Онелио Хорхе Кардосо - Избранные рассказы

— Слухов было — не перечесть. Как-то в долине вдруг умер ребенок. Сперва-то он все пить просил и пил, пока у него живот не раздулся. А в три часа кончился. Кое-кто говорил, будто помер он от заразы, но большинство сходилось на том, что паренек увидел мертвеца и, дескать, после этого у него началась рвота, и он слова не мог вымолвить.

Еще и с младшим сыном Эпифанио вышла история. Когда он подъезжал к участку Грасиано, солнце стояло так низко, что уже цеплялось за вершину горы, словно приросло к ней. «Вижу, кобыла моя, — рассказывал он, — остановилась на тропке как вкопанная и ни с места. Я ее и так и эдак, а она ни в какую». Потом нашли его там: в лице ни кровиночки, глаза вытаращил и все твердит: «Это привидение, оно хотело меня убить!» Уж мы его растирали-растирали, незнамо сколько спирта перевели, пока парень не отошел. Те, кто встречал привидение, говорили, что оно высоченного роста и закутано в белую тряпку, а где лицо — две черные дырки.

Пошли мы к спириту, да он только усмехнулся, сказал, что духи бывают и земные. Потом замолчал, будто кто-то мешал ему договорить. Велел он молиться, росу с цветов собирать и все такое, чтобы душу успокоить. Я слушаю его, а сам про себя думаю: «Да ведь если у покойника свой мир есть, там, наверху, для чего по земле-то шастать?»

Ему не повезло, что он потом на меня наткнулся. Я ведь заранее решил: если покойник попросит меня подсобить на небо подняться, это еще куда ни шло, я даже спину ему подставлю. Когда тебя просят по-хорошему, отчего не сделать? Но если он стращать примется или, чего доброго, сожрать вздумает, я ему такое сказану, век будет помнить.

Амаранто перевел дух. Мимо нас просеменила старуха, бормоча:

— Втащить, что ли, дрова в дом, пока совсем не промокли? — и вышла за дверь, а вскоре вернулась с вязанкой и понесла ее на кухню.

Старик продолжал:

— Ну так вот, поначалу увидел я огонек, как от светлячков, но поблизости не было ни цветов, ни кустарника, над которыми эти твари любят хороводы водить. Я стоял за раскидистой сейбой, и рядом еще гуира росла. Уж на что белый дом у Грасиано, а мне и его оттуда не было видно. Смотрю, огонек все выше и выше, потом закружился. Тут я возьми да спроси: «Кто там ходит?» А что толку спрашивать, и так ясно — покойник, его это угодья. Тогда я чуть погромче: «Если хочешь, чтобы я за тебя помолился, подай голос». Но огонек поднялся уже на высоту в два человеческих роста и все продолжает круги выписывать. Тогда уж я во весь голос ору: «Если нужно за тебя помолиться, ты только скажи!» А он стал наступать на меня. Медленно идет и так тяжело, словно кто-то дубиной колотит по твердой земле. Мне это надоело. Видно же, что человек не боится, так чего зря пугать. Закипела у меня в жилах кровь, и выхватил я мачете. Вдруг слышу глухой голос: «Прочь с дороги, если не хочешь умереть!» — «Ах ты, собака!» — кричу я, подпрыгиваю и как рубану мачете. Я уже говорил, было очень темно, и приходилось орудовать вслепую. Чувствую, мачете мой ударил плашмя по чему-то твердому. И тут же мертвяк как прыгнет на меня да как завопит: «Побойся бога, Амаранто, как мужчина мужчину прошу!»

Я сразу признал его по голосу. Дон Артемио, вот кто это был. Но я бы все равно огрел его хорошенько, только он уже на земле лежал, а я с мачете — сверху, да и боялся я всерьез его поранить. Потом, уже на дороге, сказал ему, чтобы он приходил завтра и дал мне окончательный расчет. «Только не говори ничего Грасиано», — твердил он, как попугай.

Мой шурин, царство ему небесное, давно уже прикупил землю в другом месте и все звал меня: «Приезжай со всей семьей, разместимся». Мне поначалу не хотелось, но тут возьми и приключись эта история с мертвецом. На следующий день дон Артемио появился как ни в чем не бывало и, когда мы подсчитывали мою долю, все пытался всучить мне вдвое больше того, что причиталось. «За кого вы меня принимаете!» — сказал я ему, а под вечер все мое добро уже было в повозке, и я перебрался на новое место. Люди говорили, будто я единственный, кому не встретилось привидение, и все потому, что у меня не было какого-то там особого «дара».

Вот что рассказал мне Амаранто в тот дождливый вечер. Потом старуха принесла нам еще по чашке горячего кофе, и мы заговорили о нынешних временах.

1945.

Угольщики

(Перевод М. Филипповой)

Все мы на ранчо знали, что стряслось с Фиденсио: лихорадка. Иначе и быть не могло, так должно было случиться. Нелегкое это дело — пробираться по топким болотам, да еще со связкой бревен за спиной. Навьючишься, как мул, наляжешь лбом на лямку, руками тянешь вниз конец веревки, которой увязана кладь, — и бредешь… Такое никому не проходит даром. А тут еще налетит на тебя какой-нибудь москит — и все: лихорадка пронимает человека до самых костей.

Так и с Фиденсио случилось. Так случалось со всеми нами. Наглотавшись хины, мы снова взваливали на спину стволы и снова прорубали просеки в непроходимых зарослях красных мангров, снова валили лес.

Иные справлялись с болезнью, становились на ноги. Но Фиденсио был уже не тот, хоть и состарился, промышляя выжигом угля. Его когда-то каштановые волосы поредели и стали совсем белыми. А проклятая лихорадка валила чуть не в десятый раз за последние два года. И не похоже было, чтобы он мог выздороветь.

— Мне лучше, — твердил Фиденсио.

Но мы знали, что его трясет: доски, на которых он спал, скрипели.

— Скоро тебе полегчает, и ты один весь лес на себе перетаскаешь, — говорил ему лежавший в углу ранчо Канарец.

Мы разговаривали, накрывшись пологами от москитов. Черный жужжащий рой висел над нами.

Но Фиденсио не становилось лучше, и когда у Мартинеса не осталось больше ни единой капсулы хинина, он сказал, положив руку на плечо больного:

— Придется тебе топать отсюда…

Желтые глаза Фиденсио впились в него.

— Разве я жалуюсь?

Мартинес попытался улыбнуться:

— Ладно, сам скажешь.

Они посмотрели друг другу в глаза. Я сидел по Другую сторону очага и глядел на них. Иногда дым стлался понизу и скрывал их от меня. Но вдруг вдали прозвучал фотуто[12] Андреса. Значит, время завтрака, а еды-то всего и было что кусочек жареного сала, зажатый между двух половинок пресной лепешки. В большой консервной банке была налита солоноватая вода; банку мы ставили посредине ранчо. Значит, уже девять. Андрес был нашими часами. Фотуто еще только замолк, а мы уже шли по тропе. Впереди Мартинес, потом Канарец, за ним Фиденсио, последним шел я. Мы ступали прямо по воде, с трудом вытягивая ноги из вязкой тины.

Все случилось, как я предчувствовал. «Фиденсио шатает, будто пьяного», — подумал я, хоть агуардьенте[13] мы с собою не брали: в то утро мы отправились в путь с твердым намерением присмотреть яны для закладки, которая должна пойти только нам пятерым. И вдруг Фиденсио упал ничком. Я бросился к нему и подхватил его под мышки. Подбежал Мартинес. Все лицо у Фиденсио было в грязи, мы обтерли ему бороду, промыли глаза. Он дышал тяжело, но не стонал.

Когда мы перенесли его в ранчо и приступ стал утихать, Мартинес сказал:

— Завтра Антонио возьмет тебя с собой.

Фиденсио не проронил ни слова, он повернулся на бок, сплюнул и посмотрел куда-то вдаль, поверх мангровых зарослей. По правде сказать, Фиденсио ненавидел эту чащу, но у него было трое внуков-сирот, и их надо было кормить.

На носилках мы донесли Фиденсио до плота. Теперь предстояло подняться вверх по каналу. Мы все, и Фиденсио тоже, знали канал как свои пять пальцев. На протяжении полукилометра он сохранял одну и ту же глубину не больше метра и ширину в полторы вары. Да как нам было не знать, когда мы проложили его своими руками!

Орудовать шестом пришлось мне, но время от времени я все же разговаривал с Фиденсио.

— Мартинес сохранит за тобой твою долю.

— Вместо меня возьмут другого.

— Ладно, пусть другой, да только на половинном заработке.

Фиденсио улыбнулся, и было странно видеть эту улыбку на его восковом лице. Лихорадка продолжала трясти беднягу, словно погремушку. Пекло как в аду, стали появляться москиты. Два часа я работал шестом, пот, размывая сажу, струйкой стекал по моей груди до самого пупа. Наконец мы вышли в море и, отыскав причал, пристали к берегу. Первым нас встретил Эрнесто, за ним появилась и его жена. Он — толстый, она — худая, высокая.

— Раненый? — спросил Эрнесто.

— Лихорадка, — ответил я.

— Несите его, у меня есть свежие лимоны, — сказала жена Эрнесто, и мы потащили больного в лавчонку.

Около двух часов дня в море показалась «Амалия». Это было ветхое парусное суденышко. На малейшей волне оно скрипело, словно дверь на несмазанных петлях. «Амалия» принадлежала хозяину участка и была единственным средством сообщения с портом. Случись тебе привезти на берег тяжело раненного товарища сразу после отплытия «Амалии», лучше уж пусти ему пулю в лоб, если ты настоящий друг.

«Амалия» причалила, и я отошел с капитаном в сторону, — мне не хотелось говорить при Фиденсио.

— Со следующим рейсом привези какого-нибудь парня.

Он кивнул головой.

— Но придется найти такого, кто согласится на половину заработка, — добавил я.

— Ладно.

— Поищи парня покрепче. Неженок нам не надо.

Я смотрел, как увозят Фиденсио, который проработал на участке Кайо тридцать лет.

Потом вернулся на плот и, войдя в канал, снова взялся за шест.

Выло начало июля, а это значило, что в ближайшие три месяца нам предстоит сущее мучение. Появится табано — мелкий слепень, который жалит только в уши. Он вылетает из зарослей, поднимается до уровня шеи, подбирается к ушам и искусывает их так, что они превращаются в багровые пузыри. Еще страшнее были кораси, которые заставляли нас натягивать двойную москитную сетку. Они, словно шпагу, вонзают в тело длинное жало. Бывает, двадцать — сорок кораси лениво опустятся на руку, повыше локтя, тут-то их и надо стряхнуть одним махом. Кто этого не знает, тот кровью истечет, будто у него глубокая рана. В эту минуту хочется взвыть от боли, ударить кого-нибудь или пусть бы тебя ударили, все равно чем — рукой или топором. Ярость не утихает, хотя бы ты раздавил десятки этих тварей на лбу и на руках. Случалось, мы не выдерживали. Однажды бросили сложенный костер, который дал бы нам пятьсот мешков угля, и, забравшись по шею в болото, смотрели, как гибнет то, что мы добрый месяц рубили, таскали, складывали, — все горело ярким пламенем. Увязая ногами в тине, мы стояли по самый подбородок в воде, а над нами плотным облаком, таким плотным, что хоть ножом его режь, кружились кораси. Горько было видеть, как сгорает то, что досталось нам такой дорогой ценой. Но тогда мы только начали заниматься выжигом угля и были еще неженками. Теперь дело другое. За полгода нас раз по девять трепала лихорадка.

Втотгод, окоторомя рассказываю, уголь мы выжгли отличный. Возьмешь кусок за один конец, стукнешь по другому, и он звенит, будто серебряный колокол. А как сверкает! Словно начищенный башмак. Но не все шло гладко.

Главным среди нас всегда бывал тот, чью власть признавали все, и признавали добровольно. Он должен был уметь лучше других делать вязанки и таскать их не спотыкаясь, глубже других вонзать топор в ствол, раньше других вскакивать на гребень сложенного костра, из которого неожиданно вырвалось пламя. Вот это и есть главный. Мартинес был главным — собранный, крепкий, словно сжатый кулак. Я никогда не забуду его глаз, его орлиного носа над густой черной бородой.

Когда я вернулся в ранчо, Мартинес рассказывал о своей беседе с хозяином.

— Я и говорю ему: «Дон Бруно, вот уже двадцать лет, как я работаю на вашем участке. Пора хоть один костер из яны отдать нам». Хозяин оглядел меня с ног до головы, вынул изо рта окурок сигары и сказал: «Слушайте, а вы знаете, сколько стоит костер из яны?» — «Спросите на Кайо, знаю я или нет». — «Таким костерчиком, Мартинес, вы заработаете больше, чем я», — процедил он, подойдя ко мне вплотную. «Мне нужен костер в тысячу мешков» — «Да вы собираетесь разорить меня, приятель».

Мартинес остановился, поднял кружку с агуардьенте и осушил ее, словно это была вода. Повесив кружку на ветку дерева, он продолжал:

— Тогда я взял шляпу, взглянул на дверь и говорю: «Что ж, не сделаете мне такого подарка — я в этом году уйду от вас». Ну, ясно, старик согласился. Вот поэтому мы снова оказались на Кайо.

— Ладно, надо понемногу вязать яны, — сказал Канарец.

— Говорят, здесь их полно, — откликнулся Андрес. — Нужно только взяться.

На следующий день мы распаковали инструменты.

Лезвия топоров вонзались в стволы, которые содрогались от каждого удара. Сыпались пожухлые листья, и раненое дерево с треском рушилось на землю. Сок обагрял наши топоры. Затихал один удар, и тут же раздавался другой, глухой и отрывистый. Затем все умолкало. Шум падающих листьев замирал, как внезапно прекратившийся ливень. Стойкий, резкий запах пропитывал все вокруг — начиная с земли и кончая посудой. Но нас пятерых интересовало только одно — собственный костер из яны.

Андрес каждый раз, когда мы встречались — я шел за стволами яны, а он уже нес свои к месту костра, — повторял:

— Я видел яны, там их много.

— Лишь бы все ладно было, — отвечал я.

И мы работали без устали. В полночь просыпались и шли складывать костер. Это дело требует от угольщика всех его знаний и сил. Положить один ствол на другой, пригнать их вплотную, сверху класть еще и еще, да так, чтобы этот штабель свежей Древесины стал прочным, словно камень. Иначе потом может случиться беда. У нас уже было заготовлено несколько сотен стволов яны для последнего костра, когда Андрес сказал:

— Сегодня вторник.

— Завтра придет «Амалия», — пояснил Канарец.

Мартинес точил мачете и, не отрывая глаз от клинка, произнес:

— Завтра, Антонио.

Я взглянул на канал, пытаясь рассмотреть плот, но из зарослей торчал только кончик шеста.

— Ладно, завтра, — сказал я и проскользнул под сетку от москитов.

На рассвете я опять плыл по каналу. Над моей головой с криком носились коруа, внизу — спокойная вода; вдоль берегов теснились мангры, а из-под их густо переплетающихся корней выскакивали красные как кровь рачки.

Я рассчитывал быть в лавке около полудня. С моря поднялся сильный ветер, беспощадно палило солнце. В лавке я застал толстого Эрнесто и его тощую жену. Пропустив стаканчик, я уселся на берегу и стал глядеть на море в ожидании «Амалии». Она показалась часа в два. Шла с попутным ветром. Изодранные паруса раздувались, а от носа расходились волны.

Через полчаса судно пришвартовалось, и я увидел на нем какого-то парня. Он выглядел мальчишкой. Не по годам рослым мальчишкой. Белокожий, с едва пробивающимися усиками. За его спиной маячила фигура хозяина парусника.

— Эй, бездельник, что, после обеда припухаешь? — крикнул он мне.

— Хуже нет тебя дожидаться, — ответил я. — Твоя посудина хоть кого доведет.

— Меня не доведет. — И, все еще улыбаясь, он соскочил на пристань.

Следом сошел парень с усиками. Я разглядел его очень хорошо. Он был выше всех нас, на вид ему было года двадцать четыре, а может, года на два побольше. Парень казался сильным. У него была крепкая шея, беспокойные глаза и кожа белая, как молоко. Мне такие люди не нравятся.

Хозяин парусника протянул мне руку:

— Жиреешь, разбойник, а?

— Ах ты… — начал я, но он тут же прервал меня.

— Вот вам новый парень, — сказал он как-то смущенно.

— Этот?

— Его послал дон Бруно.

— Это ж молокосос! — воскликнул я, не в силах скрыть досаду.

Парень спокойно взглянул на меня. Он хотел что-то сказать, но, видно, раздумал и перевел глаза на хозяина судна.

— Ну, не такой уж молокосос.

— Именно молокосос.

— Потом сам увидишь.

— Я и сейчас вижу. — Я повернулся к мальчишке. — Ты приехал на место Фиденсио?

— Да.

— А понимаешь, что такое лес? Жечь уголь умеешь?

— Нет, не умею. Но научусь.

Меня просто смех разобрал, и руки зачесались всыпать ему как следует… Подумать только, научится! С этаким беленьким личиком! Жечь уголь — это не игрушки!

— Как же, — сказал я, — научишься, если тебя раньше не сожрут москиты.

Онничегонеответилисунулрукувкарман — искалсигарету. Мыпомолчали. Яподумалотом, какоелицобудетуКанарца, дачтолицо — япредставилсебе, что он скажет на все это. Правда, последнее слово — за Мартинесом.

Поразмыслив, я попросил хозяина судна:

— Задержись еще на пару деньков, может, тебе придется везти этот груз обратно. Ну, пошли.

Я зашагал по воде прямо к плоту, да внезапно остановился: «Вот черт, как же я мог забыть?»

— Герман… Герман! Как там Фиденсио?