Текст, от которого можно кончить. Текст-мандалу, хранящий в себе отголоски всех языков, голографический Текст, по которому можно восстановить мир, синхронный со всеми великими текстами мира и самодостаточный одновременно. Текст-Предел, Текст-Порог, за которым бьется, шевелится, дышит, сквозит, опадает и вздымается — Иное…

Мы уезжаем ночью. Незадолго до отъезда мы предпринимаем еще одну попытку добраться до храма. Светит солнце и моросит дождь. Мы поднимаемся в горы по широкой аллее из деревьев с неизвестными нам названиями и останавливаемся в ста метрах от подножия — внизу, за домами и деревьями, течет Ганг, блестя в закатных лучах, справа и слева вздымаются горы с нахлобученными на макушки черными тучами, подсвеченными солнцем, и прямо над белыми башнями храма перекинулись с одной горы на другую — две радуги, одна над другой. И даже не с горы на… а из пустоты в пустоту, случайно выгнувшись по прихоти эйнштейновского пространства в наш дольний мир. Нам кажется, что где-то совсем рядом приоткрылась на мгновение дверца и в нее проскользнуло, просочилось Неведомое, а мы не успели оглянуться и поймать его, и вот теперь оно висит у нас над головами семицветными дрожащими крыльями, стекает по волосам, лицам, рукам разноцветными каплями, и… Я бегу вниз с горы, не бегу, а скатываюсь навстречу солнцу, и кричу от… Я не знаю — от чего. Просто так… Я чувствую себя пятилетней девочкой, которую уносит на воздушном шаре восточный ветер…

У каменной арки, где я останавливаюсь перевести дыхание и дождаться Лешку, стоит саду, с острыми карими глазками и физиономией проказника. — Ты куришь. — Он не спрашивает, он знает это наверняка. Ты куришь, и у меня для тебя есть подарочек. Очень недорого. Подходит Алексей. Саду подбирает края своего оранжевого одеяния, угол нижней полы завязан потайным узелком, в котором аккуратно припрятан гашиш. Появляется толпа женщин с детьми, саду поворачивается, к нам спиной, и призывно оглянувшись, торопится по дороге. На ходу он передает нам гашиш, забирает деньги и радостно, но с достоинством удаляется в рощу, испаряется за деревьями. Мы оборачиваемся и долго смотрим на две пульсирующие трассы — где-то на вселенском рэйве танцует Шива…

Гашишные разговоры № 10

— я вот думаю, Анастезия, может быть, Володя был 6 тебя тайно влюблен?

— ага, причем заочно, Володя на самом деле — маг и каббалист, он вычислил меня по каким-то своим хитрым методам и решил завезти в Индию, но тут появился ты…

— да, и коварные планы не осуществились

— да, бред это все, я тебе говорю, мы с ним познакомились за день до отъезда, мне еще приснился безумный сон — я ждала перевода большой суммы денег на счет, причем часть из них была не моя. Это еще одна причина, по которой я не могла уехать, короче, мне снится, что я встречаюсь с Володей, а перед этим захожу в банк получить деньги, и хотя от банка до места, где мы встречаемся, очень далеко, возникает эффект искривления пространства, и я все время выглядываю из окна банка, пока стою в очереди, и все время могу видеть это место, и это все происходит в таких молочных сумерках, все плывет, я смотрю в окно и вижу Володю в первый раз, и он такой здоровый, толстый, с хвостиком, такой раздобревший рокер в «коже», я думаю, Господи, какой ужас, отворачиваюсь, очередь двигается очень медленно, сплошь старики и старухи за пенсией стоят, я снова смотрю в окно, и на этот раз Володя — такой плюгавенький, несчастный хиппарь, прыщавый и занудный, в джинсах со всякими цветочками, заплаточками, с допотопным рюкзаком, разрисованным синей шариковой ручкой — пацифики, all you need is love — такие в свое время на Гоголях зависали, я думаю, вот, блин, влипла, как бы ему объяснить повежливее, что… а Володя опять другой — браток, короче, в натуре, поняла, да, в тренировочном костюме, в голде, морда красная и тупая, меня, конопляного муравья, копытом в грудь?! и кто?! бычье! стоит разминается, затылком сверкает, люмпен-эзотерик, меня начинает трясти от всего этого, и тут подходит моя очередь, я говорю, что закрываю счет, и тетка выдает мне ворох грязных цветных бумажек, скрепленных аптечными черненькими резинками, я говорю, вы что, с ума сошли, мне нужно две тысячи долларов, а это что? а она выхватывает у меня сберкнижку, и орет — ничего не знаю, все там, когда я из сейфа вытаскивала, там было две ровно, а что с ними произошло в момент передачи, так я за то понятия не имею и ответственность не при мне, я от этого текста впадаю в кому, но все равно пытаюсь объяснить ей, что не уйду никуда без денег, я смотрю в окно, а там вместо улицы — река, и дома стоят на сваях, и Володя — усатый и черноволосый студент-технарь, с бутылкой пива и сигаретой, в мохеровом свитере с вещевого рынка, в бейсбольной кепочке, смотрит по сторонам и меня выискивает глазами, тут дом на сваях трансформируется в пристань, к ней подплывает прогулочный катер, весь украшенный гирляндами и китайскими фонариками, и Володя собирается уплывать, я смотрю на бумажки у меня в руках, и вижу, что это цветные ксероксы с фотографий, на которых вся моя жизнь, и я держу в руках эту скомканную бумажную жизнь, торчащую из-под аптечных резинок, и не знаю, что делать — то ли догонять Володю, то ли требовать денег, то ли еще что, и я опять смотрю в окно, чтобы крикнуть Володе, что я здесь, а там нет ни реки, не корабля, там проспект Жира, остановка троллейбуса перед магазином «Весна», и никого нет, совсем рано, а тетка на меня орет — не задерживай население, бери свои деньги и где придется подсчитывай, а мы государственное учреждение и жизнь в доллары не конвертируем, ишь, развелось вас, лахудра, и ногти твои зеленые…

— пфф, бред какой, и часто тебе такое снится?

— все время… ну, в смысле, в таком стиле, когда это не совсем сон, хотя один мой знакомый утверждает, что это мара, как и наркотики, что надо жить реальной жизнью, типа, он это у Далай-ламы прочитал

— у Далай-ламы? это который четырнадцатая реинкарнация?

— уже четырнадцатая? надо же, как мужика затусовало

— ха, затусовало, это хорошо, значит, мара говоришь? а что еще говорит твой знакомый?..

Мы несемся по пустынному шоссе, ввинчиваемся в конусообразный коридор, высвеченный фарами. Мы возвращаемся в Дели. Возвращаемся? Вот уже несколько дней меня не покидает ощущение завершенности. Одно я знаю наверняка — есть только дорога Туда… Мы приезжаем в «Hare Rama» в полтретьего утра. Жизнь кипит. Обкурившиеся тибетцы из German Bakery, шатаясь, разносят сок и булочки, тусовки, компании, крики, музыка, все как всегда. Все как и прежде. Пестрое интернациональное сборище.

Я впервые замечаю морщинки вокруг губ от постоянного курения, синяки под глазами от недосыпания на их лицах. Японец Таку — Неоновый Маугли в абрикосовых обтягивающих брючках «Space Tribe» с сиреневыми и зелеными кислотными разбегающимися узорами, ромбами, треугольниками, в грязной распашонке неопределенного цвета, с золотыми выгоревшими дрэдами до пояса, всегда такой веселый и вставленный — явно чем-то заморочен. Он сидит в компании трех здоровых израильтян, его израильская подружка считает на столе вываленную мелочь, постоянно сбиваясь, раздраженно мотая головой и начиная заново. Знакомый фрик-мухомор из Гоа, уже почти без грима и костюма, похож на клоуна из распавшегося цирка, последнего цирка в мире.

Я впервые чувствую тайный изъян в организации этого праздника, что-то печальное сочится из раскрывшихся пор этого огромного медузообразного существа — сотен, тысяч тревеллеров, зависших здесь надолго. Я впервые вижу вялое равнодушие на лицах, скуку и безразличие.

Отрешенный попрошайка молча смотрит на меня в упор и молча совершает рукой колебательные движения — открытой ладонью — ко мне, сложив горстью — ко рту. Смысл этой пантомимы ясен даже слепому. Я качаю головой — no, babu, no bucksheesh. Продавец книг, невольный свидетель, разглядывает меня с приторным интересом — Swedish? Norwegian? Я усмехаюсь — двадцать рупий, и я скажу. Продавец расплывается в довольной улыбке — по, mam, no bucksheesh. Но если вы купите книжку, я сделаю вам скидку. — Я выбираю Ирвина Уэлша «Trainspotting» и «The Acid House». Страна должна знать своих героев.

Мы поднимаемся на крышу поужинать (позавтракать?), мы — единственные посетители в столь ранний час. Лешка крошит гашиш, я вытряхиваю табак из сигарет, индусы-официанты наблюдают с почтительного расстояния, как мы сворачиваем джойнты. — Сколько времени? — пиздец тебе, девочка — то есть? — анекдот такой есть, сидит наркоман, вот как я сейчас, крошит гашиш в ладонь, подходит девочка с мячиком, спрашивает, сколько времени, дяденька, он переворачивает руку, посмотреть на часы — пиздец тебе, девочка… — Я листаю книги. «Он был хорошим сыном, и как все хорошие сыновья, он действительно любил свою мать. Он просто-таки боготворил ее… И все же он никак не мог заняться с ней любовью; по крайней мере, не при своем отце, наблюдающим за ними…

Он встал с постели, накинув халат поверх своей застенчивой наготы. Проходя мимо отца к выходу из комнаты, он услышал слова старика: «Ну чо, Эдип, совсем заебал тебя этот комплекс…»[75]

No comment. Мне все ясно, Лешка. Я все поняла. Они думают, что они — в Индии. Что они сбежали из Тель-Авива, Токио, Дубровника, Адис-Абебы, Стокгольма, Рио-де-Жанейро, Граца, Бендер, Каракаса, откуда угодно, от родителей, карьеры, социума, неврозов, преподавателей, неудачных романов, смерти лучшего друга от передоза, от всей этой херни — в Индию. Мы все думаем, что мы — в Индии. — Я слышу свой голос со стороны и издалека, почти вижу его, как он конденсируется в тяжелые маслянистые капли и висит в воздухе. — Мы, как колонизаторы, едем сюда за пряностями, наркотиками, дешевыми украшениями и экзотическими откровениями. И мы остаемся — здесь тепло и дешево, здесь всем хватит места, здесь нельзя умереть с голоду, мы платим гроши за комнаты с душем, питаемся в забегаловках, шляемся по ашрамам, курим гашиш и танцуем в Гоа, мы — как растения, мы легко приживаемся на плодородной почве, а индусы не мешают нам оплачивать наши иллюзии. Нам ничего не нужно, мы ничего не хотим, нам все по фигу. Мы наконец поняли, что…

Но мы — никогда не попадем в Индию. Понимаешь, весь ужас в том, что это ловушка, западня, бархатное болото, муляж из папье-маше, мы — вокруг, над, под, мимо, помимо, вместо, но никогда не в месте и не во времени, мы — их мираж, их сон, мы живем в резервации наших привычек, и ты можешь прожить здесь годы и никогда не узнаешь, что индусы едят руками, потому что ты ходишь в кафе, где орудуют ножами и вилками такие же, как ты, потому что для того, чтобы быть в Индии — нужно знать язык, нужно жить внутри ЭТОГО социума, а это тоже — СОЦИУМ, со своими правилами, и законами, потому что нужно выходить замуж или жениться на индийцах — чтобы в семье вылезла вся та куча деталей и нюансов, о которых нам не расскажет ни один антрополог, вернее — рассказать-то расскажет, только тело наше по-прежнему не будет об этом знать, все эти юнгианские заморочки — архетипы смерти, продолжения рода и хрен знает чего еще.

Потому что мы — в лимбе. Это про нас у Данте — «взгляни — и мимо», мы все — жертвенные животные, мы все — агнцы, принесенные в жертву Востоку, и мы должны понять это, и вырваться, и прорвать этот пузырь, и попасть куда-то — за край, потому что мы не можем вернуться, мы уже никогда не сможем вернуться в Москву, Гамбург, Брюссель, Венецию, но и в Индии мы — еще не мы, а только намек на нас, предвестие нас, возможность нас. Мы все — TRAVEL АГНЦЫ… И, может быть, только один из тысячи дождется своего воскресения… Но кто сказал, что это — не ты?! Я говорю, говорю, говорю…

Я чувствую огромный поток любви, который подхватывает меня, закручивает меня, уносит меня. Все дальнейшее наше пребывание в Дели похоже на феерический цветной сон, меня не покидает постоянное ощущение близости

Божьего промысла и грандиозности Его замысла. На каждом шагу нас подстерегают знаки, встречи и чудеса. Я всасываю в себя, как гигантский пылесос, все эти знакомства, истории жизни, истории бегства, истории любви, ночные разговоры, деловые встречи, совпадения, случайности, синхронные действия, откровения, глоссолалии и провидческий бред, и я чувствую, как они оседают внутри меня драгоценной серебряной пылью.

Русский вертолетчик из Владивостока Стас, проработавший всю жизнь среди военных и моряков, невысокий, жилистый и загорелый, с чеховской бородкой, непонятно зачем прилетевший в Индию, живущий здесь уже десять месяцев, потерявший паспорт и купивший за два дня до нашего отъезда на черном рынке голландский, почти «чистый», за шестьсот долларов — он же только до девяносто восьмого года — черный рынок выдает, черный рынок и продлевает — не говорящий даже по-английски, вернее, теперь уже слегка говорящий, я чувствую, что еще немного и сама начну задавать вопросы в стиле Стаса: sorry? possible to give m-m-m-m?[76] постоянно курящий хаш, постоянно судорожно рефлексирующий свою сорокалетнюю жизнь, замороченный, офигевший, рассказывающий о том, как он продавал японские машины, — ну ты, понимаешь, с кем я всю жизнь общался, моряки, военные, криминал… ой, то есть что я сказал, коммерция, я хотел сказать коммерция — руки в татуировках, он в совершенстве изучил систему продажи фальшивых паспортов, да здесь половина тусовки давно не помнит своих настоящих имен, есть паспорта «чистые» и «грязные», есть американские, европейские и азиатские, он долго выбирал, он долго думал, на что он живет? у него есть запас, но он уже думал о каком-нибудь деле, давайте покурим, вы представляете ребята, я ведь всю жизнь глушил водку и кололся, я ведь никогда не курил, колючие стальные глаза постоянно в движении — он ежесекундно вглядывается в беспросветную клубящуюся даль себя в поисках хотя бы одного неподвижного объекта, хотя бы одного ориентира — вот зачем ты меня спросил? я еще об этом не думал, а теперь буду думать, я еще не хотел об этом думать, а теперь мне никуда не деться, да-да-да, сейчас, сейчас, сейчас мы покурим и все будет хорошо, все-таки ты напрасно это спросил, ай-ай-ай, хорошо, я сразу, сразу понял, как только… Господи, как я жил, и не знал ведь ничего, Лешка, она ведьма, ты посмотри, как она смотрит, и эти волосы, и такая энергия по низам, нет, ты только посмотри на нее, а сейчас придет Али, бы не знакомы с Али? приходит Али, иранец с глазами мага и пластикой вельможи, с карими мусульманскими глазами, в свободных бордовых брюках, белой майке и расшитом индийском жилете, он уехал из Ирана сразу после исламской революции, до этого все было по-другому, Иран был открытой страной, на пляжах загорали красивые европейские женщины, он много путешествует, вы были в Ришикеше? когда? я только что вернулся из Ришикеша, я жил там с моей girlfrend, она из Литвы, мы были вместе почти сорок дней, мы жили за вторым мостом в домике саду, загорали и купались, это было потрясающе — вы ловили рыбу? — вопрос Стаса вызывает смеховой шквал — вы ловили рыбу в Ганге? ха-ха-ха, кто же ловит рыбу в святой реке?…она из Литвы? Отто тоже из Литвы, плутоватый лис Отто живет вместе со Стасом, он приехал по делам, ему надо отправить карго, он еще немного потусуется и вернется домой, он тоже подумывает о том, чтобы купить себе фальшивый паспорт, дома его ждет жена, Али берет меня за руку — ты тоже русская? не может быть, у тебя британский акцент — я работала в Лондоне — работала? но ты такая юная, сколько тебе лет? и ты такая красивая, русские женщины не такие — почему это не такие? — возмущается Стас — я — эксклюзивная модель, hand-made — xa-xa, hand-made, это хорошо, когда ты уезжаешь? завтра? Али смотрит на меня и улыбается, Господи, ну почему я завтра уезжаю! Али берет со стола монетку — хочешь, я сделаю для тебя чудо? я хочу, он показывает мне монетку, прижимает ее двумя пальцами правой руки к левой, чуть выше запястья, снова улыбается, убирает правую руку — монетки нет, что это было? это суфийский фокус, ты знаешь о суфиях? да, ты — суфий? Али улыбается, и в его сумасшедших мусульманских глазах вспыхивают желтые крапинки, а теперь верни ее обратно, я не могу, это же было чудо, нельзя вернуть чудо, Анастезия, ОК, Али, я тоже сделаю для тебя чудо, я сделаю вид, что я тебе верю, ха-ха-ха, это замечательно, Анастезия, ты действительно знаешь о суфиях, а Майкл купил себе мотоцикл, Майкл успокоился, вы знаете, у него никого не было, кроме мотоцикла, он очень одинок, и когда он был вынужден его продать, потому что его мама написала ему из Германии, что ей нужны деньги, он заболел, он совершенно заболел, он специально спустился с гор в Дели, чтобы купить новый мотоцикл, ха-ха, спустился с гор, Стас, какая патетика, горец Майкл похож на Железного Дровосека из «Волшебника Изумрудного города», он двух метров ростом, худой и бледный, весь в веснушках, рыжий немец Майкл приехал в Индию в семьдесят девятом, Боже, нам с Алексеем было по четыре года, мы еще даже в октябрята не вступили, он ходит в черных штанах Беспечного Ездока с множеством карманов, в болтающейся на нем, как на жерди, вылинявшей красной жилетке тоже с кучей карманов, у него даже на руках веснушки, и блеклые печальные голубые глаза, Майкл жил в Гималаях, там совсем другой воздух, там все по-другому, и вода, разве можно сравнить горную воду с той, что в Дели, он приходит в ресторан со своим сыром и бананами, заказывает рис, просто рис без ничего и творог, у него температура, разве это рис? это не рис, вы бы видели, какой рис в горах — красный гималайский рис, он раза в три больше этого, Майкл говорит очень медленно и тихо, он не ждет ничего ни от людей, ни от Дели, люди не слышат друг друга, они не понимают друг Друга, он так устал говорить по-английски, все время по-английски, он уже две недели ищет мотоцикл, и каждый раз, когда он находит объявление о продаже и приходит по адресу, оказывается, что оно старое, ему уже несколько месяцев, люди не думают друг о друге, тот, кто повесил объявление не думает о том, что надо указывать дату, когда ты его написал, или что если ты продал мотоцикл, то надо пойти и снять все объявления, которые ты развесил, потому что кто-то потратит время на то, чтобы найти тебя и выяснить, что ты продал свой мотоцикл три месяца назад, и кто-то расстроится, но нет, зачем об этом думать, ты уже продал свой мотоцикл и получил свои деньги, зачем тебе думать о других, или он приходит по объявлению, и видит вместо мотоцикла восемьдесят девятого года мотоцикл восемьдесят пятого года, а зачем ему такой старый? почему бы не указать год? Майкл медленно режет банан складным ножом в тарелку с рисом, это очень хороший нож, в Индии не делают таких ножей, индусы глупы, они ничего не могут сделать толком, может быть, где-нибудь на границе с Непалом или Пакистаном и можно найти хорошие ножи, но только не в Индии — ну и сидел бы себе в горах, или еще лучше — в Пакистане — шепчет мне Лешка, за индусов мы готовы стоять горой, и вот теперь Майкл нашел себе мотоцикл, он ходит радостный и оживленный, он играет в бильярд с хозяином German Bakery, он может ругаться по-немецки и его, наконец, поймут, за компанию с Майклом в бильярд играет еще один иранец, Мамед, он, видимо, переболел в детстве полиомиелитом, и ходит прихрамывая и опираясь на палку, он всегда задумчив, он в постоянных раздумьях о том, как ему жить дальше, где взять денег, куда поехать, что делать? этот маниакальный вопрос недоспавших русских интеллигентов звучит с тревожным трагизмом из уст Мамеда, тоже сбежавшего от исламской революции. Мамед забывает на столе свой нож, и мы с Лешкой долго возимся с ним, совершенно не понимая, как его можно открыть. Вдруг случайное скользящее нажатие — и лезвие выскакивает, лезвие, которым можно убить, профессиональное лезвие, слегка поцарапанное, а ножик-то с секретом! и наш трогательный тихий Мамед, передвигающийся при помощи палочки, далеко не так прост! я нахожу его внизу, в холле гостиницы, он сидит на стуле и дремлет, свесив голову с черным хвостиком, как у Чипполино, отставной наемный убийца на отдыхе, или просто тревеллер?.. Нам надо заплатить тибетцам остаток денег за благовония, я перевожу из Москвы часть денег, чтобы вложить их в благовония и окупить поездку, в Москве минус два, в Москве снег, четверг — последний день, когда мы можем сдать груз в «Ист-Лайн», мы уверены, что представительство «Western Union» работает до семи, я влетаю без пятнадцати семь в пустой холл — на всех окнах железные жалюзи, вокруг центрального компьютера компания индусов — что-то случилось, мэм? я бы хотела получить деньги — сожалеем, мэм, но мы только до половины шестого — о, нет, это невозможно, вероятно, у меня на лице написано такое отчаяние, что меня усаживают в кресло, мне приносят чай, я погибла, я была уверена, что они до семи, вы уверены, что вы погибли, мэм? для мертвой вы слишком свежи и красивы — они переглядываются и ухмыляются — нет, я совершенно уверена, я должна получить эти деньги сейчас, я уезжаю вечером, у меня долги, я должна вернуть деньги и заплатить за отель, где я живу? «Hare Rama guest house», о, так вы из Израиля, мэм? Я? вот только за еврейку меня здесь еще не принимали, нет, я из Китая, простите, мэм, но очень много израильтян приходят получать деньги из «Hare Rama guest house», я ничего не имею против израильтян, я всех их нежно люблю, и согласилась бы быть еврейкой, почему нет, но я не еврейка, семь часов, охранник закрывает последние двери, значит, вы погибли, мэм? о Боже, ну сколько можно повторять, они снова ухмыляются и перемигиваются, они выдадут мне деньги, у меня хорошая улыбка, какой код? да, все верно, ваши деньги, мэм, я выскакиваю из банка и бегу к ждущему в рикше Алексею, теперь — к тибетцам, в «Ист-Лайн», домой, а эти суки надули меня на двести рупий, нет ты только посмотри, а, они недовыдали мне двести рупий, я совершенно не расстроена, я захлебываюсь от любви к коварным сикхам, заигравшим мои денежки… «Ах, поле, поле, поле, поле, поле Чудес в Стране Дураков!..»

Мы курим со Стасом и Отто. Чилам завернут в мокрую тряпку для усиления кайфа. Али нашел новый бизнес. Очень много денег. Б Японии, в дорогих ресторанах, новая фишка — очень круто ужинать с белыми женщинами. Дорогие японские рестораны срочно ищут белых женщин, согласных зарабатывать таким образом. — А потом? — в смысле? — ну, после ужина? — да ты что! Это же не проституция. Это как эскорт-услуги. Поужинала, поулыбалась, получила бабки — и до завтра. — Али собирается вербовать в Индии обнищавших и охреневших белых девочек для трапез с японскими яппи. — Стас забивает новую порцию.

Я, кажется, перебрала. Я поворачиваю голову из стороны в сторону. Вместо того, чтобы плавно двигаться по кругу, комната дергается рывками в стробоскопическом танце, руки, головы, пальцы, ноги — все отдельно, все самостоятельно, как на второй стадии зарождения мира по Эмпедоклу — головы в поисках шей и шеи, озабоченные недостижимостью туловищ. Мы все — travel агнцы, и только от нас зависит, была ли нужна наша жертва, или, точнее — жертва нас…

Я стучу по барабанам, купленным в сикхском музыкальном магазине, я закрываю глаза — и меня нет, только ритм, вибрирующий ритм, подчинивший меня ритм, лезущий из меня ритм, ползущий по мне ритм, значит, я все-таки есть? подожди, Анастезия, ты меня путаешь, меня это кого? это меня или меня? шея находит голову, на голове проклевываются уши, прямо над правым ухом с треском сжимается банка из-под кока-колы — ты че это, Настюх, в трансе никак? Хватит. После динамической медитации — фаза покоя. — Лешка вытирает салфеткой лужицы кока-колы на покрывале. — А ты что у нее, гуру, что ли? — ехидно осведомляется Отто, я силюсь прислушаться и разобрать слова. — Я — ее индийский сожитель — давится от смеха Алексей… Ха, и на том спасибо, хоть не гуру.

Приходит Таня. Худенькая девочка с двумя каштановыми косичками. Девочке оказывается лет сорок, у девочки двое детей — шестнадцати и девяти лет. Двое мальчиков. Два года назад она продала квартиру не то в Ташкенте, не то в Ашхабаде и приехала жить в Индию. Не зная языка. Не зная никого. С детьми. Навсегда. Почему? Так почувствовала. Она сидит, поджав ноги, и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Она ни с кем не общалась все это время. Два года она почти ни с кем не общалась, кроме своих детей. Потом вот появился Стас. Еще был Александр. Но Александр купил американский паспорт и ухал. Вернее, он купил польский паспорт и уехал в Америку. И эта девушка из Москвы, как же ее звали, которая уехала в Пуну, кажется, Наташа. Лешка оживляется. Она знает Наташу и Александра? Она видела Наташу? Наташа — та самая мифическая леди, которую «ищут пожарные, ищет милиция», ищут Лешка и его друг Костя. Девушка Наташа приехала в Индию в ноябре. С десятью тысячами долларов. За товаром для Костиного и Лешиного магазина. Нормальная девушка. Абсолютно адекватная. («Адекватный» — становится словом паразитом.) Проработавшая два года продавщицей в Костином магазине. И пропала. Ни товара, ни девушки. Молодого человека Александра Костя нашел в сентябре сидящем без денег на Main Bazar'e. Дал ему денег, предложил отправлять время от времени в Москву товар и получать процент. Абсолютно нормальный молодой человек. Отправлял товар. Получал деньги. Говорят, в Америке. В марте от Наташи пришло письмо. «Дорогой Костя, большое спасибо, что ты дал мне возможность посетить такую удивительную страну, как Индия. У меня все прекрасно. Я много путешествую, на тысячу долларов я купила товар и оставила у Дипака, остальные деньги отдала Александру. Я живу в Пуне, я получила три степени инициации в рейки, я чувствую, как удивительно все вокруг. Всего хорошего. Р. S. Деньги сюда перевести очень легко, я получу их в течение дня. Номер моего счета… заранее спасибо…»

Александр оставил после себя три железных ящика с грязной одеждой, статуэтками, чиламами, рулоном пленки для перевозки гашиша в желудке, книжками, сотней фотографий, размытых и блеклых, бечевками, лекарствами, скотчем, ножницами, гобеленовыми сумочками, кремом для загара, еще какой-то дребеденью. Таня потрясена. Этого не может быть. Она оживляется. Она попала в чью-то историю. Она выкладывает все, что знает. Наташа врет. Она дала Александру сто баксов и все. Все деньги были у нее. Сашка не такой. Он мог купить польский паспорт, мог уехать в Америку, но он не вор. Наташа специально все свалила на него. Стас тоже так подумал. Стас как только ее увидел, сразу что-то почувствовал. Ну надо же, и как я сразу не сообразила, а Стас мне еще говорил, и потом, я вот вспоминаю…

Она сидит до четырех утра. Рассказывает о детях, их так трудно устроить в школу, младшего берут, а со старшим проблемы, и потом, она же ничего не знала, она так завидует девчонкам, вроде меня, такие молоденькие, а такие свободные, ведь они же были совсем другими, они же всего боялись, они же ничего не видели, никуда не ходили, не ездили, и она только сейчас начинает про себя понимать, что… она заболела, думала, что умрет, но ее вылечили, и у нее уже есть друг, индус, очень хороший, он во всем ей помогает, ой, вы такие хорошие, вы так слушаете, а я ведь два года ни с кем не говорила, вот еще Майкл, рыжий немец Майкл, он тоже дикарь, ему плохо с людьми, а я не знаю английского, я только-только начинаю что-то говорить, и мы с ним так вот сидели по вечерам и смотрели друг на друга, и улыбались, а сказать не могли ничего… я как представлю, что кто-то из моих знакомых увидит, как я тут ползаю по кучам дешевых тряпок, и так радуюсь, так радуюсь, я ведь привыкла везде быть первой, не знаю, почему, но у меня все хорошо получалось, а потом это все таким пустым стало, но сейчас все уже лучше, и как я раньше… Я выслушиваю все эти бесконечные истории, каждая — готовый сценарий, каждая — только снимай кино, только запиши. Но как, как описать все эти кафе, весь этот сброд, весь этот джаз, обезьян, приходящих полакомиться бананами, молочный чай, продающийся чай-мамами, шершавую слоновью попу, по которой ползешь наверх, чтобы, ритмично покачиваясь, плыть у всех над головами, холодные молнии, мгновенно обрушивающиеся струи воды, не сверху, а словно из-под земли, отовсюду, как описать все эти па и реверансы слоновьего хобота на прощание, как описать жажду и духоту, пыль и пепельно-оливково-охристый воздух, массаж головы и звук барабанов, когда бьешь по ним кончиками пальцев, ладонь параллельно поверхности из верблюжьей кожи, сначала осторожно, нащупывая ритм, потом все быстрее и быстрее, пальцы захлебываются, бегут, замирают, останавливаются, поперхнувшись, сконфузившись, перескакивают с барабана на барабан, и у каждого свой звук, свой голос, и как, как описать все эти звуки и голоса, гулкое, гнусавое гудение табл, низкий горловой бас маридана, как воспроизвести, нарисовать, раскрасить все эти запахи, и шорохи, и ароматы, и лица, лики, личины, и еврейского кудрявого мальчика, заглянувшего за зажигалкой и угостившего джойнтом, он тоже улетает через два дня, он попал сюда после армии, они все здесь после армии, все эти ребята и девчонки, их учили выживать, и воевать, и верить в конкретные идеалы, а они не хотят думать, они не хотят бороться, они впадают из одной крайности в другую, они танцуют ночь напролет, а потом бегут к раввину в синагогу на третьем этаже, и пьют чай, и он что-то доказывает им, и его борода вздымается в проеме приоткрытой двери, и девочку с Ямайки, улыбчивую Дюймовочку, мечтающую поехать в Колумбию, в Колумбии будет большое party зимой, а летом что-то должно быть в России, на заброшенной атомной станции, это правда? приезжали русские ди-джеи, говорили что-то, куда дальше? кто знает, как описать самозабвенно, упоительно целующихся бегемотиков из зоопарка, маленького продавца омлетов у входа в гостиницу, уличных четырехлетних попрошаек, залезших нам на колени в рикше и меряющих Лешкины очки — чумазые мордочки в красно-сине-желтых очках с восемью стеклами, космических подкидышей и поклонников чапати, русскую шоп-туристку — вытравленная перекисью «химия», шестидесятый размер, прижатая к груди сумка с деньгами, бешеные глаза, платье в горошек — рассекающую Main Bazar в сопровождении амбала-охранника двух метров ростом, в спортивном костюме…

Мы встречаем в Дели шведку и мексиканку из Ришикеша, они целуют нас, как родных, мы совсем забыли вас спросить, а как там мальчик ди-джей из России, как же его звали, кажется… вы его знаете? мальчик — Лешкин друг, он уже три месяца, как в тюрьме, девушка везла из Питера гашиш, девушку взяли по наводке, пришли по цепочке за мальчиком, выломали дверь, когда суд — неизвестно, всего за грамм, за один единственный грамм гашиша? на лицах девушек смятение и ужас, сказать кому-нибудь в Индии, что за грамм хаша посадят на год, все равно, что сказать, что человек умирал от голода, вышел купить кусок хлеба, пришла полиция, взломала дверь и забрала его. Барышни подавлены. Они скорбно маячат на горизонте, когда мы, мило распрощавшись, удаляемся…

Как описать случайные прикосновения на улицах и коровий язык, облизывающий мне руки, уличного предсказателя судьбы — напиши число от одного до пяти, из какой ты страны? как тебя зовут? положи деньги — у меня нет — ты врешь, положи деньги, я предскажу, что с тобой будет через месяц — слюшай, вах, такой большой факир и такой глюпый, я тебе бесплатно предскажу, что с тобой будет через пять минут — не будет тебе денег, дорогой, — белого тигра и яблочный пирог из German Bakery, засвеченные пленки — я не хотела фотографировать, и они засветились — все эти глюки, пятна света, жар, вползающий в распахнутые двери лавок, в которых сидят на тюках с одеждой толстые индусы, все эти вспышки, всполохи, всплески и огромное закатное оранжево-алое солнце в иллюминаторе, висящее прямо над взлетной полосой, над обустроенным культурным миром, поросшим мхом и заплесневевшим, вместительным и удобным, как дерматиновый чемоданчик с железными уголками, как квартира, в которую годами натаскивали штучки, финтифлюшки и цацки, от которых теперь жалко избавиться, миром, грамотным и дремотным, как мозги литературоведа…

Я тону в любви, умираю от любви, плачу от любви и смеюсь как идиотка — неоправданно и беспричинно. Я люблю всех людей в Дели, Москве, Варшаве, Братиславе, Ногинске, Денвере, Тель-Авиве и Сан-Пауло, всех этих жующих, зевающих, спешащих на работу, не замечая друг друга, раздраженно озирающихся, тайком мечтающих трахнуть секретаршу, политически корректных, сплевывающих на тротуар, развешивающих по стенам дипломы, выгуливающих собак, зажигающих свет в своих муниципальных склепах мутными зимними утрами, стоящих с рекламой макарон на углу 5th Avenue и Мясницкой, застрявших в «пробке» на Oxford street, выбирающих подарки на Рождество (Пасху, Валентинов день, День Независимости Белого Дома России от России), яппи и джанки, интеллектуалов и козлов, бомжей и сенаторов, человеческий хлам, разносимый по улицам и разъезжающий в лимузинах, смотрящих «Поле Чудес», «Империю страсти» и бейсбольные матчи, жрущих поп-корн в автомобильных кинотеатрах и клубящихся ночи напролет под экстази, разводящихся каждый божий день и живущих так до смерти, храпящих, отмороженных, закупающих продукты на оптовых рынках и читающих «МК», болеющих за «Динамо», страдающих бессонницей, озабоченных загрязнением окружающей среды, отплясывающих на барной стойке в «Hungry Duck», панков и педиков, арабских террористов и «Тигров освобождения Тамил-Илама», жадных до жизни детей поколения «Y», я готова говорить о чем угодно — parents problems, drug problems, money problems, police problems — я готова делиться любовью со всеми и каждым, с грязными работягами в метро, старухами-мухоморами на лавочке перед домом, обсуждающими проходящих мимо жильцов, авангардными модельерами и психотерапевтами, роллерами, рокерами, грибниками, со всеми этими тинэйджерами, для которых еще нет названия, с карманниками и занудами, усредняющими по малому параметру, с придурками и нормальными, совершенно нормальными, абсолютно адекватными…

И пусть «я — одиночка, и это никогда не изменится», но я знаю, что мир — это не альтернатива между героином (кокаином, «винтом», etc.) и «…работой, карьерой, семьей, большим траханым телевизором, стиральной машиной, автомобилем, CD-плейером, автоматическими открывалками, хорошей зубной пастой, крепким здоровьем, низким уровнем холестерина в крови, страховым агентом на дом к матери с низкими процентами по закладам, хорошими спортивными машинами, выходными костюмами, друзьями, когда это нужно, обычной пищей обычных остолопов, прогулками в парке с девяти до пяти, мытьем машины, Рождеством в кругу семьи, книгами, индексируемой пенсией, телешоу, где плюются засохшими гамбургерами, гниением…», я знаю — есть что-то еще, помимо, по краям, сквозь прорехи и бреши, что-то возникающее в моей любви, лезущее, прущее напролом, я знаю, что все будет так, как я захочу, что если у меня есть стопроцентное намерение — этот маленький и доступный мир — мой…

Алло? да, это я, нет, это совершенно невозможно, у меня экзамены, и работа, и… Во сколько? а куда? договорились… Ой, алло, алло, пип-пип-шш-пип-пип-пип-пип-пип-шш…

Апрель—май 1997 г.

Travel guide for Travel Агнец

Аватара — «нисхождение». Инкарнация божества, его воплощение в смертное существо ради «спасения мира», восстановления «закона» и «добродетели» (дхармы) или защиты своих приверженцев. По мере того, как доминирующее положение в индуистском пантеоне стал занимать Вишну, представление об аватарах связывается, по преимуществу, с его именем. Известны также аватары Шивы (в виде аскета и наставника по йоге), но они не приобрели такого значения, как аватары Вишну.

Апсара — небесная танцовщица.

Ашрам — духовная школа с проживанием, обычно открывается учителями, достигшими просветления.

Аяхуаска — слово из языка индейцев кечуа, переводится примерно как «вино мертвых» или «вино душ». Термин относится не только к приготовленному галлюциногенному напитку, но и к одному из главных ингредиентов этого напитка — древесной лиане Malpighaecaeous.

Бабу — работающий представитель среднего класса, но часто — просто обращение.

Бакшиш — чаевые, милостыня, взятка — в зависимости от контекста.

Банъян — индийское дерево, род фикуса, под которым достиг просветления Будда. Новые стволы начинают расти с веток, сверху вниз, и корни висят в воздухе.

Барака — в суфизме — благодать.

Бетель — орехи бетелевого дерева, жующиеся в качестве легкого допинга.

Будда Амитабха — Неизмеримый свет. Один из будд в традициях Ваджраяны и Махаяны. До достижения состояния будды он был бодхи-саттвой по имени Дхармакара. Он принял решение создать особое поле будды, обладающее всеми совершенствами, где могли бы возрождаться все страдающие существа, уверовавшие в Амитабху. После достижения состояния будды он создал это поле — рай сукхавати и стал им управлять.

Ганеша — бог мудрости и процветания, сын Шивы и Парвати, возможно, самый популярный бог индийского пантеона. Он изображается с человеческим туловищем красного или желтого цвета, большим шарообразным животом, четырьмя руками и слоновьей головой, из пасти которой торчит только один бивень. Ездит верхом на крысе. В одной руке он держит лилию, во второй — дубинку, в третьей — раковину, в четвертой — диск.

Гоа — штат на побережье, где в сезон (с ноября по март) проводятся рэйвы на берегу. Официальная взятка полиции за проведение такого праздника достигает сорока тысяч английских фунтов.

Денавагари — разновидность индийского слогового письма.

ДМТ — диметилтриптамин, индольный галлюциноген.

Кали — Черная богиня; ужасная сторона Деви, жены Шивы, олицетворение грозного, губительного аспекта его шакти — божественной энергии. Изображается с черной кожей; одета в шкуру пантеры; вокруг ее шеи — ожерелье из черепов; в двух из четырех своих рук она держит отрубленные головы, а в двух других — меч и жертвенный нож; из ее широко разинутого рта свисает длинный язык, окрашенный кровью ее жертв.

Лакшми — супруга Вишну, богиня счастья, богатства и красоты; рождается из океана, держа в руках лотос, цветок, с которым она обычно связывается. Отсюда ее второе имя Падма (лотос). Лакшми и Вишну олицетворяют основные начала и стихии бытия.

Ласси — освежающий фруктовый кефир.

Мандала — один из основных сакральных символов в буддизме; ритуальный предмет, воплощающий символ; вид ритуального подношения (включая жертву). Наиболее универсальна интерпретация мандалы как модели Вселенной, «карты космоса», причем Вселенная изображается в плане.

Мара — трехглазая богиня смерти в буддизме; она держит колесо жизни. Главной функцией Мары считается создание препятствий бодхисаттвам, стремящимся к просветлению.

Махавира («великий герой») — в традиции джайнов последний из двадцати четырех тиртханкаров, основополагающих вероучителей, почитаемых как «боги богов».

Махакала — Великое Время или Великий Черный; имя Шивы-разрушителя. В буддийской мифологии ваджраяны идам — божество-охранитель — и дхармапала — защитник дхармы. Известно множество вариаций Махакалы, как правило, он темно-синего цвета и имеет угрожающий вид. Согласно одной из легенд, в глубокой древности Махакала достиг совершенства путем йогической практики и принял обет защищать дхарму при помощи устрашения в случаях, когда сострадание окажется бессильным. Поэтому он остался в мире в облике грозного божества.

Маридан — разновидность барабана. Прасад — предлагаемая освященная пища.

Саду — аскет, пытающийся достичь просветления, святой человек. Саду ведут бродячий образ жизни, носят одежду белых и оранжевых цветов, часто полуодеты. Они не стригут волосы и бороды, спутывающиеся за время скитаний. Обычно это люди, имевшие в прошлом семью, дом, работу, но решившие, что их роль в миру выполнена и они должны посвятить себя духовным поискам.

Санъясин — принявший духовное посвящение, иногда — саду.

Сома — божественный экстатический напиток, упоминающийся в «Ригведе», и божество этого напитка — Сома Павамана. Растение, из которого изготовлялась сома, до сих пор не идентифицировано.

Танка — прямоугольные тибетские картины на ткани с религиозными сюжетами и мандалами.

Табла — двойной барабан.