Travel Агнец

— а так же трансвеститов и феминисток

— ну ладно, слушай, я же серьезно, это же не прикол, должна быть какая-то московская предыстория, на хрена они поперлись в Индию

— да просто, по кайфу, вот ты, например, первый раз зачем поперся?

— я читал разные вещи, у меня было чувство, что мне сюда очень надо, и я стал искать человека, который бы меня сюда привез, который бы знал Индию, и познакомился с Владиком, но я к этому конкретно готовился

— и ты можешь выделить из этого интригу, предысторию?

— не знаю, можно придумать

— и потоп, предыстория не обязательно должна быть в начале, она может всплывать такими вспышками, взрывами, это должно быть кино, а не иллюстрации к диалогам и морали фильма

— а, смотри, короче, Володя собирается ехать в Непал и приходит к мальчику в офис, где знакомится с ним и зашедшей к нему девочкой, и он в нее влюбляется

— это девочка мальчика?

— да, а девочка и мальчик что-то такое тоже вдруг чувствуют и тоже решают ехать в Индию

— а зачем им? что они там забыли?

— смотри, мальчик работает в ксерокс-офисе

— ксероксом, мальчик учится в театральном и в свободное время подрабатывает, притворяясь работающим ксероксом

— подожди, и к нему приходит Володя ксерить карты

— и там, в одном очень старом, старом атласе, который Володя украл в Ленинской библиотеке ночью (заметь, это предыстория, Володя в маске из колготок «Golden Lady» и в памперсах пробирается в здание, наезд крупным планом, что это? что там у него в кармашке? ба, да это же батончик «Mars»!)

— это флакончик «Snickers», слушай, Анастезия, давай серьезно

— так я серьезно, нам же нужны деньги, это реклама, вот, и вдруг из атласа выпадает очень старая бумага, на которой мелькает очень редкая фамилия мальчика

— то есть у него много фамилий, а эта из них из всех самая редкая?

— давай серьезно, давай серьезно, а сам… нет, у него одна фамилия

— да и то редкая, замечательно, теперь все встало на свои места

— и мальчик подбирает этот листок, и обнаруживает, что это странички из дневника его дедушки, который в начале века подписывал договор между Россией и Китаем о статусе Тибета, и там он признается, что во время этих переговоров он потерял свою трубочку для курения гашиша, а в трубочке есть резьба, и если этой трубочкой открыть потайной сейф в Кремле, то откроется доступ к карте Шамбалы, которую махатмы передали Ленину, и мальчик решает найти эту трубочку

— а Володя на самом деле шпион и провокатор, и листочки поддельные, то есть трубочка на самом деле существует, но она помогает найти не карту Шамбалы, а… нужен какой-то неожиданный ход

— нужно не париться, а снимать кино про себя, неужели с тобой за четыре года поездок в Индию не было ничего безумного?

— да было, конечно, но в Индии главное — состояние

— так и сделай состояние, это же самое трудное, в Голливуде сидит вагон сценаристов и придумывает неожиданные ходы, а состояние — это или есть или нет, за это дают призы на кинофестивалях

— хорошо, тогда три мальчика…

Свершилось! Мы идем осматривать окрестности. Недельное затворничество на Main Bazar'e закончилось. Но какие-то странные окрестности у нас. Какие-то неоднозначные. И чем дальше, тем неоднозначнее. Я не очень уверена, что их стоит осматривать. Ой, мама… Что это? Ты видел? И дело даже не в лачугах, громоздящихся друг на друге, нависающих, свешивающихся, с трещинами, вот-вот готовыми рухнуть, не в запахах — смеси мочи, гниющих фруктов, коровьего навоза, прелого тряпья, благовоний — не в пересекающих улицы веревках с бельем? одеждой? с чем-то, не в цветах — серых, тусклых, выжженных, влажных, буро-неопределенных — дело в людях.

Кажется, они впервые видят европейцев. Кажется, они не совсем уверены, что мы тоже люди. Со всех сторон несется шипение, ворчание, бормотание, со всех сторон тянутся руки, очень много рук, они ощупывают, щиплют, трогают, хватают, дергают, тянут, процессия мусульман выплывает из освещенных дверей… чего? мечети? не бывает таких мечетей! это халупа, а не мечеть, они движутся нам навстречу, как призраки, как похоронные команды в семнадцатом веке во время эпидемии чумы, мы прижимаемся к стене, что-то стекает мне за шиворот, что-то или кто-то? дети неистовствуют, улицы ветвятся, что за безумный программист наворотил все эти директории и поддиректории?

Бах! Что-то льется сверху. Это помои? Гоблины улыбаются желтыми от бетеля зубами в стенных нишах. Мальчишки орут «Hallo!», что мне делать? отвечать или молчать? хватают за руки, я иду, затаив дыхание, Лешка абсолютно невозмутим, светится в темноте кислотными штанами, уа-аа-ау! мама! удар сзади, у меня перехватывает дыхание, Анастасия, что же ты так нервничаешь? я? это детки разбежались и налетели на меня со всей силы, они просто не знают, как с тобой познакомиться, как привлечь внимание, я чуть не наступаю на чью-то вытянутую ногу, велорикша звенит звоночком, только успевай поворачиваться, скорее, вперед, я вижу свет, ватага мальчишек, их уже человек десять, приплясывает вокруг нас, пляшущие тролли, мы выходим на освещенную улицу, на прощание меня хватают за грудь и с радостными воплями удаляются. Они схватили меня за грудь! Они обалдели! А почему бы нет, Настюх, почему бы им не схватить, если более мягкие ухаживания не возымели действия? Ты издеваешься, да? Что это было? А что, понравилось? Это Old Delhi. Хочешь вернуться?..

Вернуться? Хочу ли я вернуться? Например, в Москву? А где это? Мысли бегут врассыпную, наступают друг другу на пятки, а что если все это чудовищная подставка? все это гигантская провокация с целью свести меня с ума? галактический заговор? а что если неведомые космические сущности заманили меня в ловушку, с целью… я не знаю, как я могу знать, какие могут быть цели у космических сущностей?., в темноте обшарпанные дома кажутся жертвами бомбежки, с зияющими провалами вместо окон, проемами в другой мир, и оттуда вторгаются облакообразные, коричневые существа, притворяющиеся рубашками… бахх!! уаауа! черт, на что это я наступила? а как это — ДМТ? Это как ЛСД, только за пятнадцать минут и в миллион раз интенсивней. Я не понимаю, как может быть интенсивней, если там просто — Иначе? Как одно Иное может быть в миллион раз интенсивнее другого Иного? И что потом? В смысле? Ну, какой-нибудь отходняк, ломки? Да нет, ну какие ломки могут быть после ЛСД? Знаешь, со мной очень странные вещи были. Например, я два дня была уверена, что разговариваю с людьми, отвечаю, спрашиваю, и совершенно не понимала, почему они не реагируют на мои реплики, или зададут вопрос и так странно выжидающе смотрят, а потом оказалось, что я с ними мысленно общалась, они ничего не слышали, вообще. — Ну, это отдельный случай, я такое первый раз слышу…

Да, да, почему-то я постоянно оказываюсь чем-то отдельным, почему-то у меня все слегка неправильно, то есть не то чтобы совсем явно не так, а вот какой-то гребаный нюансик, какое-то затраханное отклоненьице, и — все насмарку. Все Насмарку? Кто такой, черт возьми, зто Насмарк? Кто он такой? Тоже из этих, из пришельцев? Знаешь, я давно хочу провести в Москве акцию под девизом «Земля — землянам!», а то развелось всех этих инопланетян-контактеров как кур нерезаных. Все планеты обязаны открыть свои дипломатические представительства, все, кто там у нас с Марса, Сириуса, Альфы Центавра и так далее обязаны зарегистрироваться в месячный срок, оформить визы и въездные документы и платить соответствующие налоги, пройти карантин, нелегальные иммигранты высылаются обратно…

Слушай, а прикинь, если у нас над Видным — это такое межгалактическое Гоа? Что все эти постоянные НЛО там просто тащатся на рэйвах? О, ребята, летим на Землю, там сейчас сезон, вся тусовка, туда-сюда, подъедут классные ди-джеи с Альтаира, венерианки — закачаешься, такие девочки, а какие у них присоски, как они светятся в рентгеновских лучах! там сейчас уже около сорока звездолетов, самые крутые наркотики в Галактике, новый кайф — ты можешь попасть внутрь землянина и пожить в нем, только главное не залипнуть и не сторчаться…

Тут с одним парнем с Дельты Ориона такая фигня произошла, он попал в тело какого-то царевича и завис, стал искать путь избавления от страданий, потратил фигову тучу локального времени, пока не достиг просветления, когда за ним прилетели родители, они его просто не узнали, говорят, он до сих пор в реабилитационном центре в районе Магеллановых облаков, считает себя землянином, достигшим нирваны, и призывает всех оставаться в человеческих телах, пока все земляне не достигнут просветления… Да, ребята, что ни говори, по-разному бывает… Пути Господни… Очень дешево, гиперпространство совершенно не заселено!..

Пфф, Настенька, у тебя температура, отдохни… Да, да, все так…у меня температура… у меня жар… я задыхаюсь от боли и ужаса… я должна вернуться… но мне некуда возвращаться… я хочу вырваться наружу… но где находится эта fucking ружа? как на нее выбраться?.. я стою на пустынном плато… подробности моей жизни возникают синхронно и разом, рифмуются, сопрягаются, брыкаются в мозгах… традиционные московские буриме, тридцати- и сорокалетние друзья, рефлексивный гламур, Мамардашвили, Щедровицкий, оргдеятельностные игры, истории про Наумова и Чарковского, кстати, говорят, Наумов вырвался, Наумов в Индии, или на Шри-Ланке? сидит в монастыре, принимает паломников, Пятигорский, «Философия одного переулка», интриги, анализ, семинары, рамки, схемы, заказы на предвыборные кампании, цинизм, доведенный до предела, «духовность живет в виртуальных реальностях, и поэтому однажды люди остаются, а — ничего нет, и они начинают недоумевать, что же это было…», браво, Настя, как ты его сделала, я извиняюсь, но ты его просто сделала, ты знаешь, чей он аналитик? между нами девочками… мы отыграли большой кусок энергии…

Лешка прыгает по комнате с плеером, машет руками и ногами, замирает перед зеркалом, начинает прихорашиваться, поправлять оранжевую рубашку в ромашках, вертеться, красоваться, я чувствую себя тяжелой и старой, я никак не разберусь с этими мальчиками и девочками, которые должны бы быть моими ровесниками, которые едят кислоту, как лимонные леденцы, и курят гашиш every fucking day, такие легкие и свободные, не знающие ни агрессии, ни ревности, ни норм, ни правил, такие разноцветные и светящиеся в ультрафиолете, со всеми этими ди-джеями, хакерами, промоутерами, киберпанками, авангардными модельерами и генераторами проектов, плюшевыми игрушками, Чебурашками, слакерами, журналистами, стилистами, поклонниками унисекса и виртуальных грез, «пираньями пера», чья реальность не столько кусается, сколько покусывает, я никак не пойму, что это — святость или рыбья кровь?..

В Дели все жарче и жарче. Мы забираем деньги. На столе — пачка стодолларовых купюр.

Мы вытаскиваем компьютер, принтер, провода, жест рукой — я вам верю, мы считаем деньги, здесь только тысяча семьсот, но я же сказал вчера, что был бы счастлив заплатить тысячу семьсот, прошу прощения, но вчера вы сказали, что были бы счастливы заплатить нам тысячу семьсот, но тысячу восемьсот — верхний предел, вы меня не поняли, Анастезия, почему Алекс все время молчит? почему? да потому что у него болит живот, потому что он обкурен в жопу, но, главным образом, потому что он уже охуел от вас, мудаков, но… я беру себя в руки, я улыбаюсь, я говорю, что Алексу нездоровится, ах, как это обидно, я надеюсь, завтра ему будет лучше, я хочу, чтобы ты поняла, Анастезия, не в деньгах счастье, самое главное — это дружба, если бы у нас не было друзей, мы были бы страшно несчастны, даже обладая всеми сокровищами мира, я покупаю у вас этот компьютер, потому что хочу вам помочь, я покупаю его несмотря на то, что вынужден сделать upgrade (эх, нет на тебя моего брата!), поэтому, если ты требуешь, я заплачу вам тысячу восемьсот, но я буду очень расстроен, я совсем не уверен, что мы сможем остаться друзьями…

Лешка сидит, широко расставив ноги, подавшись вперед и опустив голову, я спрашиваю по-русски, что будем делать? ты понимаешь, что происходит? да что тут понимать, он нас разводит на деньги, но я не могу, Насть, мы и так уже столько потеряли, объясни ему, что дело не в ста долларах, а в тысяче, которую мы уже недополучили… я перевожу, господин Назир Шейх расплывается в улыбке, ах вот оно в чем дело, тогда конечно, он понимает, мы останемся друзьями, он хочет, чтобы мы подумали о сотрудничестве, он может предложить нам очень выгодный товар, он наклоняется к Алексею и что-то шепчет ему на ухо, я, кажется, знаю, что за товар припас наш индийский Друг, но наркотики — это не для нас, вы подумайте и дайте знать, мы подумаем, мы обязательно подумаем, крепкие рукопожатия, мы непременно подумаем и дадим знать, и провалитесь Вы с вашими деловыми предложениями, дорогой господин, как вас там…

Пузырь лопнул, мы свободны! я знаю, что я вырвалась, все равно куда, главное — извне, мы покупаем танка, заказываем благовония, знакомимся с сыном тибетца, вы продали компьютер? за сколько? какой ужас! это очень дешево! я бы заплатил вам больше, гораздо больше, с индусами нельзя иметь дел, почему вы не дождались меня? я бы купил у вас… Fuck off, он бы купил, его папочка уже сказал нам, за сколько бы он его купил… мы можем уехать, куда? куда скажешь… а пока у нас есть время, мы едем в Lotus-temple,[69] храм религии бахай, храм объединения всех религий. Мы едем молчать.

Рикша то и дело оборачивается и улыбается, притормаживая, чтобы дать нам возможность закурить. — Я, когда езжу на рикшах, понимаю, почему индусы отказываются строить метро. — А они отказываются? — Ну ты что, Насть, конечно, англичане уже лет тридцать пытаются им всучить постройку метро, а индусы над ними хихикают. Я не думала об этом. Я пытаюсь представить себе, как это — метро в Дели. С одной стороны — полный бред. С другой — это должно быть нечто абсолютно сюрреалистическое. Учитывая индийскую способность к всепроницаемости, они вполне могут обойтись одним туннелем — поезда будут просто просачиваться друг сквозь друга. Рикша тормозит на небольшой площади, где уже тусуется приличная компания его товарищей и пара залетных гастролеров — туристических автобусов.

Мы входим на территорию огромного парка? сада? я останавливаюсь, потрясенная открывающимся зрелищем. Во все стороны, куда хватает глаз, тянутся подстриженные зеленые лужайки с клумбами, огороженными белыми камнями, с аккуратными деревьями и кустами вдоль песчаных дорожек, разбегающихся в разные стороны. Красные, лимонные, бирюзовые, фиолетовые, карминные, оранжевые, невообразимые цветы шевелятся от ветра, как разноцветные тени индианок в сари, ни одно из которых не похоже на другие.

Мусульмане, сикхи, индуисты, христиане, буддисты, монахи и любопытствующие, туристы и пилигримы, взрослые и дети прогуливаются, струятся по дорожкам, улыбки, солнце, на голубом небе — облака с пасхальных открыток, этого не может быть, это мираж, это не в Дели, не на Земле, не во времени и пространстве, и над всем этим — белый многолепестковый лотос, сверкающий на солнце, гигантский межгалактический цветок, распустившийся каким-то чудом в ста метрах от нас.

Мы сдаем обувь в подземное хранилище и босиком поднимаемся по ступенькам — «Пожалуйста, храните молчание во время пребывания в храме» — внутри прохладно и гулко, деревянные скамьи, по периметру храма, в лепестковых нишах — таблички с изречениями Бахаулы на английском и хинди, я с трудом разбираю все эти слова, так напоминающие стихи Блейка — еще одного гениального визионера. Свод, образованный соединением лепестков, теряется в прохладной высоте.

Я сижу по-турецки на деревянной скамье… сколько времени?.. я чувствую, как текут слезы… губы сами собой повторяют снова и снова: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас…», — я знаю, что Истина одна, Лешка прав, просто каждый идет к ней своим путем, но… но никто не идет ниоткуда, все где-то начинают свой путь, и Будда был индуистом, а Иисус — иудеем, или я сама же попалась на крючок, Иисус — Сын Божий, а не… слеза сползает по шее и я чувствую как сквозняк холодит мокрую кожу… да не все ли равно, а? не все ли равно? вечное мгновение, кайрос, не надо ничего называть и объяснять, просто — кайф и все… «Святый Боже…» я была в раю, я помню время ада, и я знаю теперь… Господи, я что-то знаю, но я не могу объяснить это… какое-то новое знание, восприятие, что-то внутри — и все по-друтому, но я не могу говорить… я есть не знать, что сказать… оно она он они это рвется наружу, и нет слов, совершенно нет слов…

Куда теперь? А поехали на развалины мечети, тут есть одно место, я не помню, как называется, там стоит Колонна Счастья, надо встать к ней спиной и за спиной обнять руками, если пальцы дотянутся друг до друга, значит ты будешь счастлив, или можно загадать желание. Поехали?

Начинает темнеть, быстрые сумерки подступают внезапно, я знала — рай — это место, где всегда темно и тепло, как летом, часов в одиннадцать вечера, теперь я знаю — рай — это Индия… Бурундучки бегают по камням, прячутся в щелях, какие огромные камни, какие живые, как отличаются индийские развалины, дышащие и наполненные силой, от глянцевитых и мертвых греческих! Я чувствую, что каждый камень разрушенного минарета живет более сильной жизнью, нежели весь восстановленный Парфенон. Я вспоминаю историю Кастанеды об индейских пирамидах, о Ла Горде, которую чуть не убил найденный рядом с пирамидами камешек, я даже не чувствую, а чую, почти по-звериному, властную притягательность этого места, равнодушие и покой духов, здесь обитающих, — если ты слаб, тебя съедят, если ты силен — ты станешь сильнее, не почему-то, не по причине, просто так уж заведено, белая скво…

Толпа туристов вертится у Колонны. Трое «новых русских» с видеокамерами и радиотелефонами — и не лень же отключаться-подключаться заново! — тщатся запечатлеть исторические события, толстый мужик изо всех сил тянется пальцами, выпячивает пузо, приятели снимают его потеющую физиономию — Пальцы снимай, пальцы снимай! — орет герой дня. Мы с трудом сдерживаемся, чтобы не расхохотаться, не выдать себя, «пальцы снимай!», вот умора, даже здесь они со своими пальцами!..

Рыжий с видеокамерой замечает нас, тупо смотрит на наши невероятные прикиды, и наставляет на нас камеру — короче, пацаны, европейская молодежь, блин — мы хохочем и закуриваем сигареты. Теперь наша очередь, Лешка сразу соединяет руки за колонной и отходит, у меня ничего не получается. Я ищу всевозможные объяснения и оправдания — ты выше, у тебя плечи выше, а колонна там уже — а как же с мальчиком сикхом? ты же видела — да, но он тренировался — ага, Анастасия, как это я сразу не понял, нужны регулярные тренировки — очень смешно…

Меня снова охватывает приступ отчаянья — все так ужасно, все так грустно, и нет мне счастья, и в Непал я не попала, почему кругом такая фигня? Включаются прожекторы и во вращающемся свете возникает стробоскопический эффект, силуэты пляшут, двигаются, изгибаются, мир, нарезанный ломтиками, затягивают нас в свой танец, из которого нет возврата, нет возврата? но куда? куда возвращаться? неужели ты серьезно веришь, что сейчас сядешь в рикшу и вернешься в отель? в тот же самый отель? неужели ты настолько наивна, что не понимаешь — ты везде — впервые, всегда и везде — все заново, одно единственное мгновение, в котором все… И нет никакого страха, chill out, но…

Гашишные разговоры № 8

— слушай, а у тебя не возникает ощущения, — гашиш, ЛСД, ДМТ, это все такая чудовищная прелестъ, что это все чудовищная иллюзия — расширение сознания, иное восприятие

— нет, не кажется

— и у тебя не возникает ощущения греховности'?

— Настъ, ну ты пойми, все зависит от культурных стереотипов — сигареты больше приняты в европейской культуре, и поэтому это нормально, а гашиш и ЛСД — под запретом, и поэтому тебе кажется, что то, что ты куришь — это ничего, а все остальное — большой грех

— но ведь ты не можешь отрицать того, что сигареты не действуют на тебя, как кислота?

— ну и что? а водка, по-твоему, лучше?

— нет, но наркотики гораздо быстрее разрушают организм

— кто тебе сказал? что ты знаешь об организме? ну я тебя уверяю, Насть, я читал очень много книг по поводу влияния гашиша или грибов на организм, и это абсолютно безвредно, просто в нашей стране совершенно нет культуры употребления наркотиков, я вообще не понимаю, как можно в Москве есть кислоту, это только в Гоа, на party адекватно, а люди жрут по три «промокашки» зараз и едут в «Титаник», но это все придет, вот героин — это страшно, я согласен, и вообще всякие опиумные вещи

— но героин и не настолько легко достать

— да кто тебе сказал?! ты знаешь, что в Москве грамм гашиша стоит около двадцати долларов и за него могут посадить на год, а доза героина дешевле водки и по нашему новому законодательству не считается преступлением?! ты знаешь, что государство проводит героиновую политику, что на каждой станции метро по пятнадцать-двадцать точек, где ты можешь купить героин, что милиция это все сама же и контролирует, что правительству выгоднее, чтобы люди сходили с ума и превращались в покорное героиновое быдло, а не радовались жизни и не задумывались об относительности социальных конвенций?! ты думаешь, они заботятся о твоем здоровье? я тебя уверяю, это просто дележ денег и контроль рынков сбыта, плевать они на тебя хотели, ты. даже не подозреваешь, что ты ешь, что ты пьешь, чем ты дышишь в Москве, это гораздо опаснее грибов и ЛСД

— хорошо, Лешка, это я все понимаю, я прекрасно понимаю, что моя мама-психиатр со всеми своими колесами в тысячу раз более наркоманка, чем я, и что хуже всего, она зациклена на том, что это — благо, что она честно лечит себя и других, и честно спасала пять лет меня, и ведь спасла же! а я, недовольная и неблагодарная, считаю, что она меня чуть не убила, и спасло меня чудо, ну да ладно… это я все понимаю не хуже тебя, но если отвлечься от всей этой социальной патетики и посмотреть на нас лично, — где гарантии, что мы не подсели, что ты не подсел? где гарантии, что…

— да нигде нет гарантий! тебе что, христианство что-нибудь гарантирует? зороастризм что-нибудь гарантирует? либо ты — Человек, и у тебя есть сердце, либо какая разница — таблетки, работа с утра до вечера, гашиш, водка, все что угодно, ты думаешь, то, чем ты в Москве занимаешься, этот твой университет, переводы, риэлтерская фирма — ты думаешь, это не иллюзия? просто ты к этому привыкла

— но духовный опыт гораздо менее интенсивен, он постепенен, а наркотики — это как взрыв. Тот же Терренс МакКена сидит теперь в своей оранжерее, выращивает грибы и кактусы, и никуда не может уехать, потому что сразу заболевает, он уже сам как гриб

— ну и что? может, ты тоже, как гриб, только еще не знаешь об этом? Курехин вот Ленина считал грибом, монахи тоже не слишком рвутся из монастырей, кстати, Курехин разводил у себя дома таких специальных медуз, которых потом нужно было сушить и есть, и они обладали соответствующим воздействием

— а ты их пробовал?

— нет, не получилось, что плохого в том, чтобы быть грибом?

— понимаешь, Лешка, я только знаю про себя, что по какой-то причине та сила, которая прет из меня, или по мне, она почему-то хочет, чтобы я совершала какие-то телодвижения в отношении социума, почему-то мне говорят — хочешь писать — возьми, но не оставляй себе, пусть это никому пока не нужно, но время придет, но ты должна рваться, а если не хочешь так, то вообще ничего не будет, и поэтому я все время разрываюсь между возможностью плюнуть на все, уехать в Индию, Мексику, куда угодно, путешествовать, и я знаю, что если решение настоящее, то деньги будут, и необходимость возвращаться и принимать определенные правила игры… и мой университет, и моя работа — это только средства, они не самоценны, я знаю, что они — иллюзия, и именно потому, что я это знаю, они обретают временный смысл

— ну а тогда что ты страдаешь по поводу гашиша и всего остального? это же точно так же, либо они обретают локальный смысл, и ты не привязываешься к ним, либо — ты сама виновата… и потом, что значит — прет по мне? нет ничего, кроме тебя, все, что ты пишешь — это ты, это внутри

— нет, понимаешь, все не так просто, есть что-то, что внутри, но есть какая-то часть, есть что-то снаружи, и оно течет по мне, пока не натекает такая лужица в виде текста, это поверхностные эффекты

— но ведь чувствуешь ты! а чувствуешь — изнутри!

— слушай, ну это еще в семнадцатом веке современники Джорджа Беркли поняли, что солипсизм — позиция совершенно неуязвимая, мир — только комплекс моих ощущений, но Давид Юм заметил по этому поводу, что аргументы Беркли не допускают даже тени возражения, и не содержат даже тени убедительности

— это не солипсизм, это — факт

— это — fuck, вот я думаю, почему же тогда все основные религии запрещают употребление наркотиков? ну ведь не случайно же от них отказываются? не может быть, чтобы дело было только в связи церкви и государства…

— да откуда ты знаешь, что там было на самом деле? что там принимали все эти пророки?

— и все-таки…

Раздолбанный автобус фирмы «Tata» уже наполовину заполнен. Мы занимаем свободные места. Я не понимаю — до Ришикеша 250 км, а мы собираемся ехать восемь часов. Это даже в России — бред. — Сейчас поймешь — Алексей расплывается в довольной улыбке как хитрец, не перестающий удивляться изворотливости и ловкости другого хитреца… Я смотрю в окно. Узкие улицы сменяются проспектами, «Indian Gate», президентский дворец, район посольств и отелей, медленно и вальяжно шествуют два слона, смешно покачивая попами, наряды полиции контролируют районы, где по ночам возникают проблемы с обезьянами, проспекты кончаются, по обеим сторонам — лачуги из картона и тряпья, кострища, мы уже выехали из Дели? ты смотри — автобус поворачивает, выезжает на проспект, район посольств, «Indian Gate», президентский дворец, я схожу с ума? ты смотри, мы останавливаемся около придорожной забегаловки и все бегут за чаем и в туалет, появляется очередная порция пассажиров, нас выгоняют из автобуса и пересаживают в другой, точно такой же, они что, охренели? ты этого никогда не поймешь, просто смотри…

Автобус трясет на грунтовой дороге, плачет ребенок, некто, замотанный в клетчатый плед по самые глаза, слушает радио, прижав его куда-то между пледом и тюрбаном, где, видимо, находится ухо, из окна дует, жутко болит голова, я втираю в виски эвкалиптовое масло, в кабине водителя индусы слушают музыку, невыносимую индийскую музыку в пять часов утра! Но мы уехали, мы вырвались! Теперь все будет по-другому.

Небо розовеет, и так же мгновенно, как сумерки, наступает рассвет. Как будто в качестве компенсации за всеобщую медлительность, природа живет стремительно и с размахом. Автобус тормозит на площадке в двадцати метрах от Ганга. Пассажиры вываливаются наружу, и через пару минут их уже нет — команда рикш удаляется в разные стороны в облачках пыли. Мы дрожим от холода и пытаемся найти названия отелей в нашей Holy Bible.

Шесть утра, но на берегу вовсю идет утреннее омовение: мужчины, женщины, старики и старухи, дети, стоят по щиколотку или по колено в воде, брызгают на себя водой. Морщинистые старухи, с проколотыми носами, все в браслетах и кольцах, яркие и радостные, вызывают не то настороженное недоумение, не то зависть. Нас обступает толпа любопытствующих и сочувствующих, толпа галдит, тянет нас за руки, жестикулирует, разглядывает, предлагает услуги.

Все отели — на другом берегу реки, туда можно дойти только пешком, по ажурному мосту, раскачивающемуся от ветра. Одинокие бежево-коричневые обезьяны тусуются на перилах. Над водой дрожит прозрачная дымка, высоко в горах сияет на солнце белый шиваистский храм. Саду в оранжевом, со спутанными бородами и паклями волос, в чалмах и без, сидят по обеим сторонам лестницы наверх. Отовсюду, из открытых дверей лавок, из окон, из ашрамов несется музыка. Пестрые процессии плывут в пыли в разные стороны, втекают в распахнутые ворота ашрамов, расползаются вправо, влево, наверх. Хануман с раскрашенным красной краской лицом бросается нам навстречу и свирепо верещит, подражая обезьянам. Торговцы тиками, факиры, попрошайки, уличные торговцы прикольными безделушками начинают свой рабочий день.

Мы курим на террасе над рекой, мальчик и девочка лет четырех дергают нас за брюки, клянча деньги, мальчик монотонно бубнит на одной ноте заветную индийскую мантру: One rupee, please с неожиданными французскими рефренами: Une rupee, s'il vous plais,[70] девочка вертится на камнях, прыгает на одной ножке, неосторожное движение — и из нее, как из копилки, с веселым звоном сыплются во все стороны сверкающие на солнце монеты — одна, пять, десять рупий, всего около пятидесяти рупий — на эти деньги индус может прожить дней пять — да, прокололись вы, ребята — мальчик с обидой смотрит на компаньонку — подставила ты его, подруга, ничего не скажешь — говорим мы по-русски. Дети подбирают монетки и удаляются. Мне кажется, весь мир сговорился, с целью преподать мне один тотальный урок. Я их жалею, я смотрю на них свысока, бедные крошки разуты и раздеты, а бедные крошки будут покруче, чем я…

Мы останавливаемся в отеле «Rajdeep», недалеко от храма в горах. Его нет в справочнике, это странно, видимо, он недавно открылся. Двухэтажное здание среди зелени, горы вокруг, прохлада и тишина — что может быть нужно еще? Вот только маленькие детали—Что такое? Да нет, ничего. Как-то необычно, они никто не говорят по-английски, ты заметила, они просто повторяют за нами. Тебе так хочется поговорить? Да нет, я же говорю, ерунда…

Мы попали во временную воронку. Мы не замечаем, как идут дни. Каждый день мы предпринимаем попытки дойти до ашрама Махариши, каждый день мы собираемся в храм наверху, каждый день… У нас нет уверенности, что каждый день — действительно каждый… Обитатели отеля — по крайней мере те, кого мы видим постоянно в одних и тех же позах на террасе, лежащих, сидящих, прислонившихся к стенам, устроившихся в гамаке — кажутся композициями из музея восковых фигур. Если бы не их регулярные заказы в ресторане… На их фоне мы чертовски активны. На их фоне наши попытки посетить святые места и обрести Бога и просветление кажутся сизифовым трудом. Я вспоминаю анекдот про наркомана, устроившегося на работу в зоопарк, смотрителем к черепахам. Черепахи сбежали. Как же так, недоумевает директор? А они как ломанулись…

Мы слоняемся, склоняемся и влечемся по окрестностям, общаемся с саду, курим хаш, читаем книжки, рисуем мандалы при помощи цветных лекал. — У меня были такие в детстве. — Да, ты знаешь, я очень часто встречаю в Индии множество вещей из своего детства, которых уже нигде больше нет…

Мы бродим по пыльным дорогам Ришикеша, по выбеленным солнцем камням на берегу Ганга, вдоль холодной святой реки, мы видим, как резвятся не пуганные рыбаками рыбешки, как женщины и дети роют руками непонятные ямы и траншеи в прибрежном песке, выкладывают из камешков лабиринты, как тощие индусы блаженно усаживаются на корточки у всех на виду, чтобы справить нужду, накрапывает дождик, поросшие лесом горы охраняют границы Гималаев.

Мы прячемся от ливня в беседке на территории ашрама, кругом — ни души. Между деревьев материализуется улыбчивый индус и присаживается рядом с нами. Мы сидим и улыбаемся друг другу, не говоря ни слова. К чему сотрясать воздух? Качаются на ветру корни баньяна.

Дождь затихает. Женщина европейской наружности, худая и сухая, с острыми чертами лица, волосы собраны в седой пучок, но в сари и с тикой на лбу — совсем как индианка — выходит из домика и смотрит на солнце. Ее бело-сиреневое, струящееся складками и драпировками одеяние придает ей сходство с католической церковной открыткой. Мы спрашиваем, который час. Она отвечает с явно французским акцентом. Я перехожу на французский. Она живет здесь уже двадцать лет. Она замужем за индусом. У нее дочка. Вы живете все это время, двадцать лет, в Ришикеше? Да. И вы никуда не уезжаете? Вы не путешествуете по Индии? А зачем? Она щурится и смотрит на солнце. Ее кожа кажется пергаментной. А зачем? У меня много дел. Я слежу за домом. Она смотрит на меня со спокойной изучающей иронией — неужели ты думаешь, что можно уехать?..

По вечерам мы выползаем на террасу смотреть на звезды. Что ни говори, отель «Rajdeep» — чудное местечко, вот только… Вы хотите сделать массаж? Хорошо. Нет проблем. В любое время. Мы работаем двадцать четыре часа в сутки. Когда вам удобно. Мы хотим сейчас. Нет, сейчас не получится, только завтра вечером. Но ведь вы работаете двадцать… сожалею, мэм, только завтра утром… так утром или вечером? Вы приходите, мэм, завтра утром или завтра вечером, как Вам удобно, мы работаем двад… Что вы хотите заказать? Овощной салат с грибами и сыром. Вы понимаете? Вы просто берете овощной салат, и кладете туда — жесты руками — кладете в него грибы и сыр. Да, понимаю, овощной салат — улыбка, повторяет движение руками — туда грибы и сыр. ОК? ОК. Через полчаса — ваш овощной салат, мэм? А где грибы и сыр? Грибы и сыр, мэм? Слушай, Лешка, он что, издевается? Я схожу вниз, Я все объясню. Вы берете вот этот вот овощной салат, блеск, супер, и в него — показать рукой — в него кладете грибы и сыр. ОК? Да, мэм, грибы и сыр. Через полчаса. Это вы заказывали фруктовый салат, мэм? Я? Фруктовый салат?! Я сейчас объясню, вы берете овощной салат… Еще через полчаса — фруктовый салат с грибами, мэм!..

Что ни говори, славное местечко, портреты Раджнеша и Саи Бабы в холле, цветочки и кактусы на террасе, вот только массаж приходит делать электрик, и как-то эта прохлада в комнатах перерастает в холод, это же надо было додуматься, построить так отель! и лампочка не горит, только одна из пяти, но все же…

Мы знакомимся с нашими соседями — юный тощий швейцарец лет восемнадцати, трогательный и угловатый, с острыми иконописными чертами лица и волосами до плеч, намертво взят в оборот конкретной сорокалетней англичанкой, столь же костлявой, как и он, но гораздо более искушенной, две подружки — белокурая томная шведка и пухленькая смуглая мексиканка — образуют прочный цветовой тандем. Девушка-мышка, всегда в черных широких холщовых брюках и укутанная в индийский платок — часть сари, всегда в очках, всегда с книжкой «The Celestin Prophecy»,[71] серьезная и печальная — живая иллюстрация из журналов «Elle decoration» и «Salon» — украсьте ваш дом в ориентальном стиле! Вставленная японка, крутящаяся как юла, бегающая и прыгающая, с сумасшедшей улыбкой, играющая свой собственный спектакль — единственный активный персонаж в этой кунсткамере. Еще пара-тройка неопределенных личностей, читающих книжки с выражением свирепой сосредоточенности и неукротимой жажды знаний.

Мы лежим на пледах, смотрим на звезды, курим хаш и прислушиваемся к их разговорам. Какой бред! Боже мой, все как и везде! — Эти люди в ашрамах, это просто ужасно, там идет сплошная промывка мозгов, мои родители были из этих, из детей-цветов, когда все это было в Швеции в конце шестидесятых, и где они теперь? Я не признаю этого. — Шведка говорит замедленно и тягуче, она — само внимание и участие, ленивое, холодное, равнодушное якобы участие. — Нет, ну не скажи, моя дорогая — англичанка нарочито бравирует произношением, как меня достали все эти гребаные интонации a la «Секреты и обманы»! — йога — это очень полезно, я здесь уже три года, и я стала чувствовать каждую клеточку моего тела, я очень рекомендую практиковать йогу, когда я сюда приехала, у меня было совершенно другое тело, и у меня был учитель, он стал со мной работать… — Швейцарец смотрит ей в рот, за все время он произнесет только одну фразу — не дадим ли мы ему покурить? Девушка-мышка улыбается из темноты. — А вы, значит, из России? Вы прилетели «Аэрофлотом»? Нет? «Аэрофлот» — это ужасно. Мы как-то остались без денег и летели «Аэрофлотом», мы заказали вегетарианскую еду, и они восемь часов кормили нас хлебом с овощным соусом! Вы только подумайте!

Мексиканка берет палочки и начинает упражняться. Игрушка проста, как все подлинно безумное, — две каучуковые палки длиной сантиметров шестьдесят и одна немного длиннее, обмотанная светящейся резиной, с двумя резиновыми кисточками на концах. Палка с кисточками ставится на землю вертикально и перекидывается двумя другими из стороны в сторону, пока не появится ощущение равновесия, в этот момент она поднимается над землей, по-прежнему танцуя между двумя неподвижными палками, и — дальше чудеса зависят от искусства жонглера. Made in Goa. To, что со стороны кажется изящной забавой, выпадает из рук, валится, улетает, не хочет слушаться, не держится…

А где вы жили в Гоа? А сколько стоит? А как там с полицией? А в Москве? А в Лондоне? А в?.. Стандартный пиздеж, от которого бежишь в Москве, и не важно, о чем он — о таинстве причастия, о ценах, о наркотиках, о родителях, о феминизме, гомосексуализме, фрейдизме, о смерти литературы, о бездуховности, о Лотреамоне или об исламской опасности, о противозачаточных средствах, Буковски, Эсалене или acid jazz,[72] о горных лыжах, дзен, роликах, Элистере Кроули и art nouveau — ты всегда чувствуешь этот гнилостный запашок, эти отравляющие флюиды, и ты бежишь… в Индию, где все то же самое — police problems, drug problems, money problems, parents problems… I FUCK YOUR PROBLEMS!!![73]

Гашишные разговоры № 9

— как все-таки все загружены, зациклены на себе! ты посмотри, кругом — сплошные отношения, трясина отношений, болото отношений — и совсем нет любви

— это максимализм, мой дорогой, в любви тоже всегда присутствуют отношения

— да ну, это ерунда, Настя, если начинаются отношения — это уже не любовь, потому что если ты любишь человека, ты ни о чем не думаешь, ты ничего не считаешь, это как вспышка, как взрыв — вот ты увидел девушку и все на свете забыл, и пошел за ней следом, ни о чем не рассуждая, ну, я не знаю, неужели ты никогда не любила? вот любовь — это когда ты можешь сделать непонятно что, не знаю, залезть голым на девятый этаж по водосточной трубе с цветами, а обычно у людей — отношения, когда один любит, а другой позволяет себя любить, когда одному скучно — давай скучать вместе

— слушай, но когда люди достаточно долго живут вместе, любовь уходит, и люди не находят в себе сил признаться в этом, или там возникают какие-то другие связи

— да, конечно… ты что молчишь? я? ничего, а ты что молчишь? я тоже ничего, ну и все, что-то случилось? все нормально, ты не хочешь со мной разговаривать? хочу, но не сейчас, а что? ничего… вот и все связи, просто любовь тоже нужно поддерживать, нужно постоянно возрождать в себе этот источник любви