Онелио Хорхе Кардосо - Избранные рассказы

Но хозяин парусника не услышал: слова мои унес ветер.

— Все так же, — сказал парень, но я даже не взглянул на него.

Мы прибыли ночью. За два дня до этого Мартинес зажег первый костер. Он был весь из хукаро и горел бесшумно. В воздух поднималось облако серого дыма. Мартинес и Канарец не спали. Это был час разговоров у огня за кружкой крепкого кофе.

Как только плот подошел к берегу, я подал голос. С берега отозвались.

— Это остальные, — объяснил я своему спутнику.

— Сколько их? — спросил он.

— Четверо, но они стоят двадцати.

Больше мы не произнесли ни слова.

Когда мы подошли к костру, Канарец встал. Невозможно было различить что-либо, кроме его сверкающих белков и жестяной кружки в руках. Он бросил взгляд на парня, затем на Мартинеса. Я тревожно следил за ними. Мартинес тоже поднялся, сделал несколько шагов нам навстречу и спросил:

— Ты знаешь эту работу?

— Пока нет.

Затем произошло то, что я и ожидал. Канарец швырнул кружку и подошел вплотную к новичку.

— Нечего сказать, хороша рожа! Просили мужчину, а прислали сосунка.

Все молчали. Молчал и новичок. Лицо его было едва освещено. Мне показалось, что оно покраснело, но я не поручусь, были то отсветы огня или прилившая к лицу кровь.

Мартинес продолжал:

— Не знаешь работы, так можешь убираться.

Тут парень потерял терпение:

— Ну, кое на что я гожусь.

— Конечно, например, тарелки очищать! — закричал Канарец.

Но прежде, чем он договорил, парень ударил его кулаком в лицо. Канарец покачнулся и рухнул на лежавшие рядом стволы. Мартинес, Андрес и я кинулись к дерущимся. Мартинес добежал первым. Он хоть и был намного ниже парня, а схватил его за пояс и швырнул на груду бревен, как куклу. Канарец выхватил мачете, но Мартинес резко его осадил:

— Прекратите, не то я кого-нибудь прикончу.

Лицо Мартинеса оставалось спокойным. Канарец спрятал мачете и утер кровь. Парню здорово досталось: острый сучок разорвал ему рубашку и глубоко поранил грудь. Из раны капала кровь. Падая, новичок стукнулся лбом о бревно и теперь был без памяти. Я поднял его на руки. Андрес побежал за аптечкой. Парень с трудом приходил в себя, и я положил его на землю. Мартинес был спокоен: такими же глазами он смотрел на слепней и на пламя.

Но вот парень очнулся, сплюнул кровь и сказал:

— Не все можно стерпеть.

— Завтра уйдешь отсюда, — отрезал Мартинес.

— Хорошо, только я привез письмо от дона Бруно, — продолжал парень и поспешно вытащил листок

бумаги. Мартинес взял фонарь и молча стал читать. Затем протянул письмо мне. В нем говорилось:

«Податель сего — мой родственник. Посылаю его вместо Фиденсио. Он молод и горяч. Я дарю ему костер из яны. Прошу принять моего родственника хорошо».

— То-то я удивлялся его щедрости. Теперь он навязывает нам своего родственника, — заметил я.

Но Мартинес будто не слышал. Он постоял, уставившись в землю, а затем сказал:

— Ладно.

По правде, больше всего нас злила кожа этого парня. Белая, как у женщины, словно нарочно созданная для москитов и острых веток. Но он остался. К Канарцу новичок за все время не обратился ни разу.

Мы все глубже и глубже уходили в лес, не обращая внимания на москитов и прочих тварей, а это требовало мужества. В те дни кораси поднимались в воздух густыми тучами. Казалось, на заросли наброшено серое покрывало. Рой описывал причудливые круги до тех пор, пока ему не удавалось выследить добычу, все равно кого — животное или человека: было бы тело и кровь, чтобы напиться до отвала. Тогда кораси тысячами набрасывались на жертву и яростно жалили, вызывая зуд, на коже оставались красные пятна, которые через некоторое время от расчесывания превращались в гнойные язвы. Мы уже не могли сдерживаться, и на наших телах их было великое множество.

В середине августа у нас был готов и сложен в мешки уголь от трех костров, и теперь мы наконец могли приняться за свой.

Парню мы все объяснили как есть:

— Этот костер наш, и Фиденсио получит свою долю. На этом костре ты ничего не заработаешь.

Он не произнес ни слова и продолжал работать, словно участвовал в доле.

Ночь, когда мы сложили костер и прикрыли его землей и дерном, была лучшей из всех, что мы провели здесь, несмотря на все наши мучения. Мартинес взобрался на гребень костра, чтобы поджечь его. Мы видели, как сосредоточенно он работает там, наверху древесной горы. Казалось, он стоит совсем близко к звездам, сверкающим над его головой. Костер удался на славу. Мы очистили все вокруг и не разводили поблизости огня.

На третий день Канарец перестал есть и пожаловался на боль в животе. У него началась рвота, и ему пришлось остаться в ранчо. Теперь мы разговаривали друг с другом только о самом необходимом.

— Антонио, поправь-ка граблями с этого боку, — говорил мне Мартинес.

Парень молчал и отводил глаза в сторону, словно был во всем этом виноват. У Канарца продолжалась рвота.

Опытный угольщик может выдержать при умеренном ветре до трех дней без сна, но когда появляются москиты, нет такого святого, который выдержал бы это. Не спасает даже дым горящих черных мангров.

Наступила такая ночь, когда нам пришлось оставить парня одного. Так приказал Мартинес, да и мы, сказать по правде, все этого в душе хотели.

Боже, как я спал! Я свалился замертво, словно глаза мне засыпали землей и камнями. Последнее, что я услышал, был кашель Канарца. И то он успел, наверное, кашлянуть всего раза три. Дальше я ничего не помню.

Не знаю, кто закричал первым и который был час. Я вскочил и стремглав выбежал из ранчо. Мартинес и Андрес уже неслись впереди. Деревья были окутаны жарким дыханием огня. Ветки и стволы светились красным, а их отражения плясали на воде. Пылал костер из яны. Верхняя половина была уже вся охвачена языками пламени. Мы бросились искать парня и нашли его здесь же, около болота. Он лежал ничком и плакал. Андрес выругался и угрожающе замахнулся палкой, но Мартипес удержал его. Я перевернул парня на спину. На его лице и руках были страшные ожоги. Я увидел испуганные глаза Андреса и лицо Мартинеса, спокойное и твердое.

В тот год мы выжгли много угля. Конечно, большую часть получил хозяин участка, но и нам досталось кое-что. А после того, как мы отвезли парня на «Амалии» и он ушел от всей этой суеты, мы пропили и прогуляли с девками весь наш заработок. В одну из веселых ночей за стаканом вина кто-то сказал нам с Андресом, что Фиденсио умер. Когда жара спала и москитов стало меньше, мы все возвратились на участок.

Выйдя на маленькую пристань, я обернулся, чтобы проститься с матерью Мартинеса. Как всегда во время прощания, она стояла на пороге дома. У ее подола жались трое ребятишек, очень серьезных, в новых ботинках.

— Кто это? — спросил я Мартинеса.

— Внуки Фиденсио, — сказал он. И повернулся в сторону Кайо, темной точки на горизонте.

1945.

Старое железо

(Перевод Р. Окунь)

Старый Лукас водил пальцами по лемеху плуга и, глядя на след, оставленный ржавчиной, прикидывал, сколько же времени пролежал этот плуг без дела. Неожиданно за его спиной раздались шаги, и, обернувшись, он прежде всего увидел краги солдата.

— Капрал велел тебе прийти, Лукас. У него для тебя новости.

Лукас вскочил на ноги с легкостью, уже не свойственной его возрасту, и тревожно заглянул в лицо вестового. Но тот, не проронив больше ни слова, повернулся и пошел прочь, а Лукас так и остался стоять, на губах его застыл вопрос, который вот уже двадцать месяцев жег ему сердце.

Первым побуждением Лукаса было пойти домой и сообщить новость старухе и трем дочкам, однако он тут же раздумал и направился к лошади. Спустя мгновение старик уже вдевал ногу в стремя. И тут, впервые в жизни, не рассчитав высоты апельсинового дерева, он задел шляпой за ветки. Лукас почувствовал, как они царапнули его, и со всей силой пришпорил коня.

Порыв ветра сдул с его шляпы на круп лошади несколько пожухлых апельсиновых листьев, и, глядя на них, Лукас мысленно вернулся к событиям пятнадцатилетней давности…

День тогда выдался дождливый и ветреный, жарко дышала раскаленная земля. Он вложил в руки Фериаидито саженец апельсинового дерева и, сделав в земле ямку своими длинными заскорузлыми пальцами, сказал мальчику:

— Посади его поглубже и жди. Когда-нибудь это дерево вырастет, и ты сам смастеришь из него рукоятку для плуга.

И его слова сбылись. У дерева была всего одна ветка. Ее срезали, когда сыну исполнилось двадцать два года, и он сам очистил ветку от коры, а довольный Лукас стоял рядом и смотрел, как на спине сына, под взмокшей от пота рубахой, ходуном ходят сильные мышцы.

Деревянная рукоятка все еще плотно прилегала к плугу, и на пальцах Лукаса виднелся след, оставленный ржавчиной. Сколько времени прошло с тех пор, как Фернандо, сжимая эту рукоятку, шел по полю, погоняя упряжку волов, а сзади топтались куры, отыскивая и выклевывая земляных червей?

Лукас не мог бы сказать точно: ведь за несколько месяцев до отъезда Фернандо на полях стояла вода, и потому не пахали. Ну да ладно, не все ли равно, раз он сейчас получит известие о сыне!

Думая свою думу, Лукас и не заметил, как въехал во владения дона Федерико Луны; об этом ему напомнил стук копыт его лошади по деревянному мосту.

Старый дон Федерико Луна!

Однажды, ехидно усмехаясь, он сказал: уж больно много Лукас говорит о своем сыне. А все потому, что, когда разговор как-то зашел о его Фернандо, отец заметил, но без всякого умысла:

— Бывало, выйду я поздно вечером, и Фернандо сзади, нипочем не даст мне сбиться с дороги: ведь чего не увидят мои глаза, обязательно усмотрит он — за себя и за меня. Ну, а уж если мне руки отказывали, то что и говорить! Раньше я двумя ударами срубал молодое мангровое дерево, зато как постарел, так стало хватать и полутора. Вы спросите, почему? Да потому, что я только раз успевал взмахнуть мачете, и мой мальчик в полудара кончал дело.

Уловив на лицах собеседников улыбки, похожие на ухмылку дона Луны, Лукас пояснил, стараясь скрыть свое восхищение сыном:

— Я вовсе не оттого его хвалю, что это мой сын, просто это сущая правда. Я говорю: парень он что надо, но дети — как семена сейбы, их надо отдавать в другие земли, другим людям.

Только уж очень далеко отдал он своего Фернандо, думал Лукас; между тем лошадь, миновав деревянный мост, направлялась по тропинке к казармам. Далеко, так далеко, что Лукас даже не знал, где это. А дело было так: однажды вечером приехал капрал с лейтенантом и двумя солдатами, устроили в доме Лукаса нечто вроде сборного пункта, и со всей округи к ним стала приходить молодежь записываться.

Спустя некоторое время Фернандо получил приказ ехать в столицу. Прощание было немногословным. Старуха повисла на шее у сына и потом все двадцать месяцев ни разу не вышла из дому. Лукас сам проводил парня до лошади, и сын, то ли не зная, что сказать, то ли желая скрыть свои мысли, взглянул на плуг и натужно улыбнулся.

— Не трогай новой рукоятки, отец, пока я не вернусь. Мне самому охота поработать…

Так оно все и началось. После пошли разговоры:

— Сказывают, мир на куски разваливается!

— Не говори, приятель. А с природой-то что делается! Никогда не было такой долгой засухи.

— Даже поверить трудно — чего только не выдумают! Говорят, земля так и кипит, а семена не дают всходов, пока топчут их солдаты одной и другой стороны.

Все разговоры были об одном и том же, да только у старого Лукаса имелось на то свое суждение, и он сердито ворчал в ответ:

— Нечего обращать внимание. Чем больше языком треплют, тем меньше толку.

Правда, говорить такое значило повернуться спиной к тому, что происходило по ту сторону синих гор… А в общем, какое ему дело? Важно было одно: Фернандо никогда его не обманывал, и если он сказал, что вернется, чтобы взяться за плуг, то в один прекрасный день так оно и будет…

Размышляя обо всем этом, старый Лукас вдруг заметил, что лошадь взбирается на холм, — он был уже возле полицейского участка. Лукас взглянул на террасу и увидел обычную картину: придвинутые к стене скамьи по обе стороны двери и деревенского парнишку в заношенной солдатской рубахе, усердно начищающего сапоги на пороге дома. Лукас вспомнил слова капрала: «Когда придут письма, я не стану их ни с кем посылать, а приберегу до вашего прихода».

Так сказал на прощанье капрал три месяца назад, когда передавал ему первое письмо от Фернандо, и сейчас Лукас вздохнул:

— Этот капрал держит слово.

Решив даже не слезать с лошади, старик подъехал к дому и поздоровался. Но вместо капрала он увидел другого человека. Лукас тотчас узнал его и выпрямился в седле. Это был местный алькальд. В тот же миг из дома послышались голос и шаги капрала:

— Слезайте, Лукас, и заходите, мы ждем вас.

Лукас хотел было ответить, но, почувствовав в тоне военного какую-то неуверенность, тотчас легко соскочил с лошади.

— Что случилось, капрал, разве писем нет?

— Видите ли, это для вас, и мы должны вам об этом сообщить.

На этот раз говорил алькальд, протягивая старику какой-то металлический предмет, зажатый между пальцами. Лукас хотел его рассмотреть, однако внимание его отвлекли красные запонки на манжетах алькальда, и он вспомнил, что точно такие же видел однажды вечером в деревенской лавочке и задумал купить их для своего Фернандо.

— Возьмите, Лукас.

Тут-то старик разглядел. Это была металлическая цепочка с номером.

— Она принадлежала вашему сыну. Такие цепочки надевают солдатам, чтобы опознать их.

— Принадлежала?

Вопрос повис в воздухе, и, казалось, на него никогда не будет ответа, пока наконец капрал не поднял голову.

— Он погиб в бою, отец…

Надо было знать старого Лукаса, чтобы понять, почему он так себя повел. Никто из присутствующих не мог этого предвидеть. Лукас повернулся, и когда капрал хотел догнать его у дверей, тот уже был в седле. Потом все поплыло перед глазами старика, он пришел в себя, только оказавшись на мосту дона Федерика Луны, — об этом ему опять напомнил стук копыт его лошади по деревянному настилу.

Шло время. Уже наполовину зажил обрубленный сук на апельсиновом дереве, а вербена разрослась так буйно, что почти заглушила лилии на клумбах, когда однажды утром в поисках старого Лукаса пришел капрал Перес.

— Теперь никогда не угадаешь, где он бродит, — сказала, выглянув из двери, одетая в черное старуха. — Иной раз бывает в табачной лавке, иной раз — в загонах, но всегда там, где поменьше народу, чтобы не разговаривать.

Капрал поблагодарил и, пустив лошадь рысью, поехал вдоль сахарной плантации; вскоре он увидел старика — опершись о сруб колодца, тот откручивал рукоятку плуга.

Взгляд капрала лишь мгновение задержался на ржавом лемехе, затем, бросив поводья, капрал соскочил на землю около Лукаса.

— Как жизнь, старина Лукас?

— Как видите. Занимаюсь чем придется. — Его голос звучал тихо, но веско. Это был другой голос и другой человек, весь поглощенный своей работой.

— Знаете, Лукас, я пришел к вам за помощью.