Наука под гнетом российской истории

Ряд членов назначенной ЦИК комиссии по академичес-кому Уставу так же с учетом «момента» предлагали отказаться от выборов, а ограничиться… назначением в академики подходящих людей. А.В. Луначарский заявил без обиняков, что Академия наук должна служить не абстрактным научным идеалам, а стране, точнее – пролетариату. И.М. Губкин требовал от комиссии учесть его предложения: Академия должна играть вспомогательную роль, обслуживая только нужды социалистического строительства, а академик – прежде всего “слуга советского государства”, а уж затем – ученый.

Понятно, что текстуально эти предложения в Устав не вошли, но сам его дух проникнут теми идеями, которые были навязаны комиссии Н.И. Бухариным, А.В. Луначарским, И.М. Губкиным, А.Е. Ферсманом, А.Д. Архангельским и другими.

23 мая 1930 г. Президиум ЦИК утвердил новый устав Академии наук. Правила выборов оставили без изменений, лишь уточнили, что членами Академии наук теперь могли стать только те деятели науки, чьи труды способствуют “социалистичес-кому cтроительству Союза ССР” (§ 11), а академиков, деятельность которых направлена во вред СССР Устав понуждал нещадно изгонять из Академии (§ 19). И в довершении новый устав одной из основных задач Академии определил “выработку единого научного метода на основе материалистического мировоззрения, планомерно направляя всю систему научного знания к удовлетворению нужд социалистической реконструкции страны и дальнейшего роста социалистического общественного строя” (§ 2) [563].

А когда в 1936 году с Академией наук слили Коммунистическую академию, это учреждение уже стояло в едином строю строителей светлого будущего, а русская научная интеллигенция, как независимая и даже оппозиционная группа, просто перестала существовать.

Дальнейшая судьба академических уставов мало инте-ресна. Они принимались в 1935, 1959, 1963 и в 1991 г. (вре-менный). По сути эти Уставы ничего не меняли. Когда уверенный в своем самоправстве и полном всеобщем послушании Н.С. Хрущев дозволил в 1959 г. Академии наук самой утверждать свой Устав, она уже настолько сроднилась с ранее действовав-шим, что практически ничего в нем менять не стала, ибо правила бытия вполне устраивали академическую номенклатуру. С другой стороны, никакую самодеятельность Академии бы, само собой, не позволили. Ибо утверждала она текст согласованного в ЦК КПСС Устава.

ЦК бдительно следил за Академией и определял даже время принятия нового устава. Так, 11 апреля 1963 г. вышло постановление ЦК КПСС и Совмина «О мерах по улучшению деятельности Академии наук СССР». Его главный вывод – подошло время нового Устава. 1 июля 1963 г. он был утвержден Общим собранием. Устав этот стал последним в советском периоде истории Академии наук.

В марте 1987 г. Общее собрание приняло множество поправок к этому Уставу и он продолжал действовать вплоть до конца 1991 года, когда был принят временный устав РАН. Он по свой сути ничего не изменил – ни в статусе Академии, ни в порядке избрания новых членов.

Так и живет Академия наук, опираясь на временный Устав. По-видимому, руководство штаба нашей науки понимает, что время косметических зачисток советского устава про-шло, а на радикальные преобразования решиться не может.

Итак, живя по советскому Уставу, Академия наук благополучно миновала все рифы горбачевской перестройки, не заметила ГКЧП и целехонькой въехала в посткоммунистическую Россию. В Академии все по-прежнему, все советское – только денег не хватает. Профессор С.И. Яковленко точно заметил: “Зная, как проходят ученые в Академию, как они туда выбираются и по каким критериям, Академия наук в ее нынешнем состоянии не может быть организацией, стимулирующей и раз-вивающей науку” [564].

Что имел в виду С.И. Яковленко? Разберемся в этой осно-вополагающей проблеме более обстоятельно. Тем более порядок пополнения Академии наук не изменился – в основных своих чертах – с 1927 года, со времени принятия ее первого советского Устава.

Вообще говоря, существуют два принципиально разных подхода к пополнению Академии: один – «сверху», когда кандидата на освободившуюся вакансию предлагают академики соответствующего отделения, другой – «снизу», когда кандидатов в Академию наук подбирает вся научная общественность страны, устраивая тем самым, как выразился академик Ю.А. Осипьян, “национальные выборы”. Первый подход был традиционен для нашей Академии до 1917 года. Он же практикуется практически во всех Академиях мира [565].

Надо сказать, что оба подхода не без издержек. При выборах «сверху» академическая система становится замкнутой, она открывается лишь для тех, кого сама же и избирает. При выборах «снизу» Академия наук оказывается под перекрестным огнем общественности и если эта самая общественность выражает мнения политических верхов, то Академия вынуждена избирать тех, кого ей рекомендуют. Наука при таком порядке выборов со временем неизбежно отодвигается на задний план.

Еще с конца XIX века, когда Академия наук не избрала своими членами И.М. Сеченова, Д.И. Менделеева, А.Г. Столетова, она узнала истинное мнение о себе так называемой демократической русской интеллигенции. Д.И. Менделеев прямо говорил о том, что Императорская Академия наук перестала быть русской, при выборах новых членов научные заслуги кандидатов не являются основным критерием. Устранить подобные издержки он предлагал контролем за выборами со стороны научной общественности университетов, институтов, научных обществ [566]. В полном объеме эти мечты Д.И. Менделеева воплотились при советской власти, уже в первом советском Уставе Академии наук 1927 года. Именно в нем были подробно прописаны новые «де-мократические» правила избрания новых членов Академии. Суть их в том, что список кандидатов в «бессмертные» формировавался теперь трудовыми коллективами вузов, институтов, промышленных организаций и т.д. А академики тайным голосованием в предметных комиссиях, отделениях и, наконец, на Общем собрании выбирали из этого списка тех, кто удовлетворял требованиям Устава.

Зачем был внедрен именно такой порядок выборов?

Его чисто внешняя демократичность была лишь ширмой, прикрывавшей истинные намерения большевистской власти. А состояли они в том, что таким способом достигалось предельно быстрое «осовечивание» Академии, ибо «снизу» предлагали тех, кто не вызывал сомнений у властной партийной элиты. Поэтому избрание в Академию наук нужных советской власти ученых, да еще избрание «демократическое», с тройным фильтром голосования решало эту задачу наиболее простым и надежным способом.

Но уже вскоре, а точнее с конца 1929 года, когда Академия наук была поставлена на колени и без сопротивления выполняла любые предписания властей, подобный порядок выборов стал необходим уже самой Академии. Почему? По очень простой причине: с помощью изобретенной коммунистами новой «демократической» технологии пополнения Академии наук ее президиум, оказавшийся в полной зависимости от партийного руководства страны, стал сам подбирать людей, могущих проводить нужную линию и к тому же способных организовать и контролировать научные коллективы. Фамилии этих людей «спускались» в низовые организации, а те выдвигали их как своих кандидатов. Дальнейшую работу академическое чиновничество проводило уже со своими академиками и те, как правило, голосовали за нужных людей.

Поэтому академиками теперь становились преимущест-венно директора институтов, назначаемых «на должность» совсем по другим критериям, весьма далеким от науки. Чуть позднее, когда стали организовываться региональные отделения Академии наук, звание действительного члена Академии стало своеобразной взяткой – компенсацией за перемену московской прописки на периферийную.

Выступая в марте 1991 г. на годичном Общем собрании Академии наук член – корреспондент Е.А. Радкевич резко критиковала подобную практику: “сегодня такой «выдвиженец» возглавил академический институт, завтра – проштрафился, но членом – корреспондентом АН СССР он все равно останется. В итоге девальвируются научные кадры Академии наук. Ситуация, видимо, непоправимая, поскольку тенденция эта очень устойчи-вая” [567]. Е.А. Радкевич знала эту «проблему» изнутри, ибо сама в свое время “волею Президиума” Академии оказалась на Дальнем Востоке вдали от столичного шума и суеты.

В 60 – 70 годах членство в Академии наук было еще престижным и желанным для многих столичных чиновников. Они без сожаления расставались с креслами начальника управления или заместителя министра отраслевого министерства и отправлялись на периферию руководить рядовым академическим институтом. Компенсацию в виде звания члена – корреспондента Академии наук они считали вполне достаточной.

“За последнее время – говорил на том же Общем собрании академик П.В. Волобуев, – из-за наплыва в Академию так называемых организаторов науки, а также партийных и министерских работников, авторитет звания академика упал” [568]. Такие речи стали произноситься на излете перестройки, когда свое-мыслие перестало быть опасным.

…В 1929 году Академию наук вынудили принять в свои ряды первую десятку ученых с партийными билетами в кармане. Потом это стало делом обычным. Наконец, настало время, когда беспартийные неофиты Академии оказывались белыми воронами в сплошь коммунистической Академии наук.

В конце 30-х годов, в пору расцвета обезмысленной советской науки, Академия наук, завершив процесс полной советизации, распахнула свои двери для булгаковских шариковых и швондеров. Академиками стали все лидеры псевдонауки: М.Б. Митин, П.Ф. Юдин, Т.Д. Лысенко, А.Я. Вышинский и еще многие другие.

15 декабря 1955 г. академик П.Л. Капица жаловался Н.С. Хрущеву, что советская наука оказалась избыточно засоренной сорняками. Причину он видел в том, что спрос с науки стал непропорционально мал. При социализме, мол, денег на науку не жалеют. А это все равно, что удобрять землю без меры. На такой земле обильно произрастают сорняки. Ставки приличные, ответственности – ноль, работа престижная – чем не идеальная среда для сорняков? Прополки же нет. Да кто, собственно, будет полоть? Ведь сорняки захватили все командные посты в науке и теперь они и не сорняки вовсе, а совсем даже наоборот [569].

Подобная логика была характерна для многих ученых: ведь они сверяли свои взгляды на науку с «социалистическими идеалами» и не могли себе даже представить, что идеалы эти остались таковыми лишь для потребителей. Производители же реальной политики уже давно руководствовались совсем иными критериями, а потому целенаправленное взращивание послушной научной серости оказалось политикой вполне сознательной. Для партийного руководства она никогда не отождествлялась с «сорняками». Ведь не мог же забыть П.Л. Капица, что за 7 лет до его письма, в 1948 г. накануне открытия знаменитой сессии ВАСХНИЛ, где столь образно описанные им научные сорняки принимали парад мичуринской биологии, 35 человек решением ЦК ВКП(б) взяли да и назначили академиками ВАСХНИЛ [570].

Когда в 1957 г. было решено организовать Сибирское отделение Академии наук, то ей дали вакансии для тех, кто согласится поехать под Новосибирск и организовать там научные исследования. 28 марта 1958 года с целевым назначением были избраны 8 академиков и 27 членов – корреспондентов. Они сменили свои уютные московские и ленинградские квартиры на новостройки Академгородка и отправились в Сибирь расширять фронт советской науки.

В дальнейшем, как уже было сказано, подобные инъекции стали обычным делом для Академии наук. Когда был снят коммунистический пресс, и вакансии для Академии более не согласовывались с Совмином и ЦК КПСС, разбухание Академии наук стало по сути неуправляемым.

22 декабря 1992 г. Вице – президент РАН А.А. Гончар признался, что в “последнее время рост численности состава Академии не поддавался контролю” [571]. Как это понимать? Очень просто: на выборы в Академию стали смотреть как бы «сквозь Устав» – избирали более, чем позволяли вакансии, а затем увеличивали их число. Кстати, и это стало следствием той «демо-кратии» выборов, с которой Академия сроднилась настолько, что упорно не замечает их явную несуразицу.

И подобная аморфная, неповоротливая структура, законсервировавшая в себе все «достоинства» прежней социалистической системы, по-прежнему отождествляет собой чуть ли не всю российскую науку.

Напомню, что в 1992 г., когда вся наша национальная наука рухнула в нищету, Академия наук продолжала увеличивать число своих членов: в 1992 г. в ее составе было 437 академиков и 611 членов – корреспондентов [572]. Однако принципы отбора оставались чисто советскими: в 1988 году, когда на Академию уже не давили партийные идеологи, Отделение философии не пропустило в Академию А.Ф. Лосева, а Отделение литературы и языка Ю.М. Лотмана. Подобных примеров масса.

Снятия только партийного пресса оказалось, однако, явно недостаточно. На климат Академии продолжает влиять традиционный для нее внутренний чиновничий гнет, а деятельностный и велеречивый балласт из «специалистов по управлению», набиравшийся в Академию долгие годы, еще более мертвой хваткой вцепился в тощающее на глазах горло настоящей науки. “Полуграмотный академик, не умеющий написать полстраницы текста, – замечают Н.Ф. Реймерс и В.А. Шупер, – это своеоб-разное наше «достижение». Можно сгореть со стыда за науку своей страны. Но что даст это прогрессу? Ведь бюрократы от науки так же не имут сраму, как мертвецы. Разлагаются себе в теле науки да посиживают в президиумах. Этакая квазинаучная элита” [573].

Когда было принято решение об организации Российской Академии наук в дополнение к еще существовавшей в то время АН СССР, надо было ее кем-то заполнить. Выделили сразу 160 вакансий академиков! Многие тогда же призывали своих коллег прекратить, наконец, практику избрания чиновников от науки. Как заметил академик В.М. Тучкевич, ученые двигают науку, а чиновники лишь “шелестят бумагами”. А академик В.И. Кейлис-Борок дополнил: “после массового появления новых академиков кто сможет серьезно относиться к этому званию?” [574].

Никто, конечно. Однако на наивные призывы к разуму в России всегда смотрели со снисходительной чиновничьей ух-мылкой и делали, само собой, как было выгодно научной номенклатуре.

Именно так она себя повела в 1989 – 1991 гг., когда Академию наук СССР сотрясала крайне любопытная коллизия. Она наглядно проиллюстрировала еще одну чисто советскую традицию нашего штаба отечественной науки – всегда идти в ногу с высшим политическим руководством страны.

В те годы, как мы хорошо помним, начался “парад суверенитетов”, никто не хотел развала страны, но все жаждали обрести бóльшую независимость от центра и начать самостоятельное суверенное плавание. У политиков, понятное дело, были свои эгоистические резоны. И они стремились перетянуть на свою сторону авторитетные государственные структуры. Не последнее место среди них занимала Академия наук СССР.

В этой отчетливо бюрократической организации уже дав-но сложились свои внутренние партии «по интересам». В одну из них входила региональная научная элита да псевдопатриоты – почвенники. Региональный научный истеблишмент наивно полагал, что суверенизация РСФСР и уход под ее крыло добавит не только реальной самостоятельности, но и денег, ибо популистские республиканские лидеры их щедро обещали, а «почвен-ники» играли на стародавней демагогической струне «народной науки», противопоставляя ее закоснелой академической, главный грех которой – космополитизм.

Уже с конца 80-х годов советская наука взяла курс на удовлетворение личных амбиций не обласканных Академией наук провинциальных ученых [575]. Как тонко заметила Е.З. Мирская, научная номенклатура как в центре, так и в регионах, уже давно служит не научным ценностям, а личным властным вожделениям, она предвосхищает пожелания верхов и с готовностью осуществляет их, зачастую явно во вред науке [576].

Итак, 17 октября 1989 г. в Президиуме Академии наук СССР обсуждались два документа: обращение Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР А.В. Власова в ЦК КПСС «О создании Академии наук РСФСР», а также письмо А.В. Власова в адрес Академии наук СССР с просьбой “обсу-дить этот волнующий общественность вопрос” [577].

Здесь явно соединились два уже отмеченных нами встреч-ных потока сепаратизма: политический, инициированный высшим руководством РСФСР, и региональный, возбужденный финансовыми и властными аппетитами местных научных элит. Понятно, что прописка членов Академии давала повод для недовольства. Так, в 1982 г. в АН СССР числилось всего 5 академиков от Украины, по 1 – от Белоруссии, Армении, Узбекистана. На 1989 год ситуация не изменилась: от Украины было 9 академиков, от Грузии – 2, от Армении, Казахстана, Белоруссии, Литвы, Латвии и Эстонии – по одному. И это не рядовые ученые, а главным образом президенты республиканских Академий, т.е. входившие в Союзную Академию как бы по должностному принципу. Российских же академиков в 1989 г. значилось 323. Но и их распределение по городам и весям России страдало отчетливым флюсом: 229 академиков имели московскую прописку, а 94 было распылено по всей остальной России. Понятно, что это вызывало зубовный скрежет периферийных ученых.

Пикантность же ситуации состояла в том, что при наличии АН СССР создание еще и АН РСФСР означало бы почти мгновенную ликвидацию Союзной Академии. Ее бы не спасли никакие искусственные придумки, озвученные тогда же многими сторонниками «независимости» российской науки.

Во время первой дискуссии в Президиуме АН СССР суверенизацию российской науки поддержало большинство руководителей союзной Академии: Г.И. Марчук, П.Г. Костюк, Н.Н. Моисеев, Н.П. Бехтерева, Г.А. Месяц, В.А. Кириллин, К.В. Фролов и др. Академик В.И. Субботин, пытавшийся осадить сепаратизм своих коллег, оказался в унылом одиночестве. Хотя к его доводам могли бы и прислушаться: “негоже нам, русским, которые создали эту великую страну, уподобляться республиканским экстремистам и разваливать государство… Мы же не пионерский отряд, который впереди всех бежит с барабаном, а академики и должны быть в определенной степени консервативными, неторопливыми, устойчивыми” [578].

В.И. Субботин уже тогда понял главную тенденцию сепаратизма: под навесом из красивых слов о независимости кроется личный интерес политиков и амбиции научной номенклатуры и приведут они к одному – развалу государства.

Но в России начальство всегда умнее. А потому 24 ноября 1989 г. на очередном заседании Президиума порешили, что создание АН РСФСР будет способствовать “дальнейшей институализации российской науки” [579]. Но как ее «институализиро-вать» никто, понятно, не знал. Записали так, как было нужно политическому руководству РСФСР. Распад же страны между тем набирал обороты. Академия боялась, что этот деструктивный процесс просто добьет науку, а потому и бежала впереди лошади.

На очередном Общем собрании АН СССР 20 – 23 марта 1990 г. научную общественность оповестили, что принципиально вопрос о создании Академии наук РСФСР решен [580]. Эта Академия объединит “ученых, работающих на территории Рос- сии” [581]. Никакой логики, никакого смысла в этом не было.

Если, как заявил президент АН СССР Г.И. Марчук, ни одного института в эту академию передаваться не должно и коли хотя бы один институт отойдет к АН РСФСР, то он тут же уйдет в отставку [582], то из каких кирпичей будет строиться ее здание? Ведь не могло же не понимать научное чиновничество, что в условиях резкого обнищания советской науки денег на создание новых институтов не будет. Понимало. И тем не менее, вопреки здравому смыслу, делало то, о чем их просило политическое руководство.

На том же Общем собрании раздавались, само собой, и трезвые голоса ученых, для которых интересы науки все еще ос-тавались главной доминантой поведения. Так, академик Ю.А. Косыгин заявил, что у него “просто душа болит”, когда он пытается представить себе, как сами ученые, обезумев, рушат собственный дом [583].

Да и академик А.А. Абрикосов резонно отметил, что денег на фундаментальную науку у государства нет, но на создание еще одной бюрократической структуры – АН РСФСР деньги нашлись. Эта же Академия “нужна лишь никудышным ученым и националистам”. Как мог Президиум поддержать решение, которое вредит Союзной Академии и вообще всей нашей науке?” Этот вопрос – думал А.А. Абрикосов – возбудили преподаватели провинциальных вузов. А это компания “весьма необразованная, истеричнаая, ненавидящая Академию наук, к тому же зараженная расистскими предрассудками. И вот именно из этой компании К.В. Фролов предлагает формировать Российскую Академию” [584].

А.А. Абрикосов был безусловно прав: если бы Общее собрание решительно высказалось против научного сепаратизма, то В.И. Воротников и А.В. Власов перестали бы пробивать решение о создании АН РСФСР. Но – не высказалось. Точнее высказалось, но – за!

13 – 14 марта 1991 г. на очередном Общем собрании, хотя разговоры об организации АН РСФСР продолжались, но дело в принципе было уже решено. Просматривая сейчас опубликованные протоколы этого собрания, ясно видишь, что руководство союзной Академии не сознавало, что и как надо делать конкретно. Даже президент АН СССР Г.И. Марчук наивно полагал, что Российская Академия будет представлять собой “научное сообщество, дополняющее (?-С.Р.) научный потенциал Академии на-ук СССР” [585]. Это были, конечно, слова в оправдание только собственного бессилия, ибо президент был уже не в состоянии противостоять вошедшему в раж сепаратизму.

9 и 10 октября 1991 г. прошло еще одно Общее собрание АН СССР. Его тема «Неопределенность положения Академии в распадающемся Союзе и неопределенность в финансировании науки». Это собрание оказалось последним, на котором еще раздавались робкие голоса отдельных академиков против уничтожения традиций союзной науки. На собрании было отмечено, что “Академия наук СССР активно участвует в организации РАН” [586], хотя тут же выразили опасение, что “существование на территории РСФСР двух Академий – российской и союзной – чревато конфликтом”.

Президиум союзной академии уже не противился напору «отцов – организаторов» РАН, решив, что пусть себе выберут еще 160 академиков (ничего себе щедрость! – С.Р.), а потом объединят силы, назвав единую Академию – РАН. А то, что при этом и так раздутый до неприличия штат АН СССР увеличится сразу на 160 новых членов, никого уже не пугало.

Интересна чисто «детская» (линейная) логика ученых му-жей: во всех республиках есть свои Академии. Значит и суверенной РСФСР нужна своя Академия. Так можно было рассуждать в начале пути, когда республиканские Академии только организовывались, т.е. в 20-х годах. Тогда АН СССР действительно могла стать неким консультационным координирующим центром для республиканских Академий. Но когда уже существовала АН СССР, а 95% ее учреждений было на территории России, то сама постановка вопроса об организации АН РСФСР выглядела бессмысленной.

Столь же простодушно – наивными оказались и резоны суверенизации российской науки. (РАН, мол, будет заниматься только проблемами России, как будто АН СССР занималась проблемами Союза).

На самом деле региональная научная элита отчетливо видела свои интересы в другом: она играла на противоречиях центра и территорий, обозначившихся в самом начале 90-х годов, и надеялась получать деньги сразу из двух карманов: союзного (на капитальное строительство) и республиканского (на сами научные исследования). Академик Е.И. Чазов, например, бесхитростно заметил, что на собрании их Отделения сказали: у Союза денег нет, они есть у России, вот и пойдем туда.

Как ни грустно признать, но придется: те, кто уже в октябре 1991 года ратовал за создание РАН, руководствовались отнюдь не интересами науки, они на мутной волне противостояния Союза и республик, отыгрывали свои личные интересы: одни карьерные, другие финансовые. И не скрывали: раз Союз ослаб, значит под его крылом Академии наук делать нечего.

С жуткой откровенностью их позицию выразил член – корреспондент А.В. Яблоков: Академию втянули в политические игры. Пример: Указ М.С. Горбачева «О статусе Академии наук СССР». Он означал, что Академия была с потрохами запродана недееспособному Союзу. И далее: “Указ означал конец надежды для России сформировать собственную Академию наук. И совершенно правильным (?-С.Р.) было решение Верховного Совета России создать Российскую Академию незамедлительно” [587].

Почему, собственно говоря, мы сегодня столь негативно оцениваем позицию ученых по суверенизации российской науки, ведь жизнь показала, что СССР действительно распался, и те, кто ратовал за создание РАН еще в 1989 – 1991 годах оказались правы?

Нет, не правы. Они уподобили себя врачам, сознательно нарушившим клятву Гиппократа, которые сидя у постели больного, не лечили его, а еще при живом человеке цинично обсуждали свои выгоды от его смерти. Ученые втянулись в политические игры и пошли на поводу у тех, кто вел свою личную игру, сознательно ослабляя и без того трещавший союзный центр.

Если бы еще в 1989 г. на откровенно деструктивное послание В.И. Воротникова и А.В. Власова руководство Академии наук СССР сказало свое твердое НЕТ, то не исключено, что это притормозило бы процесс распада Союза, а если бы и нет, то в истории, по крайней мере, сохранилось бы совсем другое лицо нашего высшего ученого сообщества. Президиум АН СССР уже в 1989 году проявил избыточное политическое послушание и поплатился за это, по крайней мере тем, что получил в наследство Российскую Академию с явно раздутым и интеллектуально разубоженным составом. Часть, т.е. РАН, оказалась больше целого (АН СССР). И это – достойная награда за несвойственные науке политические альянсы.

Вернемся, однако, в октябрь 1991 года. Еще до подписания «беловежских соглашений» решение о создании АН РСФСР было принято. В Оргкомитет учредителей новой Академии входили многие представители «большой» Академии наук. Возглавлял его Ю.С. Осипов. Уже в начале 1991 г. он величался “ака-демиком – координатором создания РАН”.

Еще раз повторю, ибо это крайне важно, – еще до беловежского оформления развала СССР академики 10 октября 1991 г. додумались до следующего: сохранить АН СССР, возвратив ей название Российская Академия Наук, а аппетиты региональных отделений удовлетворить созданием Фонда фундаментальных исследований. Еще существовал Союз ССР, а АН СССР уже не было!

В тот же день с поста президента АН СССР ушел Г.И. Марчук. Он заявил в своем прощальном слове, что начался “процесс разрушения нашего научного потенциала как целостной системы”, наука уже начала хиреть, а члены Академии занимаясь демонтажем пусть и устаревших, но сложившихся структур, губят не просто науку, губят ученых – их отлучают от живого дела [588].

21 ноября 1991 г. (до Беловежской Пущи!) президент Б.Н. Ельцин подписал Указ об организации Российской Академии наук. Пункт 1 этого Указа гласил: “восстановить РАН как высшее научное учреждение России” [589]. Это, конечно, сознательное лукавство, ибо до 1917 года понятию Россия более соответствовало то, что позднее стало называться СССР, а у современной России вообще нет достоверного образа в дореволюционных временах. Поэтому “восстанавливать” было нечего.

3 – 6 декабря 1991 г. прошли-таки выборы неофитов РАН. Участвовало 1738 кандидатов. Претендентами на звание российских академиков были: члены – корреспонденты АН СССР, просто доктора технических наук (по секции инженерных (? – С.Р.) наук) – это главным образом министерские чиновники да директора предприятий. Некоторые из них входили в оргкомитет РАН и, само собой, могли влиять на подбор нужных выборщиков [590].

17 декабря 1991 г. начало работу первое Общее собрание РАН. Утвердили Временный (он действует по сей день – С.Р.) Устав; избрали президента, им стал главный активист по созданию РАН Ю.С. Осипов.

Как видим, члены Академии наук и на этот раз проявили избыточное послушание: АН СССР была развалена еще при номинальном существовании СССР. Но даже не это главное. Процесс научного сепаратизма уже в 1990 году набрал столь внушительные обороты, что случись чудо и СССР сохранился бы как единое государство, АН РСФСР была бы непременно создана, что внесло бы в организацию нашей науки полный хаос и неразбериху. В нашем обществе, как это ни грустно, так и не прижилось пока понятие культуры как системы мотиваций и приоритетов, а на арене повседневности действует другое ее понимание как системы властных амбиций и тщеславных вожделений.

Именно эти потаенные качества наших ученых легализовались при организации множества новых академий. Теперь они есть на все вкусы. У их истоков стояли люди, для которых общественная активность заменяла занятия наукой. Уж чем-чем, а активностью эти деятели были наделены сверх всякой меры. Именно они возглавили в 1988 – 1990-х годах поход за демократизацию, именно они стали основными возбудителями общест-венного мнения, когда оно потребовало коренного переустройства научного сообщества, именно самые деятельностные представители научного балласта убедили власть в том, что нам не хватает… Академий наук.

Потеряв науку, мы обрели Академии самого невероятного профиля, и не удовлетворившие свои научные амбиции деятели, теперь с удовольствием именуют себя «академиками» – один естественных, другой гуманитарных, третий инженерных наук. А многие члены главной Академии смотрят на них с плохо скрываемым презрением.

Одним словом, не полноценная работа, а привычный чи-сто советский ее заменитель – активность стала нормой научной жизни. Большевизм перелицевался в демократию, а вся его атрибутика осталась на месте. Более того, демократизированная посткоммунистическая наука стала еще более советской, чем она была ранее, ибо по-прежнему научный климат определяет чиновничество, а деятельностный балласт мертвой хваткой держит за горло подлинную науку, и без того дышащую на ладан.

Напомню, что в 1994 г. в России было уже 56 академий [591]. Сейчас, само собой, значительно больше. Причем не стоит забывать, что каждая такого рода академия под свои проекты урывает средства не только от спонсоров, но и из скудного бюджета РАН, ибо во главе многих академий – новоделов стоят не просто члены РАН, но близкие к ее руководству, а значит имеющие доступ к распределению средств.

Совершенно прав С.П. Капица, считающий, что именно “консервативная политика, проводимая Академией, привела к глубокому расколу в научном сообществе, к образованию новых академий” [592]. Но – не только. Не последнюю роль в этом разрушительном процессе сыграли не самые достойные качества нашего научного социума, легко поддающегося на соблазн, хоть и дутого, но все же престижа.

Так, одной из первых еще в 1990 г. создали Инженерную академию СССР. Ее учредители: АН СССР, ГКНТ, Научно-промышленный союз, Правление Союза научных и инженерных обществ. Президиум АН СССР 25 сентября 1990 г. обсуждал задачи, структуру и финансирование будущей академии. Логика ее создания все та же по-детски спрямленная: если ученый может быть избран в АН СССР, то инженер – в Инженерную академию СССР. Уже в конце 1990 г. были избраны 139 академиков и 144 члена – корреспондента в эту новоиспеченную академию [593].

Повторюсь: сейчас у нас около 100 столь же «необ-ходимых» для развития науки академий. Если ориентироваться на штат Инженерной Академии – а он не самый большой – то мы можем гордиться: в России сегодня как минимум 20 – 25 тыс. академиков и членов – корреспондентов!

Какой же вывод можно сделать из всего сказанного?

Увы, не утешительный. Тот факт, что РАН из тоталитарного общества перепрописалась в демократическом, сохранив при этом все свои чисто советские традиции, может стать ее приговором, ибо в новом историческом качестве, которое только приобретает нынешняя Россия, ей предлагается холить и беречь нетленный реликт отошедшей в прошлое системы. Долго подобная несуразица продолжаться не может. Не будет в условиях рыночной экономики штаба нашей национальной науки, он ей не нужен. А будет совершенно новая Академия – Олимп для выдающихся ученых, а не крепость для научной номенклатуры. Как ее создавать, а главное – чьими руками? – вопрос отдельный.

Заключение. Некоторые соображения о будущем русской науки

Начать придется издалека. В настоящее время Россия робко нащупывает принципиально новый для себя путь развития – демократический. Такое происходит впервые в ее тысячелетней истории, если не считать нескольких месяцев 1917 года. Понятно, что становление демократии – процесс длительный, да и системы, определяющие жизнь государства, – политическая, экономическая и социальная, – развиваются с разной интенсивностью.

Политическая система пока опережает другие, ибо уже реально действуют основные политические институты демократии: свободные выборы и свобода слова; экономическая же система резко отстает в своем развитии, оттого «свободный рынок» – ее непременный атрибут – пока приходится заковычивать, да и структурная перестройка так называемого народного хозяйства, доставшегося нам от прошлого, фактически еще не началась. По этим причинам общество расслоилось на две опасно непропорциональных части, что создает дополнительные, уже чисто психологические, сложности вживления в демократию новой экономической системы.

Что касается социальной системы, то она, будучи напрямую зависимой от первых двух, пока пребывает в терпеливом ожидании перемен к лучшему. Все эти издержки роста дают право многим нетерпеливым говорить о демократии с кривой ух-мылкой, непременно добавляя к ней уничижительное прилагательное «так называемая».

Это, так сказать, грубо схематичный общий контур процессов, определяющих ныне российскую жизнь. Если же от принятого нами в этой книге системного анализа российской истории спуститься всего на одну ступень и в определенном смысле «материализовать» эти системы, то мы вправе будем говорить уже о структурно – системном анализе, ибо в орбиту исследования тогда включаются основные государственные институты, как бы наполняющие – материально и духовно – их направленное развитие. К числу таких институтов относится и наша национальная наука.

Все «особости» функционирования науки в России – и в условиях абсолютной монархии и при социалистическом режиме – напрямую были связаны с их сущностными началами. В продолжении первых двух столетий существования русской науки как официального культурологического института были характерны ее государственные начала: финансовая кабала, ее полная зависимость от произвола чиновничества, жестокое подавление свободомыслия и полная ее ненужность государству, т.е. невостребованность результатов научного поиска теми, кто финансировал науку и, казалось бы, должен был быть заинтересован в том, за что платил деньги.

При социализме эти «особости» сохранились в своей первозданной наготе с той лишь разницей, что коммунисты полностью подчинили себе институт советской науки: наука для них стала своего рода внутренним войском, охранявшем их режим: идеологически и даже физически, ибо с помощью науки СССР стал сверхдержавой, оснащенной ядерным оружием и из «осаж-денной крепости» превратился в неприступный бастион, стал рассадником социализма по всему миру, своего рода образцом для подражания тем, кто задумал и у себя начать строительство светлого будущего.

Поэтому, как точно заметил П.Л. Капица, денег на науку при социализме не жалели. Тратились они, однако, по большей части вхолостую, ибо плановая распределительная экономика не нуждалась в инновациях, а потому наука развивалась в экстенсивном режиме, она проникла во все сферы народного хозяйст-ва, практически не влияя на его КПД и, став по числу занятых научной деятельностью одной из самых наукоемких держав, мы по реальному воздействию науки на повседневную жизнь людей оставались в хвосте мирового прогресса.

Получив в наследство от СССР громоздкий и крайне неэффективно работающий институт науки, новая Россия, приступившая в 1992 году к реформации своей политической и экономической системы, оказалась перед дилеммой: всю старую советскую науку она поддерживать не желала да и чисто экономически была не в состоянии, а что поддержать избирательно, не знала. Да и знать не могла, ибо ответственные за развитие науки государственные чиновники вместо того, чтобы начать структурную перестройку всего института науки, боясь по стародавней российской традиции ответственности за принятые решения, приступили к косметическим реформам старой системы, т. е. как в крыловском «квартете» начали переставлять с места на место да группировать по новому старые структурные элементы науки.

Так вместо одного института появилась «федерация институтов», стали возникать государственные научные центры и т. д. Одним словом, направленно не меняя научную политику и сохраняя убийственно малое для всей армии бывшей советской науки финансирование, нынешние правители пустили процесс структурной перестройки на самотек, что уже привело к практически полному вымыванию из науки ее творческого потенциала, т. е. молодых ученых, которые могли бы составить ее будущее.

За прошедшие 8 лет экономических реформ кое-что сделать все же успели: практически ликвидирована так называемая отраслевая или ведомственная наука, ибо от былых институтов в подавляющем большинстве остались лишь вывески на зданиях, административный аппарат да коротающие время ученые – пенсионеры. Ни одного мало – мальски серьезного заказа эти институты уже выполнить не в состоянии.

Что касается академической науки, то беда ее в другом: руководство Академии наук упорно не замечает происходящие в стране перемены и, оглядываясь на развитые западные демократии, убеждает правительство поддерживать фундаментальную науку, разумея под последней именно Академию наук.

Парадокс же данной ситуации, на чем мы уже останавливались, состоит в том, что руководство страны и Президиум Академии Наук занимаются взаимообманом. Обман правительства – в том, что оно обещает поддержать фундаментальную на-уку, хотя прекрасно понимает, что необходимых для этого средств у него нет и в ближайшем будущем не предвидится, а обман академического начальства – в сознательном смещении акцентов с новейших наукоемких технологий, которые только и могут реально влиять на развитие экономики, на поисковые исследования в рамках фундаментальной науки. Создается поэтому ситуация замкнутого круга: денег на науку нет, так как не включаются механизмы рыночной экономики, а они не в состоянии работать, в частности, и потому, что сохраняется традиционный для советской системы примат фундаментальной науки в рамках науки академической.

Между тем нынешнее плачевное состояние государственного института науки – трагедия живых людей, посвятивших свою жизнь научному поиску и внезапно ставших ненужными обществу, но не трагедия государства российского. Ибо у государства, тем более такого территориально крупного, да еще пораженного множеством наследственных политических и социальных болезней, имеется своя сверхзадача: сделать демократический режим жизнестойким, что возможно только в одном случае, если люди поверят в его ценностные ориентиры и на очередных выборах не отберут власть у демократических избранников.

Веру же в демократию может поддерживать лишь быт людей: достойная оплата их труда и столь же достойное пенсионное обеспечение. А это, в свою очередь, может дать лишь здоровая конкурентноспособная рыночная экономическая система. Доходная же экономика даст уже реальную возможность развиваться и фундаментальной науке. Она возродиться в подобной ситуации без специальных усилий со стороны государства.

Однако процесс становления и мужания рыночной экономики слишком растянут во времени, чтобы можно было спокойно сидеть и терпеливо ждать его результатов. Поэтому сами ученые делают попытки не то чтобы ускорить его – их усилиями это сделать невозможно – но как бы органично вписаться в этот процесс и привнести свою лепту в развитие экономической системы страны. Полезность подобной активности прежде всего в том, что методом проб и ошибок и у государства и у самих ученых начинать проясняться некий образ науки, принципиально новый для российской ментальности. На этом «образе» становятся более рельефными черты, определяющие его сегодняшнюю экономическую выгодность, и стушевываются классические для русского ума приоритеты всечеловеческой полезности научной истины. Происходит своего рода инстинктивная переоценка былых приоритетов, их никто не громит сознательно, их не разрушают, они размываются сами под напором новых экономических и политических реалий.

Процесс этот пока малозаметный, он протекает как бы за ширмой все тех же традиционных речей в защиту фундаментальной науки (как будто кто-то принципиально против этого!), но поскольку государство с пустым кошельком защитить ее все равно не в состоянии, то разговоры эти повисают в воздухе, зато проявляются контуры того «образа науки», который реально, а не на словах может воздействовать уже на сегодняшние экономические процессы. Отнюдь не всегда этот «образ» напоминает нам привычную академическую науку.

В чем же суть происходящих процессов? В том, с чего мы начали этот раздел – происходит незаметное вплавление в новые политические и экономические реалии нынешней России тех начал института национальной науки, которые в наибольшей мере уже избавились от ее традиционных «особостей». Происходит болезненный для научного сообщества пересмотр роли науки в современном обществе [594].

Прежде всего невольно (по причине финансовой немощи государства) разрушается ключевая «особость» русской науки – ее государственные начала. Государство ее создало, оно ее – худо-бедно – содержало. Теперь же государство просто не в состоянии кормить всю армаду постсоветской науки, но и отсечь «из-лишки» ученых также не может, ибо нет – и не может быть – того авторитетного консилиума, который мог бы вынести свой приговор.

Академик Л.В. Келдыш поставил свой диагноз: “Беспре-цедентная по своим масштабам система чисто исследовательских институтов Академии наук СССР в условиях разгосударствления экономики вряд ли может сохранится в нынешнем виде и оправдать свое существование” [595]. Диагноз этот точен, но только… в принципе, ибо прошедшие 7 лет с момента его постановки ничего практически не изменили: “беспрецедентная” система академических институтов не только сохранилась в “нынешнем виде”, но даже еще более разбухла, а оправдание своего существования – проблема чисто интеллигентского свойства, никто ею никогда в России не занимался.

Поэтому разрушение государственных начал русской на-уки происходит при полном финансовом невмешательстве в этот процесс самого государства. Оттого процесс этот носит пока несколько уродливый характер: государство по-прежнему «спу-скает» какие-то деньги на науку, а академический истеблишмент занят тем, что весьма своеобразно эти деньги «осваивает»: создает новые институты, хотя и в старых ученые по нескольку месяцев не получают свою нищенскую зарплату; не только не сокращает, но – напротив – увеличивает число членов Академии наук.

Одним словом, политика выживания ученого сообщества при умерщвлении самой науки стала своей для подавляющего большинства нынешних российских академиков. Они активно поддерживают в этом своего президента, который горд тем, что ему удалось сохранить здание российской науки. А как в нем чувствуют себя жильцы и чем они заняты – вопросы, видимо, второстепенные.

Вторая «особость» нашей национальной науки, прямо скажем парадоксальная, заключалась в том, что наука, будучи государственной, государству была не нужна. Связано это с тем, что Россия еще никогда не жила по законам свободного рынка, существующего в условиях открытой конкуренции товаропроизводителей и кровно заинтересованного в освоении новых технологий, которые, по большому счету, может предложить только наука.

Сейчас, опять же ощупью и с громадными издержками, Россия этот рынок стала осваивать. Пока он монопольно – бюрократический, а успех конкуренции определяет не наука, а коррупция. Но и сквозь эту паутину издержек все же просматриваются ростки будущего по-настоящему свободного рынка. Поэтому избавление от традиционной ненужности научных разработок так же произойдет плавно, без государственного вмешательства, и те ученые, которые уже сегодня понимают эти тенденции, смогут относительно безболезненно вписаться в новые экономические реалии, для чего необходимо сместить свои интересы от сферы чистого поиска к разработке наукоемких технологий, полезных тем, кто в этом заинтересован экономически.

Вероятно прав член – корреспондент А.К. Ребров, что в обозримом будущем “развитие народного хозяйства будет зависеть не от количества добытых фундаментальных знаний, а от способности специалистов воспринимать и использовать в практической работе уже наработанные в мире фундаментальные знания” [596]. Чем быстрее осознает это наше ученое сообщество, тем скорее оно избавит свою национальную науку от крайне противоестественной, но традиционной ее «особости» – невостребованности государством ее результатов.

Итак, на сегодняшней повестке дня – не развитие, а выживание науки. Задача при этом обозначилась с предельной ясностью: потребных для науки средств у государства нет и не предвидится. Поэтому, как заметил член-корреспондент Г.Р. Иваницкий, «надо настраиваться на пессимистический вариант – денег нам никто не даст, а жить надо» [597]. А как? В подобной ситуации выход находят те, у кого есть еще «порох в пороховницах», кто способен вычленить из спектра роящихся в голове идей те, которые могут быть востребованы уже сегодня, кто в состоянии доказать экономическую выгоду своей задумки, а не замыкаться на поиске фундаментальных истин.