Знаменитые куртизанки древности. Аспазия. Клеопатра. Феодора

Цезарь получил неограниченную власть, и ему всячески оказывали уважение и почет. Он был выбран диктатором на десять лет, и в городе была поставлена его статуя с надписью: Caesari semideo, т. е. «Цезарю – полубогу». Он мог считать себя достаточно могущественным для того, чтобы презирать римские предрассудки. Прежде цезарь отличался осторожностью и всегда внимательно относился к мнению и интересам толпы (плебеев); он обладал замечательной способностью распоряжаться толпой для достижения своих целей и планов. В последние же два года своей жизни Цезарь не только пренебрегал общественным мнением, но и явно отвергал его как в частной жизни, так и в своей общественной деятельности. Он и не думал удалять от себя Клеопатру; напротив, он стал учащать свои посещения виллы на берегу Тибра, постоянно говорил о царице и допустил, чтобы она публично дала его сыну имя Цезариона.

Он сделал более того. В храме Венеры он поставил статую Клеопатры, сделанную из золота, и тем нанес оскорбление не только народу, но и римским богам. Цезарю, по-видимому, недостаточно было того, что из любви к Клеопатре он не превратил Египет в римскую провинцию, что он поселил и устроил эту иностранку в Риме и при всяком удобном случае всячески выказывал ей свое уважение и любовь, и вот он, в храме народной богини, осмелился поставить статую этой александрийской куртизанки, этой царицы варварской страны магов, всяких чудес, евнухов и подданных прибрежных жителей Нила, поклоняющихся чучелам птиц и богам со звериными головами. Римляне недоумевали и спрашивали себя, чем же должны кончиться безумия, сумасбродства Цезаря. Ходил слух, будто диктатор разрабатывает проект закона, по которому он будет иметь право обзавестись столькими женами, сколько захочет. Этот закон должен был быть представлен Гельвием Цинной. Говорили также, будто Цезарь хочет признать своим наследникам сына своего от Клеопатры, Цезариона. Эти слухи возбуждали общество против Цезаря и, если верить Диону, они содействовали плану предательского убиения великого полководца. Если это верно, то Клеопатра оказалась столь же фатальна для Цезаря, какой позже она оказалась для Антония.

Несмотря на эту вражду, Клеопатра жила далеко не уединенно в своей вилле, на берегу Тибра. Для того, чтобы заслужить расположение диктатора, чтобы вызвать его на большую откровенность, цезарианцы пересиливали свои антипатии к Клеопатре и довольно часто посещали прекрасную царицу. Этот египетский двор, перенесенный на берега Тибра, посещали Марк-Антоний, Долабелла, Лепид, бывший в ту пору начальником кавалерии, Оппий Курион, Корнелий Балбус, Гельвий Цинна, Маций, претор Вендид и Требон. Между сторонниками Цезаря, было также несколько тайных его врагов, напр. Аттик, крупный золотопромышленник, имевший дела с Египтом, и несколько из его явных врагов, таких, как Цицерон.

Примирившись с Цезарем, Цицерон не оставлял своей любимой страсти к книгам и всевозможным редкостям. Завзятый коллекционер, он надеялся обогатить свою библиотеку в Тускулуме, не прибегая к расходам. Он попросил Клеопатру, чтобы она выписала из Александрии несколько греческих манускриптов и египетских древностей. Царица охотно обещалась исполнить его просьбу и поручила ее исполнение одному из своих офицеров, Аммонию, который, еще будучи послом при Птолемее Авлете, познакомился в Риме с Цицероном. Но, по забывчивости или по нерадению, манускрипты и редкости не прибывали. Цицерон так рассердился за это на Клеопатру, что позже как-то писал Аттику: "Я ненавижу царицу (odi reginam)", мотивируя это тем, что Клеопатра не сдержала своего царского слова. Прежний консул, кроме того, должен был выслушать грубость от Сарапиона, одного из офицеров Клеопатры. Сарапион вошел однажды в Цицерону и когда тот спросил его, что ему угодно, грубо ответил:– "Я ищу Аттика" – и тотчас же вышел.

Убийство Цезаря, как громом, поразившее Клеопатру, разбило все ее надежды, если, имея только двадцать пять лет от роду, можно их потерять. Со смертью Цезаря, Клеопатре больше нечего было делать в Риме и она даже чувствовала себя не вполне безопасно в этом враждебном городе. Она приготовилась к отъезду. Но Антоний задумал наследником Цезаря назначить не Октавия, а маленького Цезариона, и Клеопатра осталась в Риме до средины апреля месяца. Когда, однако, Клеопатра убедилась в том, что этот проект осуществиться не может, она поспешила уехать из этого города, где встречала только злобу и презрение. Она покинула Рим с возраставшей злобой в сердце.

IV

Клеопатра вернулась в Александрию совершенно добровольно. Но неизбежная междоусобная война между цезарианцами и республиканцами поставила ее в затруднительное положение, и ее царское достоинство пошатнулось. Клеопатра была в союзе с римлянами и не могла оставаться нейтральной в этой борьбе. Царица преклонялась перед триумвирами. В Риме она принимала у себя приверженцев Цезаря, но нет сомнения в том, что союз с Антонием говорил в пользу сына ее больше из политических мотивов, чем по дружбе к ней. С другой стороны, если триумвиры владели Западом, то их противники вскоре должны были овладеть Востоком. Они прямо угрожали Египту. В начале борьбы, Кассий, завоевавший с восемью легионами Сирию, просил Клеопатру выслать ему подкрепление. Почти в то же самое время один из лейтенантов Антония, Долабелла, осажденный в Лаодицее, обратился к царице Египта с подобной же просьбой.

Кассия считали в ту пору победителем, Долабелла же, напротив, находился в затруднительном положении. Осторожность предписывала подать помощь Кассию, тем не менее, Клеопатра осталась верной цезарианцам. Царица дала приказание, чтобы в Лаодицею, на помощь Долабелле, отправились четыре легиона, оставленные еще Цезарем в Александрии, и два легиона, составленные из прежних солдат Габиниуса. Начальство над этим войском принял на себя посланный Долабеллы – Аллиэн. В Сирии Аллиэн наткнулся на войска Кассия, и неизвестно, произошла ли тут преднамеренная измена, или вследствие малодушия, Аллиэн присоединил свои войска к войскам неприятеля, против которого был послан. Только одна египетская эскадра, которую Клеопатра послала в Лаодицею, действительно прибыла к лейтенанту Антония.

Вскоре после отъезда легионов, в 43 году, внезапно скончался молодой Птолемей. Некоторые обвиняли Клеопатру в том, что она его отравила. Нельзя сказать, чтобы были какия-нибудь доказательства, подтверждающие справедливость этого подозрения, тем не менее, в нем нет ничего невозможного. Очень может быть, что отпустив легионы в Лаодицею и оставшись, следовательно, без верной защиты, Клеопатра могла опасаться возмущения и провозглашения царем ее брата. Шесть лет тому назад был именно такой случай с ее другим братом, и Клеопатре тогда пришлось спасаться бегством. По смерти Птолемея XIII, царица разделила свой престол со своим сыном, Птолемеем Цезарионом, которому в то время было четыре года.

По дороге в Каир расположилась египетская эскадра. Кассий отдал приказание наварху [начальник флота] Сарапиону разбить республиканский флот. Сарапион исполнил приказание, не считая даже нужным довести об этом до сведения царицы. Но Кассий не удовольствовался четырьмя легионами и эскадроq, посланными ему Клеопатроq, и попросил царицу выслать ему в подкрепление еще солдат, кораблей, а также провианту и денег. Клеопатра заподозрила в этом измену и, во всяком случае, опасаясь остаться без войска совершенно беззащитной, а потому решила повременить. Она велела выразить Кассию свое сожаление в том, что не может тотчас же оказать ему помощи, так как Египет разорен чумою и голодом. Но на самом деле Египет не был разорен этими бедствиями, и Клеопатра сослалась на них только для того, чтобы мотивировать свой отказ Кассию; в это же время она снарядила новый флот, для оказания помощи триумвирам. Однако, дипломатия Клеопатры не обманула Кассия, и он решил захватить Египет. Когда он уже отправил туда свои войска, Брут вызвал его в Македонию. Тогда Клеопатра послала свой флот на помощь цезарианцам, но на пути он был совершенно уничтожен бурей. Клеопатру преследовал злой рок. Несмотря на то, что она прилагала все свои усилия для того, чтобы помочь триумвирам, ей не удалось оказать им почти никакой помощи; напротив, посланными ею подкреплениями воспользовались республиканцы, желавшие отомстить ей за то, что она помогала их противникам.

Сражение при Филиппах избавило Клеопатру от каких-либо претензий со стороны республиканцев; но ей надо было опасаться, что триумвиры могут обвинить ее в измене. После победы над Брутом, Антоний обошел Грецию и Малую Азию для того, чтобы собрать подати. Везде он был принимаем, как властелин. Города и цари соперничали в низкольстивых выражениях, всячески чествовали его для того, чтобы оправдаться в оказанной ими поддержке побежденной стороне. В Афинах, Мегарах, Эфесе, в Магнезии, в Тарсе его встречали посольства и правители. Для того, чтобы сохранить за своим царством некоторую quasi-автономию, все мелкие правителя Малой Азии поспешили подучить от могущественного триумвира новую инвеституру. Только Клеопатра оставалась в Египте и не отправила от себя послов, неизвестно, по причине ли своей царской надменности, гордости, или по соображениям чисто женским. Она, казалось, прикидывалась, будто не знает, что победа при Филиппах сделала Антония властелином Востока.

Молчание Клеопатры удивило и раздражило Антония, но в нем заговорило не одно только оскорбленное самолюбие. Когда он еще командовал кавалерией Габиния, он увидал в первый раз Клеопатру; ей было тогда пятнадцать лет. В год смерти Цезаря он снова увидел царицу. Если даже не верить Аппиенну, что Антоний был уже влюблен в египетскую царицу, все же можно предполагать, что красота и обаяние Клеопатры произвели на него глубокое впечатление. Он, конечно, помнил Нильскую сирену и, принимая визиты царей, с особым нетерпением ожидал ее появления. Но ожидания его были тщетны. Положение Антония в ту пору было таково, что все, что бы он ни сказал – исполнялось беспрекословно. Он велел передать Клеопатре, чтобы она приехала в Тарс оправдать перед трибуналом свое странное поведение во время междоусобной войны. Антоний заранее предвкушал удовольствие насладиться своею жестокостью: прекрасная Клеопатра, единодержавная царица Египта, у ног которой он видел божественного Юлия Цезаря, эта женщина предстанет пред ним в качестве обвиняемой.

Поручение это Клеопатре должен был передать один из приближенных Антония – Квинт Деллий. Этот Деллий, под личиною любезности, интриговал и постепенно возбуждал друг против друга все партии. Его называли зачинщиком междоусобных войн – desultor bellerum civilium.

Впоследствии он умер другом Горация, посвятившего ему оду, и другом Августа, который его обогатил. Теперь он решил подслужиться Клеопатре для того, чтобы приобрести благосклонность Антония. В первую же аудиенцию, которую назначила ему прекрасная царица, он понял причину страсти Цезаря и предчувствовал, что и Антоний увлекается ею. Деллий был уверен в том, что Клеопатре достаточно предстать пред триумвиром для того, чтобы пленить его, а потому, со свойственною ему хитростью, решил приобрести расположение царицы, с целью воспользоваться им впоследствии. Поэтому, из посланника Антония он превратился в ярого поклонника Клеопатры, из доверенного лица – в посредника. Он посоветовал царице идти как можно скорее в Киликию, уверяя, что суровый Фарсальский и Филипиийский солдат (Антоний) вовсе не такой неприступный, каким представляется с первого взгляда. "Никогда Антоний, – говорил Деллий, – не решится вызвать слезы на таких прекрасных глазах, никогда он тебе не причинит ни малейшего горя, а, напротив, исполнит все твои желания". Деллию удалось убедить Клеопатру без особого труда, что и понятно: его слова открывали перед нею снова ту заманчивую перспективу, которая уже раз осуществилась для нее, когда она была содержанкой Цезаря. Существует даже, хотя и довольно невероятное, мнение, будто Деллию не только удалось убедить Клеопатру, но и попользоваться её любовью. Как бы то ни было, но Клеопатра послушалась его советов и решила поехать в Тарс. Но для того, чтобы придать большее значение своему решению, она опасалась обнаружить поспешность; под различными предлогами, она довольно долго откладывала свой отъезд, несмотря на увещания Деллия спешить и на то, что Антоний посылал к ней одного посла за другим.

В один прекрасный день, когда Антоний восседал на трибунале, на площади в Тарсе, и чинил суд, произошло шумное волнение народа на берегу Цидна. Киликианцы, такие же льстецы, как греки, стали говорить, что это сама Афродита приехала для благополучия Азии нанести визит Вакху. Антоний любил, когда упоминали имя Вакха. Но внезапно толпа, спешившая на площадь к трибуналу, повалила на набережную и покинула Антония, посреди пустынной площади, одного со своими ликторами. Сначала чувство собственного достоинства побудило его остаться, хотя он был так взволнован, что с трудом только заставлял себя сидеть на своем кресле; но, наконец, любопытство пересилило. Не привыкший, вообще, сдерживать себя, он отправился туда, куда хлынула толпа. Он не жалел, что пошел смотреть на представившуюся ему картину: это было божественное видение, переносившее каждого во времена мифологические. Клеопатра на раззолоченном корабле, с развевающимися пурпуровыми парусами, поднималась вверх по Цидну и приближалась к Тарсу. Серебряные весла мерно поднимались и опускались, ровно отбивая такт, под звуки греческих лир и египетских самбуков. Царица, богиня, Клеопатра полулежала под шатром, вышитым золотом, и предстала глазам такою, какою живописцы привыкли изображать Афродиту – Клеопатру окружали, подобно амурам, голые дети и полуодетые прекрасные молодые девушки, напоминающие граций и морских нимф; они держали гирлянды из роз и цветов лотоса и махали громадными веерами из перьев ибиса. В передней части корабля расположились группы других нереид, также достойных кисти Апеллеса. Амуры, расположенные на мачтах и снастях, производили впечатление, точно валятся с неба. Ладон и индийский нард [увечная трава], которые жгли невольники, распространяли вокруг корабля целое облако благоухания.

Антоний тотчас же послал к Клеопатре своего гонца, с просьбой отужинать с ним в тот же вечер. Клеопатра придавала большее значение своему титулу богини, чем царицы (да притом "царица Египта" не много значила перед триумвиром), и ответила, что сама приглашает Антония к своему ужину. Антоний не имел никаких оснований отказаться от приглашения и к назначенному часу отправился во дворец Клеопатры. Этот дворец приводился в порядок уже несколько дней, по ее секретному приказанию, и был устроен с замечательною роскошью. Зал, предназначенный для пиршества, был роскошно убран, изящно украшен и ярко освещен многочисленными громадными люстрами. Обеденный стол, со вкусом декорированный, отличался разнообразием нектаров и вин, разлитых в массивные золотые кубки; самые редкие яства и блюда были мастерски приготовлены искусным поваром. Антоний был большой гастроном и три месяца тому назад подарил своему повару целый дом за вкусно приготовленное блюдо. Но он отдал бы повару Клеопатры целый город, до того хорошо кормили его на этом ужине. Что же касается самой прекрасной египтянки, то за нее он охотно отдал бы весь мир. На следующий день Антоний пригласил Клеопатру к своему ужину. Не жалея денег, он надеялся превзойти своим угощением прекрасный ужин во дворце Клеопатры. Но он сейчас же убедился в своей несостоятельности бороться с египтянкой на почве кулинарного искусства и, как человек умный, шутя сознался Клеопатре в своей скупости и в том, что у него грубый вкус.

По всей вероятности, во время этих двух пиршеств Антонию и в голову не приходило говорить о жалобах и претензиях римлян на Клеопатру. Он, казалось, забыл также, что требовал царицу Египта к своему трибуналу в качестве обвиняемой. Обвиняемым признал бы себя теперь сам Антоний, вздумай только Клеопатра отказаться от него. С этих пор приказывать стала царица. Самый сильный, могущественный из триумвиров сделался "рабом прекрасной египтянки", как выразился Дион Кассий.

Клеопатра воспользовалась своим влиянием на Антония и первым долгом заставила признать своего сына от Цезаря, Птолемея-Цезариона, законным наследником египетской короны. Декрет Антония был, по ее просьбе, тотчас же утвержден его коллегами, Октавием и Лепидом. Антоний старался мотивировать эту милость, оказанную им Клеопатре, тем, что египетская царица, якобы, оказала римлянам немаловажные услуги во время междоусобной войны. Удовлетворив честолюбие египтянки, Антоний без всяких околичностей решился привести в исполнение все ее планы. Клеопатра, как большинство женщин, была нрава мстительного. Сестра ее, Арсиноэ, покинула Рим, где она была еще во время чествования Цезаря, и теперь жила в Милете. Клеопатра, вероятно, опасалась, чтобы сестра не произвела какого-либо возмущения в Египте; царица заметила еще во время александрийской войны, что Арсиноэ, несмотря на свою молодость, интриганка и очень честолюбива:

Или по этой причине, или просто Клеопатра хотела отомстить сестре за ее прошлое поведение, но царица упросила Антония убить Арсиноэ. Антоний не смог отказать своей прекрасной повелительнице, и несчастная Арсиноэ была задушена в храме Артемия Левкофринского, куда она спряталась для того, чтобы избегнуть преследовавших ее клевретов Антония. Потом был арестован один египтянин, сосланный в Малую Азию и выдававший себя там за Птолемея XII, который, как мы уже знаем, потонул в Ниле. Неизвестно, по какой причине Клеопатра велела его засадить в большой храм Эфеса, Мегабиз. По желанию Клеопатры, его арестовал Антоний. Его не убили только благодаря вмешательству магистратов города. В то же самое время, по приказанию Антония, был обезглавлен Сарапион, старый командир египетской эскадры в Кипре. Этою казнью Клеопатра была отомщена за измену наварха во время александрийской войны, а Антоний за то, что Сарапион помогал Кассию.

В то время, как Клеопатра, летом 41 года, прибыла в Тарс, Антоний собирался идти на Парты. По истечении месяца, войска были собраны и готовы идти в поход; ничто не задерживало больше Антония выступить. Но этот месяц Антоний провел с Клеопатрою и не заметил, как он прошел: так быстро летело для него время с прекрасною царицей. Антоний забыл всякое благоразумие и вполне отдался своей страсти, а потому отложил свой поход до весны, а сам последовал за Клеопатрой в Египет.

Тогда началась эта разгульная, распутная жизнь, эти роскошные пиры и бесконечные оргии, о которых римляне рассказывали даже во времена Нерона и Гелиогабала, несмотря на всю их испорченность и пресыщенность, как о чем-то неподражаемом. Οὶ Ἀμιμητοβίοι, то есть: те, жизнь которых неподражаема – вот как называли Клеопатру, Антония и их приближенных, участвовавших на этих пиршествах. Плутарх и Дион пишут, что празднества следовали за празднествами, пиры и оргии сменялись поездками на охоту и прогулками по Нилу. Клеопатра ни на минуту не покидала Антония. Она пила и играла с ним, она ездила с ним на охоту, присутствовала на маневрах, когда случайно Антонию, от скуки, приходило в голову заставить маневрировать свои легионы. Далее, Плутарх и Дион сообщают, что Клеопатра изощрялась выдумывать все новые, оригинальные увеселения и самые разнообразные развлечения. Но язык наш слишком беден и прозрачен для того чтобы передать словами, описать эти роскошные пиры и грандиозные оргии Несравнимых. Только Плиний очертил их более или менее символической легендой о жемчужине, хотя, быть может, этот раcсказ не более, как плод его воображения. Вот что рассказывает Плиний. Во время одного пира Антоний пришел в восхищение от окружавшей его роскоши и разнообразия блюд и вин; он заявил, что роскошнее этого пира ничего не может себе представить. Клеопатра, для которой, казалось, не было ничего невозможного, заявила, что она считает это пиршество ничего не стоющим и предложила Антонию держать с ней пари на то, что завтра она даст пир, который обойдется ей в десять миллионов сестерций (два миллиона сто тысяч франков). Антоний принял пари. На следующий день, однако, пир ничем не отличался от вчерашнего и Антоний с удивлением воскликнул: – "Клянусь Вакхом, на все это не истрачено десяти миллионов сестерций!" – «Я это знаю, – спокойно ответила на это Клеопатра, – но все то, что ты видишь, составляет не более, как аксессуары, я сама выпью эти десять миллионов сестерций». Сказав это, Клеопатра вынимает из своей серьги громадную жемчужину, замечательной красоты, и бросает ее в золотой кубок, в котором на дне было немного уксуса, и залпом выпила его, проглотив и жемчужину. Потом она хотела таким же образом проглотить и вторую жемчужину, но тогда Л. Планк, посредник этого знаменитого пари, остановил Клеопатру.

Для того, чтобы составить себе хотя бы только слабое, приблизительное понятие об образе жизни Несравнимых, Клеопатры и Антония, надо по частям представить себе сначала всю роскошь обстановки, потом вообразить себе в ней целую толпу рабов, прекрасных женщин, танцовщиц, акробатов, актеров и проч.

Надо представить, себе самые драгоценные камни, мраморы, граниты, лабрадоры, кедровое и черное дерево, порфиры и базальты, агат, ляпис-лазурь, бронзу и серебро, алмазы и золото. Надо вообразить себе могучую египетскую архитектуру и прекрасную легкую архитектуру Греции, надо вспомнить о храме Зевса Олимпийского, павильоне Рамзеса и развалинах Аполлона Великого. Надо представить себе царские дворцы Александрии, занимавшие треть города, с их террасами и висячими садами; аллеи, украшенные сфинксами, обелисками, громадными пропилеями, необъятные залы длиною в триста и шириною в полтораста шагов, с двойным рядом колонн, высотою в двадцать метров и в десять метров в окружности, заросшие цветами лотоса. Надо вспомнить эти длинные галереи с картинами Зевксиса, Апеллеса и Протогена, гимназиумы, театры, ипподромы, триклинии, с кроватями украшенными серебром и коврами. Представим себе еще роскошные тенистые сады, где цветут розы, сирень, жимолость, населим их целою толпою рабов, игроков на самбуках [Инструмент в роде арфы.], танцовщицами, акробатами, мимами, гимнастами и укротителями змей. Представим себе столы, заставленные самыми разнообразными блюдами и яствами: устрицами из Тарента, жаренными фламинго с их красивыми розовыми перьями, фазанами, лебедями, утками, зайцами, громадными трюфелями величиною с губку, о которых говорили, будто они падают с неба на подобие аэролитов, пироги с медом, роскошныt фрукты из Средиземноморского бассейна. На холоду поставлены разнообразные вина:– и старое цекубское, и двадцатилетнее фалернское, и флионтское, Хиосское вино и крепкое вино Лесбоса и сладкое из Митилена, и саприас с вкусом фиалки и фазос, "пробуждающее охладевшую любовь". Представим себе, что в этих роскошных залах горят тысячи огней, зажжена масса люстр, бьют громадные фонтаны холодной воды для того, чтобы освежить воздух; поют хоры певиц под аккомпанемент арф и цитр и под эту музыку танцуют девушки без всякой одежды, только с золотыми браслетами на руках и ногах. Танцы сменяются различными представлениями, идут комедии, фарсы с мимикой, упражнения жонглеров и акробатов и фантасмагории магов; на ипподроме происходят скачки на колесницах и борьба львов; даются маскарады, где вокруг золотых статуй Вакха и Киприды, пляшут пятьсот сатиров и тысяча амуров и восемьсот прелестных рабынь. переодетых нимфами. Если мы представим себе, что может сделать чувственная и прекрасная женщина, окруженная азиатскою роскошью, величием Египта, изяществом и испорченностью Греции и силою римлян, то мы будем иметь некоторое, хотя и слабое, бледное, понятие о том, какова была "неподражаемая" жизнь, которую вели Антоний и Клеопатра.

Иногда же Антоний и Клеопатра развлекались совершенно грубыми шутками. Она переодевалась служанкою таверны, он – солдатом или матросом, и в таких костюмах любовники ходили по ночам по улицам Александрии, стучали в двери, нападали на запоздавших проходящих, входили в кабачки и ругались с пьяницами. К большому удовольствию Антония эти столкновения обыкновенно кончались потасовкою, однако, несмотря на его силу и ловкость, он не всегда выходил победителем из этих побоищ, причем попадало и Клеопатре. Но любовники не смущались этим и веселые и довольные возвращались в свой дворец с намерением следующую ночь возобновить свои приключения. Хотя Антоний и Клеопатра скрывали эти прогулки, но их тайна вскоре обнаружилась; тем не менее, им иногда приходилось быть побитыми.

Эти мальчишеские выходки, однако, нисколько не возбудили александрийцев против триумвира, как это можно было ожидать. Правда, они перестали его уважать, но за то любили его за его простой и веселый нрав и говорили: "Антоний придает перед римлянами лицу трагическое выражение, но здесь, у нас, лицо его скорее напоминает комика". Приближенные и офицеры Антония вели такую же праздную, полную роскоши жизнь и, конечно, не были нисколько в претензии за триумвира. Они все находились под обаянием Клеопатры, они влюблялись в нее, обожали ее, любовались ею, страдали от ее жестокого сарказма; они даже не возмущались, если во время пира, она по знаку Антония, вставала и исчезала вместе с ним из зала и через несколько времени снова возвращалась и занимала свое место на своем ложе в столовой. Они лезли из кожи, чтобы понравиться ей, вызвать у нее улыбку одобрения. Всякий добивался заслужить название: humilillimus assentator reginae (что означаетъ: наипокорнейший слуга царицы). Чтобы заслужить улыбку Клеопатры, они готовы были забыть даже свое собственное достоинство. Так, Плутарх рассказывает, что консул Л. Планк, танцевал перед Клеопатрою танец Главка в следующем виде: совершенно обнаженное тело его было выкрашено в голубой цвет, голова украшена венком из белых роз и хвост рыбы привязан к спине.

Перед Юлием Цезарем Клеопатра играла роль коронованной Аспазии, всегда очаровательной, но умевшей соединять достоинство царицы с ласками любовницы. Куртизанка в ней скрывалась под личиною царицы; Клеопатра отличалась замечательно ровным нравом, всегда была одинаково весела, довольна, выражалась самым изысканным слогом, была остроумна, беседовала о политике, искусстве, литературе; она развивала свои разнообразные способности для того, чтобы достигнуть степени умственного развития Цезаря. С Антонием же Клеопатра сначала по расчету, а потом по любви, разыгрывала роль Лаиды, рожденной на престоле. Она вскоре заметила, что вкусы у Антония грубые, что человек он наглый, любит пошлые шутки и говорит обо всем прямо, нисколько не стесняясь присутствующих. Клеопатра подметила всё это и стала петь в унисон. Она не отставала от любившего выпить Антония и пьянствовала наравне с ним целые ночи, вплоть до утра. Она сопровождала его по ночам по самым глухим, сомнительным улицам Ракотиса, в старом квартале Александрии. Она рассказывала циничные истории, пела эротические песни, декламировала скабрезные стихи. Она затевала со своим любовником ссоры, доходившие до того, что Антоний ее бил, но и она не оставалась в долгу и возвращала ему удары. Ничего не забавляло так Антония как видеть, когда ее маленькая рука била и трепала его и слышать из ее божественного рта, слова и ругательства, которые ему приходилась слышать только у сторожей Эсквилинских ворот и в Субурских трущобах.

V

Зимою 39 года обстоятельства войны при Перузах сложились таким образом, что Антонию надо было ехать в Италию. Эту войну затеяла жена его Фульвия из честолюбия, из желания отомстил за прошлое Октавию и, как говорит Плутарх, из ревности. Она надеялась, что эти волнения заставят Антония расстаться с Клеопатрой и приехать в Рим. Антоний действительно шел к Брундизию с двумястами кораблей. Но могущество Октавия в ту пору достигло высокой степени, соперники его все были сосланы и сама Фульвия обратилась в бегство и потом умерла и не видала более мужа. Антоний узнал об ее смерти во время своего проезда через Сицилию. Это обстоятельство благоприятствовало миру, так как не Антоний затеял войну при Перузах, а жена его Фульвия и тесть Антония. Когда умерла Фульвия, то между Октавием и Антонием уже нетрудно было устроить примирение. Нерва, Коккей, Поллион и Мецен устроили им свидание в Брундизии. На этом свидании они пришли к взаимному соглашению и решили поделить между собою империю следующим образом: Октавий взял западную часть вплоть до Адриатического моря, Антоний же получил Восток, Лепид же должен был довольствоваться римскими владениями в Африке.

В Риме после постоянных недавних кровопролитий ничего так не желали, как мира, а потому остались вполне довольными сделанным в Брундизии соглашением. Чтобы однако упрочить его, друзья триумвиров решили связать их между собою родственными узами. Первым долгом решили женить Антония, только что потерявшего свою жену Фульвию. Женить его хотели на Октавии, сестре Октавия и вдове Маркелла. Эта знатная женщина, считавшаяся большой красавицей, отличалась редкими качествами ума и была уверена в своей победе над Антонием; она надеялась своим браком установить прочные дружеские отношения между Антонием и своим братом для пользы их и государства. Октавий одобрил этот проект и Антоний, несмотря на свою любовь к Клеопатре, из политических соображений, не счел возможным отказаться от Октавия. Свадьбу праздновали без конца. Хотя по закону вдова имела право выйти замуж только через десять месяцев после смерти мужа, но для сестры Октавия сенат сделал исключение и разрешил брак раньше законного срока.

Антоний пробыл в Риме почти весь 39-й год. Он жил в полном согласии с Октавием и занимался вместе с ним управлением государством. Но пользуясь одинаковыми правами и почестями с Октавием, он все-таки чувствовал, что в Риме занимает второе место. Его гордость старого солдата, испытанного воина, лейтенанта Цезаря при Фарсалах и главнокомандующего под Филиппами была оскорблена этими явными преимуществами совершенно юного Октавия. В ту пору один знатный египтянин, посланный Клеопатрой в Рим, еще более укрепил в Антонии его мрачные мысли и подозрения. "Твой ум, говорил египтянин, смущает ум Октавия. Гордый и сильный, когда тебя нет, он теряет все свое значение, когда появляешься ты. Здесь звезда твоя меркнет, между тем как на Востоке она блестит ярко и сильно". Новое нападение парфян подало Антонию повод уехать из Рима. Он взял с собою Октавию и сначала остановился в Афинах, где провел всю зиму 38—39 года и забыл там не только парфян, которых побеждал лейтенант его Бентид, но даже Александрию и свою "неподражаемую" жизнь с Клеопатрою. По всей вероятности он не любил свою новую жену, прекрасную Октавию, так сильно, как любил Клеопатру, но все же питал к ней нежные чувства. Насколько Антоний был силен физически и храбр, настолько же имел слабую волю и легко подпадал под влияние женщины. Сначала он подчинялся своей первой жене Фульвии, потом очутился под башмаком Клеопатры, теперь поддался обаянию прекрасной Октавии.

В конце зимы он отправился в поход в Сирию против Антиоха, но вскоре вернулся опять в Афины, где провел два года. В 36 году снова произошло столкновение между Антонием и Октавием; поводом к нему послужила экспедиция против пиратов, предпринятая Октавием; он просил Антония выслать ему подкрепление, но тот отказал ему и тогда междоусобная война стала неизбежной. Антоний снарядил в Италию триста военных судов, Октавий со своей стороны собрал свои легионы. В надежде предупредить эту крайне нежелательную войну, Октавия просила Антония взять ее с собою в Италию. Так как вход в Брундузийскую гавань был закрыт, то флоту Антония пришлось пристать в Таренте. Октавия предупредили об этом, а потому он форсированным маршем отправил свои легионы к этому городу. Октавия хотела одна выйти на берег. Она направилась по дороге в Венузы, переходя через укрепления и аванпосты римлян и нашла своего брата в сопровождении Агриппа и Мецена. Она с жаром отстаивала невинность Антония и заклинала Октавия не делать ее несчастною.– "В этот момент, – говорила она, – все глаза обращены на меня, как на жену одного из триумвиров и сестру другого. Если злоба заведет вас с братом далеко, если война объявится, то остается сомнительным, кто из вас окажется победителем; но одно несомненно, что каков бы ни был исход войны, я буду неутешна и несчастна". Октавий поддался просьбам и увещеваниям сестры и таким образом эта женщина второй раз подарила римлянам мир.

Оба триумвира встретились на набережной Тарента и после взаимных уверений в своем уважении, они возобновили триумвират снова на пять лет. Октавий дал Антонию два легиона для укрепления его войска на Востоке, а Антоний уступил Октавию для его флота на Средиземном море сто трехбаночных галер с парусами и двадцать либурн [Род легких маневренных судов. – прим. ред.]. Этим кораблям пришлось позже одержать победу при Акциуме! Из Тарента Октавия возвратилась в Рим одна, без Антония, только с своими двумя детьми. Антоний же сам уехал в Малую Азию, куда призывала его война с парфянами. Супруги решили по окончании войны съехаться вновь либо в Афинах, либо в Риме, где Антоний рассчитывал на встречу с триумфом.

Начиная с зимы 39-го и до лета 36-го года, то есть три долгих года, Клеопатра была разлучена с Антонием. Она царствовала над Египтом и Кипром, воспитывала сына Птолемея-Цезариона и двух других от Антония, у нее были громадные доходы и неистощимые богатства; но она с трудом переносила разлуку с Антонием; любовь и оскорбленная гордость не давали ей покоя. Двадцатилетняя Клеопатра не любила Цезаря, которому было уже пятьдесят лет. Она любила Антония. Сначала она отдалась триумвиру по расчету, но вскоре почувствовала к этому красивому, суровому воину, сильному как Геркулес, такую же страстную любовь, какую сама в нем возбудила. Если древние авторы нам прямо не говорят, что Клеопатра любила Антония, то об этом говорят многие факты, о которых они рассказывают, сцены, ими описанные. При том наружность Антония могла возбудить сильную любовь всякой женщины: он был высокого роста, прекрасно сложен, имел широкую грудь, густые, вьющиеся черные волосы, вдумчивые суровые глаза, орлиный нос и выразительные черты лица. Первая жена его, Фульвия, страстно его любила, вторая, Октавия любила так, как только может любить женщина, наконец, Клеопатра дарила его своею любовью. Все это утверждал еще Шекспир, а мнение этого замечательного знатока человеческого сердца может считаться не менее решающим, чем мнение какого-нибудь Диона Кассия или Павла Ороза.

Но как бы сильно Клеопатра не скучала по Антонию, мы все-таки не можем себе представить ее скорбящей и плачущей в уединении своего дворца. По всей вероятности, царица продолжала свою жизнь среди роскоши и веселия, предаваясь развлечениям все время, свободное от официальных церемоний, публичных приемов, совещаний по делам государства и советов с архитекторами и инженерами. Как все Птолемеи, последняя из Лагидов занималась украшением своего царства. Тифоний в Дендерах был построен в царствование Клеопатры. При ней же производилась постройка большого храма в Дендерах, храмов в Эдфу, Гермонее, Коптах и монументов в Фивах, на левом берегу Нила.

Клеопатра ни разу не писала Антонию, вероятно, желая играть роль равнодушной; хотя более вероятно, как объясняет Плутарх и доказывает Шекспир, что она в течении этих трех лет имела новые увлеченья. Если верить историку Иосифу, чувственная натура Клеопатры постоянно требовала мимолетных любовных связей. Кроме известных историкам пяти любовников ее, у нее, наверно, было не мало неизвестных, тайных, не попавших в летописи. Эти известные пять любовников Клеопатры были: Гней Помпей, Юлий Цезарь, Квинт Деллий, Антоний и Герод, царь Израильтянский. Правда ли, что у нее было еще кроме того много разнообразных связей и анонимных знакомств? Как бы то ни было, но если историк Иосиф и прав, то это еще не доказывает, что Клеопатра разлюбила Антония.

Что касается Антония, то он, по-видимому, забыл Клеопатру. В эти три года он постоянно жил с Октавией то в Афинах, то в Риме, потом, по возвращении из своего похода против Антиоха Коммагенского, он ни разу не посещал Египта; мало того, когда он плавал от Тарента в Лаодицею, он даже не подумал заехать на несколько дней в Александрию, хотя это было по дороге. Он поплыл прямо в Сирию. Но по какой-то непонятной причине, как только он ступил на берег Азии, он почувствовал, что любовь его к Клеопатре снова вспыхнула с прежней силой. Он расквартировал свои войска в Лаодицее и послал своего друга Фонтея Капито в Египет с поручением пригласить Клеопатру к нему. Царица не стала медлить отъездом, как пять лет тому назад, с целью этим еще более разжечь страсть Антония. Напротив, она тотчас же собралась в путь и прибыла в Лаодицею, где Антоний ее принял с неподдельною радостью.

Но не одними поцелуями доказывал он ей свою радость: он подарил ей Халциду, Финикию и большую часть Киликии, Иудейскую провинцию Геннисарет и Набафенскую Аравию. Антоний, собственно, не имел никакого права распоряжаться этими территориями, принадлежавшими римлянам. Но гордость и любовь лишили его всякого благоразумия и он говорил, что "величие Рима не столько выражается его победами и владениями, сколько своими подарками".

Через несколько дней однако Антонию пришлось расстаться с Клеопатрою, при чем они условились свидеться весною в Александрии. Антоний со своим войском направился в Армению, Клеопатра же вернулась в Египет, проехав через Апамею, Дамас и Петру; с иудейскими и аравийскими царями она хотела условиться на счет размера податей, которые они должны ей платить с территорий, полученных ею в подарок от Антония. Царь Аравии обещал платить по триста талантов, что составляет около ста шестидесяти тысяч франков, иудейский же царь назначил гораздо больший размер подати. В ту пору в Иудее царствовал Герод, всего несколько лет тому назад избранный царем; он отправился на встречу Клеопатре в Дамас. Согласно Плутарху, Герод отличался замечательной красотой. Он отклонил далеко нецеломудренные заигрывания царицы и даже предполагал убить ее, пока это было в его власти, для того чтобы освободить Антония от влияния этой женщины. Но его приближенные и советники отсоветовали ему убивать Клеопатру, доказывая, что первым долгом он подвергнется страшной мести триумвира.

Через несколько дней по возвращении Клеопатры в Александрию она получила письмо от Антония из Левкокома (город в Сирии), в котором он просил ее приехать как можно скорей и привести с собою денег, провианта и одежды для его солдат. Война эта была несчастна. Антоний думал только о том, как бы ему свидеться весною с Клеопатрою, от чего пострадал успех компании. Когда он прибыл в Армению, ему бы следовало, после перехода в восемь тысяч стадий, сделать зимнюю стоянку и начать военные действия только весной, дав войскам отдохнуть и собраться с силами. Но у него не хватило терпения ждать и он поспешил в поход, оставив все свои осадные орудия под охраной одного только отряда. Колесницы, башни, катапульты (камнеметательные орудия), все это было разрушено парфянской кавалерией. Вследствие этих потерь Антоний безуспешно атаковал город Фраата. Опасаясь превосходства сил неприятеля, он должен был отступить. Как раз была середина зимы и легионерам приходилось идти по глубокому снегу в метель и вьюгу. Каждое утро после ночлега оказывалось несколько человек замерзших. В провианте сказывался недостаток, дороги были незнакомы и сильная кавалерия парфян утомляла легионы своими частыми нападениями. Во время этого печального отступления, о котором не мешало бы вспомнит Наполеону, прежде чем переходить Неман, Антоний не терял своей энергии и обнаружил качества, достойные всякого полководца: он, казалось, не чувствовал ни голода, ни усталости и в одно и тоже время был императором и центурионом (сотником, командующим сотней). Он всегда находился в самых опасных местах сражения и в двадцать семь дней дал парфянам восемнадцать сражений. Сегодня он был победителем, но завтра приходилось возобновлять бой с неприятелем, силы которого постоянно обновлялись. В то время как Антоний завоевывал часть Сирии, войско его из семидесяти тысяч человек, уменьшилось до тридцати восьми.

Хотя Клеопатра и спешила, но Антонию казалось, что она медлит и могла бы приехать скорее. Нетерпение его перешло в беспокойство и ему пришло в голову ужасное предположение, что вдруг Клеопатра ему совсем даже не ответит, как побежденному. Уничтоженный горем, он впал в какое-то бессилие и старался забыться в вине, но ему не удалось этим развлечься. В самый разгар оргии, он внезапно покидал своих собутыльников, отправлялся на берег моря и с беспокойством всматривался в туманную даль, в ту сторону, откуда должна была приехать Клеопатра.

Наконец, с нетерпением ожидаемая прибыла и привезла с собою провиант, одежду для солдат и около двухсот сорока талантов денег. Для раздачи денег легионерам, организации войска и уплаты контрибуции Антонию пришлось провести некоторое время в Левкокоме. Клеопатра все это время оставалась с ним. В это время в Риме уже распространился слух о безуспешности этой компании и Октавия изъявила желание отправиться в Азию, не смотря на то, что брат ее, Октавий, имел жестокость сообщить ей о связи Антония с Клеопатрой. Октавия упросила брата дать ей корабли, войско и денег. До Октавия дошли слухи о преступном увлечении Антония египетской царицей и потому он исполнил просьбу сестры в надежде, что ей удастся убедить мужа расстаться навсегда с Клеопатрой. Чтобы однако не встретиться с Клеопатрой, Октавия остановилась в Афинах и оттуда известила Антония о своем приезде. Но Антоний не захотел расстаться со своей любовницей и написал Октавии, чтобы она оставалась в Афинах, а его не ждала скоро, так как он отправляется в поход против парфян. В это время Мидийский царь, осажденный парфянами, предложил Антонию общими усилиями разбить их. Октавия не смутилась тем, что муж ее не приехал к ней в Афины, она снова написала ему; настоящей причины его отказа она, вероятно, не знала. В этом письме не было никаких намеков или догадок, молодая женщина только спрашивала Антония, куда он велит ей послать войска и провиант, привезенный для него из Рима. Это подкрепление было снабжено всем необходимым фуражом, военными осадными машинами, а пехота, в числе более трех тысяч человек, была вооружена не хуже когорт преторианской стражи. Кроме того Октавия привезла большую сумму денег. Для того чтобы соорудить это подкрепление и достать необходимые деньги, Октавии пришлось продать кое-что из своего собственного имущества. Со вторым письмом к Антонию она послала Нигера. Нигер бывал прежде довольно часто у Антония и пользовался его уважением; он в дружеском разговоре дал ему понять, насколько он неправ перед своей женой, Октавией, этой прекрасной женщиною; он советовал ему, во имя его чести и славы, расстаться навсегда с Клеопатрою.

Этот совет поколебал Антония и он вздумал возвратиться в Медию. Таким образом он мог свидеться с Клеопатрою в Египте, между тем как Октавии он приказал оставаться в Греции. Но Клеопатра с тонким инстинктом любящей женщины читала в сердце Антония и боялась вторично потерять своего любовника. Она стала очаровательнее и нежнее обыкновенного, а когда Антоний стал приготовляться к отъезду в Медию, Клеопатра опасно заболела. Она ничего не ела, лишилась сна и проплакивала целые дни и ночи. Лицо ее побледнело, глаза впали, взор помутнел, она так изменилась в несколько дней, что ее нельзя было узнать. Она сумела упросить своих наперсниц и друзей, а также приближенных триумвира, чтобы они укоряли Антония в бесчувственности. Они даже прямо обвиняли его в том, что он сводит в могилу всеми обожаемую, любимую женщину, которая только живет своею к нему любовью. "Октавия, говорили они, вышла за тебя замуж только в интересах своего брата и пользуется всеми преимуществами законной супруги, между тем как Клеопатра, царица над столькими народами, носит только название твоей любовницы: ἐρωμένην Άντωνίου. Она не отказывается от этого прозвища, не считает его унизительным для себя, напротив – гордится им. Вся ее гордость, все счастье заключается в том, чтобы жить с тобою". Антоний дал себя уговорить, да притом он боялся потерять нежно любимую Клеопатру, опасался, чтобы она не умерла от горя, или не отравилась. Он отложил свою экспедицию в Азию и вернулся с Клеопатрой в Александрию, где снова началась "неподражаемая" жизнь.

В начале 34 года Антоний соединил свои войска в Азии. В несколько дней он разбил армян, захватил в плен их царя со всей семьей и опустошил страну. После этого славного похода Антония в Риме ожидали почести. Но из за своей любви к Клеопатре он не решился уехать и отпраздновал свою победу в Александрии; это был первый случай, что римлянин триумфировал вне Рима. Это было оскорбление столицы, обида Сенату и народу, которые обязательно должны были принимать участие в чествованиях победы.

В Александрии торжество отличалось своею соблазнительностью и великолепием. Весь город был украшен цветами и под звуки рогов и труб маршировали легионеры, за ними шли жрецы, депутаты городов с золотыми коронами, проезжали колесницы, наполненные трофеями, а сзади гнали пленных мужчин и женщин. Перед колесницей триумфатора Антония, запряженной четырьмя белыми конями, шел пешком царь Артавазд, его жена и двое сыновей, закованные в золотые цепи. Когда шествие это приблизилось к Клеопатре, восседавшей на своем престоле, Антоний остановил своих коней и представил царице пленных царей. По окончании религиозных церемоний и военного парада всему александрийскому народу был задан громадный обед. В садах дворца и во многих улицах города были установлены обеденные столы. По окончании пира Антоний посадил Клеопатру на роскошный престол из слоновой кости и золота и сам занял место на совершенно таком же троне. Трубы гремели и войска в полном вооружении окружили престолы обоих любовников. Антонию при этом вздумалось предложить, чтобы отныне Клеопатра именовалась Царицею Царей (Βασίλισσα Βασιλέων), а сын ея Цезарион, наследник знаменитого Юлия, – Царем Царей. Он снова передал им владычество над Египтом и Кипром и объявил народу о том, как думает устроить своих трех детей от Клеопатры. Старшему сыну Александру, которого он назвал Гелиосом, он отдал Армению, Медию и Парфянские земли; дочери Клеопатре, которую он назвал Зеленою – линию, а сыну Птолемею отдал Финикию, Сирию и Киликию. Всякое слово Антония повторялось герольдами (глашатаями), после чего гремели трубы. В тот же день Антоний представил народу и войскам своих державных детей. Александр выступил в Медийской одежде к с персидскою короною, в сопровождении взвода армянских солдат. Птолемей явился во главе македонских наемников, вооруженных восемнадцатифутовыми копьями. Клеопатра сама дала пример этому маскараду. Два года тому, назад, когда Антоний вернулся, покорив Финикию, Халкиду и многия другие страны, Клеопатра официально взяла себе имя Новой Изиды или Новой Богини. С того времени она стала принимать народ не иначе, как в узком платье Изиды, в короне, украшенной головами ястребов и коровьими рогами и лотосовидным скипетром в руке. Следуя своему капризу, Антоний велел изображать себя на картинах и статуях под видом Озириса и Вакха рядом с Клеопатрою – Изидой и Клеопатрою – Зеленою. Казалось, что Антоний был настолько очарован, даже просто заколдован своею любовницей, что отрекался от своей родины. Он принял должность великого гимназиарха Александрии; он захотел чтобы профиль Клеопатры был выгравирован на оборотной стороне римских монет, он осмелился вырезать ее имя на щитах легионеров. Он дозволял, чтобы Клеопатра ездила по Александрии, сидя на стуле из слоновой кости, между тем как он сам, в пурпуровой одежде и вооруженный кривым восточным мечем, сопровождал ее пешком, окруженный египетскими министрами и толпою евнухов.

VI

Свергнув Лепида, Октавий превратил триумвират в дуумвират. Империя была разделена между ним и Антонием. Но гордость Антония не удовлетворялась владычеством на Востоке, также как Октавию казалось недостаточным управлять Западом. Два раза междоусобная война была отложена, но теперь она казалась неминуемой. По своему замечательному благоразумию Октавий и на этот раз старался не доходить до войны, но увлекающийся Антоний напротив непременно желал ее. Он презирал Октавия как полководца и льстецы и солдаты, обожавшие его, предсказывали ему верную победу. Клеопатра до сих пор не забыла гордый, недружелюбный прием, оказанный ей в Риме, а потому кипела местью. Уверенная в военном успехе Антония, она уже клялась, что «будет творить правосудие в Капитолии».

Антоний начал с того, что обвинил Октавия в скрытых угрозах и мстительных замыслах. Сторонники и друзья Антония, которых в Риме было довольно много, а также и посланные из Египта, старались распространять в народе слух об этих мнимых замыслах Октавия. Они говорили, будто Октавий, взяв у Секста Помпея Сицилию, не счел нужным поделить с Антонием свою добычу; мало того, он даже не возвратил ему взятыя у него сто двадцать трехбаночных галер. Он свергнул Лепида и завладел провинциями, легионами и кораблями, предназначенными этому триумвиру. Он роздал своим солдатам почти все земли Италии, не оставив ничего для ветеранов Антония. Затем стали критиковать все письменные распоряжения, сделанные Октавием во время его царствования. Его стали обвинять в том, что он истощал Италию налогами и стремится сделаться единодержавным правителем. Слухи утверждали даже, будто действительный наследник Цезаря не он, Октавий, его племянник, а родной сын его Цезарион; это будто бы выяснилось из найденного недавно духовного завещания диктатора. По свидетельству Диона Кассия Антоний особенно прогневал Октавия тем, что формально признал Цезариона законным сыном Юлия Цезаря.

Между тем Октавий медлил, так как войска его еще не были готовы. Антоний был еще в ту пору очень популярен в Риме, у него там был большой круг знакомства и жена его, Октавия, старалась поддерживать эти разнообразные связи. Несмотря на оскорбление, нанесенное Октавии ее мужем, она оставалась ему верна. Когда она вернулась из Греции, то брат ее Октавий уговаривал ее забыть Антония и выехать из его дома, но она наотрез отказалась последовать этому совету. Она продолжала жить в его роскошном доме и воспитывала детей Антония. Приверженцы Антония и друзья его, посланные из Александрии, были уверены, что найдут в Октавии помощь и поддержку. Она не переставала защищать Антония перед Октавием, стараясь извинить его ошибки и сумасбродства и говорила, что было бы непростительно, если два великих императора затеют междоусобную войну, один, чтобы отомстить за личные оскорбления, другой из-за любви к иностранке.

Девиз Октавия гласит: sat celeriter fieri quidquid fiat eatis bene, т. е. то, что делаешь хорошо – делаешь и достаточно быстро. По-видимому, Октавий склонялся на уверения своей сестры, но если он и не спешил объявлять войну, то это не мешало ему исподволь делать к ней необходимые приготовления. Он главным образом старался возмутить народ рассказами о недостойной жизни Антония в Египте, о его рабском подобострастии перед Клеопатрой. Октавий говорил в Сенате, в народе, перед войском; что Антоний перестал быть римлянином; он полный раб египетской царицы, незаконнорожденной дочери Лагидов. Его родина не Рим, а Александрия, которую он намеревается превратить в столицу империи. Боги, которым он поклоняется – египетские боги, такие как Кнуфис с овечьей головой, Ра с клювом ястреба, лающий Анубис – latrans Anubis. Главными советниками он выбрал себе евнуха Мардиона, Хармиона и Ираз, служанку этой Клеопатры, которой он обещал подарить Рим. Эти россказни внушили римлянам чувство омерзения против Антония, которым проникнуты и стихотворения поэтов того времени. Так например Гораций восклицает: "между нашими орлами солнце видит, о позор, подлое знамя египтянки… Римляне, продавшие себя женщине, не краснея сражаются за нее… Пьяный своим счастьем и сумасбродными надеждами, это чудовище – monsftum illud, мечтает о разрушении Капитолия и, с толпою подлых рабов и евнухов, подготовляет похороны империи!"

Консулы, выбранные в 32 году, Домеций Агенобарб и Соссий, оба – приверженцы Антония, пытались спасти его репутацию и в то же время старались очернить Октавия перед Сенатом. Но большинство оказалось против них. Опасаясь гнева Переузского неумолимого судьи, они покинули отчизну вместе со многими сенаторами. Они сначала не успели свидеться с Антонием, который находился в Армении и устраивал там обручение своего малолетнего сына Александра с дочерью Медийского царя Иотапой. Они написали Антонию, что Октавий подготовляет свои войска и что столкновение неизбежно. Антоний, как опытный полководец, для того чтобы обойти своего неприятеля, решил перенести арену войны в Италию. Он послал Канидия с шестнадцатью легионами на берег Малой Азии, а сам отправился в Эфес, куда должны были направлять свои части и все его союзники. Клеопатра приехала первой и привезла с собою двести кораблей в три и даже десять ярусов и двадцать тысяч талантов деньгами (сто миллионов франков).

Но было бы лучше для Антония, если бы этот флот остался в Египте, а деньги продолжали лежать в сокровищницах Лагидов и Клеопатра не выезжала бы из Александрии. В Эфесе, где она пристала и в Самосе, куда они отправились потом с Антонием, началась та же сумасбродная, "неподражаемая" жизнь, которую они вели в Александрии. Постоянно прибывали цари, управители, депутации от городов, и все это привозило Антонию войска и флот; их надо было принимать с разными церемониями и задавать им обеды и пиршества. Была приглашена целая масса комедиантов и канатных плясунов. Плутарх говорит, что в то время как везде слышалось бряцание оружия, в Самосе раздавался только смех и звук флейт и гитар. В этих развлечениях время проходило незаметно, быстро, а между тем нельзя было терять ни минуты.

До того времени друзья и полководцы Антония, такие как Деллий, Маркус Силанус, Тициус, Планкус также подпали под развращающее влияние Клеопатры и не пытались даже ничего сделать, для того чтобы освободить своего начальника от этой опасной женщины. Только Агенобарб, как говорит Велеус Патеркул, решался не величать Клеопатру царицею; он прямо высказал Антонию, что, по его мнению, египтянку следует выслать обратно в Александрию вплоть до окончания войны. Антоний обещал последовать его совету, но к его несчастию Клеопатра узнала об этом замысле. Теперь Клеопатра ни за что бы не решилась покинуть Антония, так как опасалась, что Октавии удастся снова сойтись с мужем, а хитрая египтянка слишком хорошо изучила пылкий темперамент и слабый, уступчивый характер своего любовника. Имел ли он настолько силы воли для того чтобы отказаться от примирения с женою, столь желаемого в Риме? Клеопатра подчинила своему влиянию Канидия, самого заслуженного полководца после Агенобарба; пуская в ход просьбы и силу своего кокетства и даже, как говорят, деньги, она уговорила его поговорить за нее. Он сказал Антонию, что было бы несправедливо удалять Клеопатру, оказавшую столько помощи для этой войны, что тогда придется лишиться египтян, корабли которых составляли главную часть флота Антония. Он прибавил еще, что Клеопатра не должна подчиняться советам ни одного из царей, которые были в союзе с Антонием; как может она подчиняться кому бы то ни было после того, как столько лет управляла таким обширным государством, как Египет? Канидий говорил против здравого смысла, но на руку Антонию; неудивительно поэтому, что Клеопатра осталась.

В то же время друзья Антония, оставшиеся в Риме, писали ему, как например Геминий, и старались убедить его бросить свою любовницу. Наконец Геминий приехал сам, но никак не мог добиться свидания с Антонием наедине. Клеопатра подозревала, что Геминий послан в интересах Октавии, а потому не отходила от Антония ни на минуту. В конце одного ужина, когда Антоний был уже совершенно пьян, он наконец спросил Геминия о цели его путешествия.– "Дело, о котором я приехал говорить с тобою, – сказал он, – важное, а потому я не могу говорить о нем с тобою теперь, когда ты навеселе. Могу тебе сказать только, что все пойдет хорошо, если только Клеопатра вернется назад в Египет". Тогда Клеопатра воскликнула в ярости: "Ты умно сделал, что произнес правду раньше, чем тебя к этому принудили пыткой". Антоний был рассержен не менее своей любовницы. На следующий день Геминий почувствовал себя в положении весьма небезопасном и поспешил уплыть в Италию. Мстительная египтянка желала также, чтобы его примеру последовали и другие друзья Антония, соединившиеся у Домиция Агенобарба, чтобы просить об его отъезде. Клеопатра своим дурным обхождением, сарказмами, оскорблениями довела Силануса, Деллия (ее бывшего любовника, как говорили), Планкуса и Тициуса до того, что они отказались оставаться приверженцами Антония. Для того чтобы отомстить своему бывшему начальнику и в то же время расположить к себе нового, Планкус и Тициус, по возвращения в Рим, стали рассказывать Октавию о разных пунктах завещания Антония; это завещание, по их мнению, навсегда должно погубить его во мнении римского народа. Они говорили, что Антоний признал Цезариона сыном Цезаря и распределил все римские владения на Востоке между детьми Клеопатры; он будто бы приказал, чтобы после его смерти тело его было из Рима отправлено в Александрию к Клеопатре. Они прибавляли при этом, что по желанию Антония они сами должны были читать его духовное завещание, которое хранится теперь в коллегии весталок. Октавий потребовал духовное завещание, на что весталки объявили, что отдать его ему не имеют права, если же он захочет взять его сам, то пусть приезжает и они сопротивления оказывать не будут. Октавию не в чем было сомневаться; он взял завещание и велел прочитать его в присутствии всего Сената. Надо отдать им справедливость, римские сенаторы были возмущены осквернением завещания Антония, но еще больше – раздражены его содержанием. Поступок Октавия извинялся тем, что он действовал в интересах народного блага. Он созвал совет, на котором было решено и публично объявлено, что Антоний отставляется от консульства; в тот же день, то есть 1-го января 31 года Октавий объявил войну, но не Антонию, а царице Египта. Так нужно было поступить для того, чтобы не оскорбить общественного мнения. Октавий не хотел допустить того, чтобы римляне сражались против римлян; он знал, что Антоний не оставит Клеопатры в опасности. Направляя свои легионы против ненавистной египтянки, Октавий брал всю ответственность междоусобной войны на себя.

Осень 32-го и часть зимы 31-го года Антоний и Клеопатра провели в Афинах. Они вели веселую жизнь, между тем как солдаты их истощали все города Греции громадными налогами и везде спешили набрать воинов, безжалостно отнимая сыновей от матерей и мужей от жен. Клеопатра и Антоний задавали бесконечные пиры и оргии, развлекались представлениями и публичными ристаниями. Ревность мучила Клеопатру, когда ей приходилось слышать, что афиняне с восторгом вспоминают о времени, проведенном у них Октавией. Чтобы расположить к себе народ, Клеопатра старалась льстить народу и завоевать его любовь и уважение своею щедростью. Ей не стоило большого труда заслужить расположение афинян и они обещали поставить ей памятник в виде статуи. Постановление это о сооружении статуи принесли ей депутаты, между которыми находился и Антоний, в качестве афинского гражданина. Этот декрет был прочтен царице, после чего с замечательным красноречием восхваляли ее добродетели и прочие блестящие качества. Тщеславие Клеопатры было удовлетворено, но ненависть против Октавии не была уничтожена. Она потребовала, чтобы Антоний развелся с женою и послал сообщить ей об этом именно из Афин, где он провел с Октавией три счастливых года. Октавия должна была навсегда покинуть дом Антония и увести с собою его детей. Вся в слезах и глубоком трауре вышла она из дома своего мужа, которого, не смотря ни на что, все еще любила.

VII

Антоний не оставлял своего проекта, состоявшего в том, чтобы перенести войну в Италию и тем не дать Октавию возможности собрать в одном месте свои военные силы. Но он потерял немало времени в бездействии.

Весною 31-го года его войска и эскадры были собраны в Акциуме, при входе в Амбрасийский пролив, и были готовы уже к отъезду, Но вдруг распространился слух о том, что у берегов Эпира показались римские корабли. Это был только авангард флота Агриппы, но появление этих передовых отрядов в водах Греции доказывало, что приготовления Октавия должны быть уже окончены и захватить его врасплох уже было невозможно. Антоний решил тогда ждать, пока прибудут еще корабли римлян и обнаружат свою тактику. Флот и войско Антоний оставил в Акциуме, а сам с Клеопатрой отправился в Патрас. В начале августа месяца он узнал, что флот Октавия бросил якорь близ Эпирского берега, что войска высаживались и Октавий находился уже в Торине. Антоний снова возвратился в Акциум, очень недовольный тем, что неприятель так скоро и легко занял выгодную позицию.

Во время переезда Клеопатра старалась рассеять его своими шутками. "Не велика беда, – говорила она, – что Октавий сидит на уполовнике" [Ложка для снимания накипи.]. Шутка эта не лишена остроумия, так как «Торин» по-гречески значит уполовник.

Армия Антония простиралась до ста десяти тысяч человек и состояла из двенадцати легионов, двенадцати тысяч кавалерии и многочисленного подкрепления из киликийцев, пафлагонийцев, иудеев, медийцев и арабов. Флот его состоял из пятисот кораблей в три, пять, восемь и десять ярусов. Эти корабли были построены в Египте и представляли целые плавающие крепости, снабженные башнями, метательными и другими военными машинами. У Октавия было восемьдесят тысяч фантассинов, набранных в Италии, Сицилии, Испании и Галлии, десять тысяч кавалерии, но только двести пятьдесят судов – трехбаночных галер и легких либурн. Сухопутные силы, таких образом, у противников были почти одинаковы, но морские – были распределены не равномерно. Но преимущества флота Октавия состояли в искусном маневрировании и превосходстве моряков, сражавшихся с успехом еще в Сицилии, под начальством Агриппы. Напротив, моряки Антония были мало опытны и большинство их отправлялось в бой только в первый раз. Его громадные, тяжелые корабли с трудом могли маневрировать.

Антонианцы заняли северный пункт Акарнании, вблизи Акциумского мыса, отрядив большую часть своих сил на Эпирский берег. Прочно укрепившись в траншеях, сооруженных еще зимою, войско Антония защищало узкий проход в Амбрасийский пролив. Октавий разбил свой лагерь в Эпире, на небольшом расстоянии от аванпостов неприятеля. Позиция Антония была очень выгодная и позволяла ему долго отбивать приступы римлян, так как проход Акциум считался неприступным; но ему было отрезано море, откуда прибывал к нему почти весь провиант.

Октавий сгорал нетерпением дать сражение на суше, или на воде. Антоний был расстроен, и в беспокойстве не знал, на что решиться. Он посадил большую часть своих войск на корабли и отправил их на Эпирский берет, как будто он собирался сделать нападение на римский лагерь. Потом он внезапно раздумал и перевез обратно своих солдат в Акарнанию. Офицеры Антония мало надеялись на тактические достоинства своих громадных, тяжелых кораблей, но зато вполне полагались на мужество и испытанность своих легионеров; поэтому они посоветовали Антонию дать лучше сражение на суше, заметив, что такова просьба солдат.

Во время одного смотра войск к Антонию обратился один старый центурион [Сотник.], весь покрытый рубцами и сказал: "Император, неужели ты не доверяешь этим ранам и этому мечу, что ты возлагаешь свои надежды на гнилое дерево (корабли)? Пускай финикийцы и египтяне сражаются на море; что же касается нас, то позволь нам сражаться на суше, где мы привыкли действовать дружно и либо победить, либо умереть!".

Но Антоний мучился мрачными предзнаменованиями. Во многих городах молнии разбили статуи его и Клеопатры. В Альбе одна мраморная статуя, воздвигнутая в честь Антония оказалась покрытою потом. Но еще о более странном предзнаменовании рассказывает Плутарх: будто ласточки свили свои гнезда под кормою царской галеры Клеопатры Антониады; но внезапно явились другие ласточки, прогнали первых, выбросили из гнезд и умертвили птенцов.

Произошло несколько стычек в окрестностях Акциума и антонианцы всякий раз терпели поражения. Домиций Агенобарб изменил Антонию и перешел в неприятельский лагерь; за ним Антония оставили двое союзных царей и увели с собою свои войска; все эти неприятные происшествия, вместе с дурными предзнаменованиями, действовали удручающим образом на душу Антония. Он сомневался в своем успехе, сомневался в своих друзьях, не доверял солдатам и даже самой Клеопатре. Ее тоже мучили странные предзнаменования, разбитые молнией статуи, ласточки на Антониаде, а потому она была печальна, потеряла мужество и была погружена в мрачные размышления. Антоний видел все это и у него явилось страшное подозрение, что она намеревается отравить его и этим заслужить расположение Октавия. Несколько дней он не решался съесть ни одного блюда, прежде чем она при нем не пробовала его на вкус. Из жалости к своему любовнику, Клеопатра охотно исполняла этот его каприз. Однажды вечером однако, по окончании трапезы, Клеопатра оторвала из своего венка розу, оборвала ей лепестки, бросила их в кубок с вином, и смеясь подала Антонию. Но как только он поднес его к губам, она удерживает его и велит выпить отравленное вино невольнику, который тут же кончается на их глазах в страшных предсмертных судорогах.– "О Антоний! – воскликнула Клеопатра, – как можешь ты подозревать такую женщину, как я?! Ты видишь, что если бы я могла жить без тебя, я давно имела бы случай и полную возможность убить тебя".

Беспокойство, упадок духа, овладели войском Антония, когда стал замечаться недостаток в провианте и начались болезни. Даже Канидий, все время с нетерпением ожидавший боя, теперь советовал оставить флот и идти сражаться во Фракию, куда Диком, царь гетов, обещал прислать подкрепление. Но Антоний вовсе не нуждался в подкреплении, так как численностью войско его превосходило неприятеля. Клеопатра предложила другой исход, хотя не менее постыдный, но зато более благоразумный. Если уже бежать, говорила она, то лучше уйти в Египет, чем во Фракию. Она предложила оставить часть войска в Греции, в качестве гарнизона закрепленных городов, посадить остальную часть на корабли, и поплыть в Египет, миновав флот Октавия. После некоторого колебания, Антоний принял этот проект, хотя, без сомнения, ему не легко было решиться бежать перед войском, вождя которого он презирал. Прежде всего, однако, Антоний надеялся разбить римский флот в морском сражении, которое было необходимо, для того чтобы выйти из узкого прохода в Акциумскую гавань. Если победа будет на его стороне, то он будет в состоянии снова возвратиться на свою позицию и атаковать войско Октавия.

Антоний не допускал, чтобы он ног потерпеть поражение, имея такой сильный флот; если же морское сражение останется нерешенным, то он отправится в Египет.

Вследствие побегов и болезней число галерных гребцов значительно уменьшилось, и потому Антонии: решил сжечь сто сорок кораблей, для того чтобы таким образом пополнить экипаж оставшихся.

Двадцать две тысячи легионеров, наемников и союзников было посажено на корабли. Чтобы однако не обескуражить солдат и матросов, держали в тайне, что, собственно, под видом приготовления к сражению, готовятся к отступлению. Тайна была так хорошо сохранена, что штурманы удивлялись, когда было сделано распоряжение поднять паруса. Они возражали, что во время боя достаточно маневрировать веслами и рулем. Тогда Антоний велел распространить слух, что паруса берутся для того, чтобы успешнее преследовать неприятеля после победы.

Второго сентября, утром, корабли Антония, образуя четыре большие дивизии, направились к Акциумскому каналу и когда вышли из него, то построились и приготовились к бою и приблизились к флоту Октавия, поджидавшего их в восьми или десяти стадиях от берега. Правым крылом Антонианцев командовал сам Антоний и Публикола; центром Марк Юстей и Марк Октавий, левое же крыло находилось под предводительством Целия. Клеопатра осталась в резерве с шестидесятью египетскими кораблями. У римлян правым крылом командовал Октавий, левым – Агриппа, а центром – Аррунтий. Бой завязался около полудня. Войска, оставшиеся в полном вооружении на берегу, недоумевали, почему сражение ведется совершенно не так, как бы следовало. Галеры не ищут столкновений, с целью разбить друг друга своими медными носами, чем обыкновенно начинались морские сражения того времени. Тяжелые корабли Антония не могли двигаться с достаточною скоростью, для того чтобы нанести сильный толчок судам противника, легкие же галеры римлян боялись приблизиться и быть разбитыми метательными и другими орудиями неприятельских кораблей. Три или четыре галеры римлян должны были соединенными усилиями нападать на один корабль Антония. Солдаты бросали железные крюки, стреляли зажженными стрелами в верхние палубы, прицепляли брандеры к подводным частям корабля, делали вылазку, между тем как могучие батареи, расположенные на вершинах башен осаждаемых судов, засыпали нападающих целым градом стрел и камней.

Сначала правое крыло римлян, предводительствуемое Октавием, отступило под натиском Цеилия. На другом конце поля сражения Агриппа сделал попытку окружить Антония и Публиколу, вследствие чего остался без прикрытия центр. Этим воспользовались подвижные либурны, для того чтобы забраться на корабли обоих Марков, за которыми находились резервы Клеопатры. Борьба шла с переменным успехом, и обе стороны сражались с одинаковым ожесточением. Но все дело испортила своим нетерпением нервная Клеопатра. От сильного беспокойства ее уже несколько часов била лихорадка. Со своего мостика на Антониаде она с волнением следила за ходом сражения и в начале ей казалось, что побеждают они. Но теперь, расстроеннная шумом битвы и воплями, она думала только о том, как бы спастись бегством. Она с возрастающим нетерпением ежеминутно ожидала сигнал к отступлению, но напрасно… Вот она видит, как правое крыло растягивается вдоль Эпирского берега, между тем как левое крыло приближается к открытому морю, между тем как центр, под прикрытием которого находится она со своим резервом, центр этот атакован, расстроен, разъединен римскими либурнами и ему грозит опасность потерпеть поражение. Бледная от страха, боясь приближения смерти – pallens morte futura, – Клеопатра вполне подчинилась своему паническому страху и дает приказание поднимать паруса и захватив с собою свои шестьдесят кораблей, выезжает в открытое море. В самый разгар битвы Антоний заметил движение египетской эскадры и тотчас же узнал красные паруса Антониады. Он видит, что Клеопатра обратилась в бегство и в решающую минуту увезла с собою свое сильное подкрепление, хотя было условлено, что не она, а Антоний сам даст сигнал к отступлению. Происходит смятение, паника овладевает людьми и Антоний отдает приказание поднять паруса своей галеры и направляется вслед за Клеопатрой, в надежде вернуть резерв и тем обеспечить за собою успех сражения. Но тут ему вдруг приходит в голову ужасная мысль: – А что если Клеопатра изменила ему, а потому покинула его? Тогда ему не удастся вернуть в Акциум ни ее, ни кораблей! Потом он думает вернуться в Акциум одному и в бою умереть со своими солдатами. Но умереть, не повидавшись с Клеопатрою, было выше его сил! Он на это не может решиться. Какая-то роковая сила увлекает его по пятам этой женщины. Он поднимается на Антониаду, но чувство стыда и презрения перед самым собою овладевает им вполне. Он садится на носовую часть корабля, закрывает глаза руками и в таком положении остается совершенно неподвижным три дня и три ночи.

VIII

Египетский флот и большое число других судов, последовавших за беглецами, бросили якорь в Бенополисе, около Тенарского мыса. Клеопатра посылала десять раз своих женщин к Антонию звать его к себе, но тот, казалось, и не слышал, что они ему говорили. Но наконец Антоний отправился к царице и они поужинали и провели ночь вместе. Стали приезжать друзья Антония, которым удалось спастись и привозили известия с поля сражения. Антонианский флот долго сопротивлялся, но теперь все уцелевшие корабли были захвачены Октавием. Сухопутное войско оставалось на своей позиции и не изменило Антонию. Антоний послал Канидия и курьеров на поле сражения, дав им распоряжение собрать войска, а сам отправился в Киренаику, где им было оставлено несколько легионов. На одном из его кораблей везли его драгоценности и всю ceребряную и золотую посуду, на которой он угощал союзных царей. Перед своим отъездом из Кенополиса, Антоний поделил свои богатства между несколькими друзьями и уговаривал их поселиться в Греции; он наотрез отказывал им в том, чтобы они принимали какое-либо деятельное участие в его злополучной судьбе. Прощаясь с ними, он дружеским тоном говорил с ними, сожалел их и смотрел на их слезы с улыбкою, полною грусти.

Клеопатра уехала из Греции на несколько дней раньше Антония. Ей необходимо было вернуться в Египет, так как она опасалась, как бы поражение в Акциуме не вызвало возмущения египтян.

Но для того, чтобы обмануть народ на несколько дней и в это время принять свои меры, она въехала в Александрию с торжественностью победительницы. С кораблей ее, украшенных в передних частях коронами, раздавались победные песни, звуки флейт и систров [Погремушки у Египтян.]. Как только она прибыла в свой дворец, Клеопатра приказала казнить некоторых сановников, измены которых она могла опасаться. Эти казни были выгодны для государственной казны, потому что по египетским законам имущество казненных конфисковалось. Когда казни уже были совершены, Клеопатра стала опасаться, что теперь революция стала неизбежной. Но она не так ужасалась за будущее, как оставалась еще под впечатлением страха, овладевшего ею в Акциуме. Иногда, обуреваемая мрачными мыслями, она желала смерти такой же пышной, какою была ее жизнь. Она приказала построить на берегу моря, на стрелке Лохиасского мыса, громадный костер, на котором хотела сгореть вместе со всеми своими драгоценностями. Другой раз ей приходила мысль о побеге. По ее приказанию большое число ее громадных кораблей были снабжены необходимым экипажем, машинами и вьючными животными и отправлены на другой берег к Красному морю. Клеопатра мечтала о том, чтобы взять с собою все свои богатства и начать в какой-нибудь незнакомой стране Азии или Африки новую роскошную и изнеженную жизнь.

Вскоре в Александрию вернулся Антоний. Он совсем потерял всякое мужество. Канидий бежал и войско в Акарнании, после семидневного приступа, сдалось Октавию. В Киренаике ему даже не удалось повидать своего офицера, Скарпа, который, перейдя на сторону цезарианцев, угрожал подослать к нему убийц. Герод, которого он сам назначил иудейским царем, не замедлил выразить свои верноподданнические чувства Акциумскому победителю, Октавию. Везде Антония ожидала измена, как со стороны союзников, так и – легионов. Он дошел до того, что стал сомневаться в Клеопатре и одно время не хотел ее даже видеть. Он роптал на жестоких богов, но еще больше на человеческую подлость и решил провести остаток дней своих в полном уединении. Тогда ему припомнилась печальная история Тимона, которую ему приходилось слышать в более светлые дни своей жизни. Обреченный на жизнь, выпавшую на долю Тимона, Антоний поселился на пустынном моле [Каменный вал в море.] Посейдона и занялся постройкою башни, которую он хотел назвать Тимонионом.

Клеопатра не так легко мирилась со своей судьбою, приходя в полное отчаяние в минуты опасности, теряя совершенно мужество, она вскоре же приобретала всю свою энергию, как только снова находилась в безопасности. У Клеопатры было слишком пылкое воображение, для того чтобы совершенно, или надолго, предаться отчаянию. Она узнала, что корабли ее, отправленные в Красное море, сожжены аравитянами; этим бегство сделалось ей невозможным, а потому она решила бороться. В то время как Антоний предавался тихому отчаянию, Клеопатра собирала новые войска, снаряжала новые корабли, заключала новые союзы, исправляла укрепления в Пелузах и Александрии, раздавала оружие в народе и для того, чтобы воодушевить александрийцев к обороне своего города, она велела записать своего сына Цезариона в милицию. Антоний восхищался мужеством и деятельностью Клеопатры. Друзья уговорили его бросить свое уединение, да ему оно и самому стало тяжело, а потому он вернулся во дворец. Царица встретила его так, как встречала его, когда он победоносный возвращался из Киликии, или Армении. Начались с его новыми друзьями безконечныя празднества, банкеты, оргии, но Антония и Клеопатру из "Неподражаемых" переименовали в "Неразлучных": οἱ συναποθανουμένοι.

Выбор этого мрачного названия дает ясное понятие о душевном состоянии обоих любовников. Антоний, казалось, потерял всякую надежду, Клеопатра не вполне еще потеряла надежду, хотя временами впадала в мрачное отчаяние. В эти тяжелые дни, она спускалась в склепы дворца, помещавшиеся рядом с тюрьмами, где содержались приговоренные к смертной казни. По приказанию царицы невольники проводили их перед нею и она испытывала да них действие различных ядов. Клеопатра внимательно следила за смертною агонией несчастных. Эти опыты повторялись часто, так как Клеопатра не могла напасть на тот яд, который убивает быстро и без сильных мучений.

Она заметила, что яды сильные убивают быстро, но вызывают ужасные мучения, яды же менее энергичные производили бесконечно долгую агонию. Потом ей пришло в голову испробовать яд змей. Сделав несколько опытов, она убедилась, что яд одной египетской гадюки, называемой по-гречески асписом (aspis), не причиняет ни конвульсий, ни мучений, а напротив, смерть самую тихую, похожую на спокойный сон. Что же касается Антония, то он, подобно Катону и Бруту, мог надеяться на свой меч.

Во время этих приготовлений к обороне и смерти, Антоний и Клеопатра, однако, не забывали возобновить свои сношения с их победителем. Антоний написал Октавию, который находился в начале зимы в Сирии, где сосредоточились теперь его главные военные силы. Антоний напомнил ему их прежние дружеские отношения, ссылался на свои многочисленные заслуги, извинялся за свои ошибки и предлагал сложить оружие с условием, чтобы ему было разрешено жить в Александрии частным человеком.

Октавий даже не удостоил его своим ответом. Он не ответил и на второе письмо, в котором Антоний писал, что покончит с собою, если только Клеопатра будет продолжать царствовать в Египте. Со своей стороны царица, по просьбе Антония, послала гонцов к Октавию с богатыми подарками. Посланный объяснял Октавию, что ненависть его к Антонию не должна распространяться также и на царицу, так как никоим образом ее нельзя обвинять в последних событиях: ведь Рим сам объявил войну Египту для того, чтобы покончить этим способом с Антонием. А раз Клеопатра была вызвана на бой, то, конечно, должна была принять меры для своей защиты. Теперь же, когда Антоний побежден и должен либо скрываться, либо покончить с собою, римляне должны смилостивиться над Клеопатрою и оставить за ней престол.

Октавий видел уже себя властелином Египта и даже всего мира. Для него не представлял никакой опасности осколок меча, оставшийся в руке Антония и еще менее опасался он остатков войска и флота Клеопатры. Но две вещи казались для Октавия неисполнимыми: это завладеть несметными богатствами Клеопатры для того, чтобы уплатить своим легионерам и заставить Клеопатру фигурировать на его торжестве. Клеопатру могла похитить смерть, а богатства ее могли погибнуть в огне. У Октавия в Александрии было немало шпионов, которые доносили ему, что Клеопатра производит опыты с разными ядами, а все свои несметные богатства она замуровала в своем будущем склепе. Октавий видел, что надо приложить хитрость для того, чтобы осуществить свои замыслы по отношению к египтянке. Он принял ее подарки и сделал вид, что убедился в справедливости слов ее посланника; он велел ей передать, что не лишит ее престола, если она заставит убить Антония. Но через несколько дней Октавий спохватился, что такая тактика с Клеопатрой не достигнет цели, а потому надо действовать более решительно. Он послал к ней одного из своих приближенных, Фирея. Приехав в Египет, Фирей довольно непочтительно и дерзко говорил перед Антонием и двором, причем высказывал настоящие чувства и мысли Октавия. Но, после тайного свидания с Клеопатрой, он стал уверять противное, стал говорить, что доверитель его велел только снова передать царице, что бояться ей решительно нечего. Чтобы убедить ее, он старался уверить ее в том, что Октавий ее любит так, как некогда ее любил Цезарь и Антоний. Клеопатра имела несколько аудиенций с Фиреем и публично уверяла его в своем дружеском расположении.

У Антония явилось страшное подозрение в том, что Клеопатра ему изменила, и он воспользовался остатком своей власти для того, чтобы отомстить Фирею. Оскорбляя его достоинство посланника, он велел его побить хлыстами до крови и в таком виде отправил назад к Октавию.

Гнев Антония доказывает, что Клеопатра внимательно слушала Фирея. Женщина легко верит подобным объяснениям, особенно если эту женщину сильно любили. Правда, Клеопатре было уже тридцать семь лет, но это не мешало ой верить все еще в силу своего обаяния. Она знала, что Октавий ни разу не видел ее, или если и видел, то только мельком, в Риме после смерти Цезаря. Но это ничего не значило. Ведь, слух о ее необычайной красоте не мог не достигнуть его и во всяком случае он мог желать познакомиться с Клеопатрой ближе, хотя бы из любопытства. Клеопатра страстно любила Антония, но не только за его мужественную красоту; его слава и могущество поддерживали и упрочили ее любовь, воодушевляли ее. Теперь Антоний был беглец, побежден, оставлен и обманут своими друзьями и покинут своими легионами; он потерял всякую надежду и мужество и вполне подчинился своей участи. Его странное уединение в Тимониенской башне, в то время как Клеопатра отдалась лихорадочной деятельности, вызвало в сердце царицы к Антонию скорее чувство презрения, нежели сожаления, сочувствия. Женщины вообще не понимают и не извиняют те моменты полного отчаяния и упадка энергии, которые могут наступить у самых сильных мужчин. Но как мало любви у Клеопатры к Антонию ни осталось и как ее не взволновали разговоры с Фиреем и перспективы, которые он рисовал ей, она и не думала убивать Антония, или предать его Октавию. Угрожаемому в Александрии и покинутому последними своими легионерами, Антонию оставалось только надеяться на сомнительную верность египетских войск, а потому он бежал в Нумидию или Испанию.

Около середины весны 30-го года в Александрии распространился слух, что римское войско переступило восточную границу Египта. Антоний собрал все свое войско и пошел навстречу неприятелю. Под стенами укрепленного города Парэтониум произошло сражение и Антоний, отчаянно сражавшийся с горстью людей, был опрокинут. Когда он вернулся в Александрию, то Октавий находился от нее в расстоянии всего двух переходов. В то время как офицер его, Корнелий Галл, проник в Египет через Киренаику, Октавий сам прошел в нее через Сирию и после кратковременной осады взял Пелузы. Относительно капитуляции Пелуз последние антонианцы утверждали, что город сдался вследствие измены, что Селевк признал себя побежденным по приказанию самой Клеопатры. Правда ли, что царица сделала подобные распоряжения? Это кажется очень сомнительным. Чтобы оправдать себя против этих подозрений перед Антонием, Клеопатра выдала ему жену и детей Селевка и разрешила предать их по его желанию смертной казни.

Конечно, этот поступок был только слабым доказательством невиновности Клеопатры, но Антоний должен был довольствоваться и этим. Она извинялась перед ним и проливала горячие слезы (искренние или фальшивые?) и ей удалось умилостивить своего любовника. Впрочем, теперь было не время для объяснений, а следовало сражаться.

Октавий расположился со своими войсками на высотах, в двадцати стадиях к Западу от Александрии. Антоний предпринял сам кавалерийскую рекогносцировку в этом направлении и недалеко от Гипподрома столкнулся с римской кавалерией. Завязалось отчаянное кровопролитное сражение и, не смотря на свое значительное численное превосходство, римляне были опрокинуты и разбиты на голову. Антоний преследовал их до самых укреплений, после чего вернулся в город счастливый и гордый этою победою, не имевшей никакого важного значения. Перед дворцом он соскочил с коня и, не снимая оружия, в шлеме и латах и забрызганный кровью, побежал обнять Клеопатру. Царица, преувеличивая в своем воображении значение этой схватки, с новою силою стала надеяться и любить. Она снова видела перед собою своего прежняго Антония, императора и бога войны. Она страстно обняла Антония и в эту минуту искренней любви, вероятно, ее мучили угрызения совести за измену в Пелузах и свои интимные разговоры с посланным Октавия. Клеопатра захотела сделать смотр войскам, приветствовала их речью и наградила самых храбрых массивными золотыми браслетами.

У Антония снова возродилась надежда, а потому он считал уже всякие переговоры излишними. В тот же самый день он послал к Октавию посла и приглашал его покончить их распрю поединком в присутствии обоих войск. Октавий дал презрительный ответ, "что Антоний может искать себе смерть другим способом". Эти слова показывали полную уверенность Октавия в своем превосходстве и поразили Антония подобно страшному предзнаменованию. Воскреснувшие было у него, после утренней победы, надежды снова разлетелись и он видел теперь свое настоящее положение в мрачных красках суровой действительности. Антоний решил, однако, дать завтра решительное сражение и заказал роскошный ужин. "Завтра, – говорил он, – быть может будет уже слишком поздно!" Но ужин прошел печально, как похоронные поминки, так как немногие друзья, оставшиеся верными Антонию, хранили мрачное молчание и даже некоторые плакали. Антоний старался обнаружить надежду и чтобы ободрить друзей, а быть может и самого себя, сказал:– "Не думайте, что я завтра буду только искать геройскую смерть: я буду сражаться для жизни и победы".

С наступлением дня Антоний поднялся на пригорок, откуда мог обозревать равнину и море. Он увидел, как войска его расположились перед фронтом неприятеля и флот объезжал Лохиасский мыс, египетские корабли в боевом порядке направились на встречу римским либурнам, но когда приблизились к ним на расстояние двух выстрелов, то гребцы внезапно перестали грести и подняли на воздух свои громадные весла. Римляне отдали салют и затем оба флота, соединившись в одну массу кораблей и либурн, поплыли через пролив по направлению к гавани. Почти в то же самое время Антоний увидел, как его кавалерия, вчера еще с такой храбростью сражавшаяся, заколебалась и в беспорядке перешла на сторону Октавия. В римских легионах раздаются трубные звуки, возвещающие атаку; легионеры подаются вперед с обычными криками: Caminus! Cominus! Пехота Антония не ожидает этого натиска, разбегается и направляется к городу, увлекая с собою своего начальника. Антоний совершенно обезумел от бешенства, когда возвращался в Александрию: он произносил ругательства и угрозы, бил беглецов прямо острием своего меча, как бьют плоскою частью; он кричал, что Клеопатра приказала войскам изменить ему и перейти на сторону Октавия. Он был в отчаянии, что ему изменила та женщина, для которой он сражался единственно из любви к ней.

Но Антоний ошибался. Клеопатра не могла больше ни выдать Антония, ни спасти его. От неё, от этой новой богини, царицы царей отказался ея народ, подобно тому как Антоний, этот великий полководец, был оставлен, покинут своим войском. Их дело было проиграно, они потеряли все свои права; но каким образом это случилось? В предыдущую ночь стража Октавия возмущала египтян, обещая одним амнистию, другим полную защиту. Храбрые всадники, которым Клеопатра накануне, за их удачную кавалерийскую стычку, подарила по золотому браслету, к восходу солнца обратились в бегство!

При виде беглых солдат, целою толпою нахлынувших в Александрию, Клеопатра испугалась. Она знает, как мучается при этом виде Антоний и какая бессильная злоба его душит. Она уже свыклась с мыслью о смерти, но желает смерти только самой мирной, подобной обмороку или сну; она содрогается при мысли о мече в руках Антония и представляет себе с ужасом раны и страшные предсмертные муки. Клеопатра отчаивается умилостивить Антония, у нее не хватает на это ни силы, ни мужества. В ужасе она покидает свой дворец в сопровождении Ирас и Хармионы и запирается в склеп, при чем приказывает сказать Антонию, будто она умерла. Посланный застает Антония бегающего как сумасшедший, по пустынным залам дворца. Когда он узнает страшное известие, гнев его проходит и он со слезами восклицает:– "Что же худшее можешь ты узнать еще, Антоний? Судьба отняла у тебя то, что тебе единственно дорого в жизни, из за чего ты только и дорожил этою бренною жизнью"! Он приказывает своему приближенному, Эросу, убить его, снимает свои латы и восклицает:– "О Клеопатра! Я не жалуюсь больше на разлуку с тобою, так как мы сейчас соединимся с тобою на веки". Эрос уже обнажил свой меч, но поражает им не Антония, а самого себя.– "Храбрый Эрос, говорит тогда Антоний, видя, как тот падает мертвым, я сейчас последую твоему примеру". С этими словами он поражает себя мечом в грудь и падает без памяти на постель.

Но уже через несколько минут Антоний снова приходит в себя, призывает солдат и невольников и молит о том, чтобы его прикончили. Но никто не решается исполнить эту просьбу и оставляют его одного в борьбе с смертными муками. В это время Клеопатра узнала страшную новость. Ея отчаяние особенно сильно потому, что ее начинают мучить угрызения совести. Во что бы то ни стало, она хочет еще увидеть Антония живого, или мертвого и посылает к нему Диомеда. Жизнь Антония уже угасает, но известие, что Клеопатра жива, его воскресает. "Он поднимается, – говорит Дион Кассий, так как будто бы он мог еще жить"! Рабы подхватывают его на руки и несут к Клеопатре; по дороге Антоний произносит ругательства и проклятия, прерываемые только стонами агонии. Наконец его вносят в склеп. Он видит Клеопатру у окна верхнего этажа; но для безопасности она не позволяет откинуть и поднять решетку, а бросает на землю веревки и велит Антония прикрепить к ним. Затем при помощи Ирас и Хармионы, единственных женщин, взятых ею с собою в мавзолей, она начинает притягивать Антония к себе на веревках. "Было не легко для женщин, – замечает Плутарх, – втащить на верх человека такого громадного роста, как. Антоний. Картина эта была замечательно трогательная, способная вызвать сожаление, продолжает историк. Клеопатра, с озабоченным лицом, изо всей силы притягивала к себе веревки, между тем как Антоний, весь окровавленный, умирающий, поднимался, на сколько ему позволяли силы, и протягивал к царице свои ослабевшие руки".

Наконец Клеопатре удалось положить Антония на кровать и она долго не выпускала его из своих объятий, покрывая его поцелуями и слезами и называла своим мужем, руководителем, императором. Она рвала свои груди, вонзив в них глубоко ногти, затем снова бросалась на Антония, целовала его рану и осушала на ней кровь своим лицом. Антоний пробовал успокоить и утешить ее и уговорить позаботиться о своей безопасности; мучимый лихорадкою и внутренним жаром, он просил дать ему пить и с жадностью проглотил кубок вина. Смерть его приближалась и Клеопатра снова начала плакать и причитать: – "Не убивайся о моих последних минутах, – сказал Антоний, – поздравь меня лучше с тем, что я удостоился в своей жизни сделаться самым великим и могущественным человеком: поздравь меня, что я, будучи римлянином, никем не был никогда побежден, кроме как другим римлянином".– Антоний испустил последний вздох в объятиях Клеопатры, в объятиях той, как сказал Шекспир, для которой жил.

Когда Октавий узнал о самоубийстве Антония, он послал в Александрию Прокулия и Галла и поручил им завладеть Клеопатрою, чтобы не дать ей возможности покончить с собою. Клеопатра вела переговоры с посланными, оставаясь за своей решеткой. Она не хотела и слышать обещаний обоих римлян и заявила, что она решится выйти к Октавию только в том случае, если он обязуется под присягою утвердить ее, или ее сына на египетском престоле; если же он на это не согласится, то может завладеть только ее трупом. Тогда Прокулий решился на хитрость. Оставив Галла объясняться с царицей, он забрался на то окно, через которое был поднят умирающий Антоний и нашел там лестницу; он приставил ее к стене, проник в склеп, спустился там по внутренней лестнице и вошел к Клеопатре. В это время Хармиона, услышав шум, закричала:– "Несчастная царица, тебя захватили живою"!– Тогда Клеопатра мгновенно вытащила из за пояса кинжал, который постоянно носила с собою в последнее время. Но Прокулий ловко выхватил у нее кинжал и не выпустил ее из рук до тех пор, пока не убедился в том, что при ней нет никакого оружия, или спрятанного пузырька с ядом. Тогда он принял свою обычную важную осанку и объявил Клеопатре, что ей нечего опасаться Октавия.– "Царица, – сказал он ей, – ты несправедлива к Октавию, так как не хочешь представить ему случая проявить свое милосердие".– Когда Клеопатра сама и богатства ее были во власти римлян, то ей конечно уже невозможно было отстаивать свою корону. Какой ей толк был в том, что ей дарована жизнь, когда она теперь желала только умереть. Как единственную милость, она просила оказать Антонию погребальные почести. Так как с этою же просьбой обратились и многие офицеры, сражавшиеся под начальством Антония, то Октавий решил исполнить просьбу Клеопатры. Тогда Клеопатра обмыла тело своего любовника, одела и вооружила его, как бы снаряжая на последний бой, и затем похоронила его в том склепе, который построила для себя. После похорон, царицу, по приказанию Октавия, привели во дворец Лагидов, где ей оказывали полный почет, но в то же время за ней зорко следили.

Страшные волнения и потрясения, пережитые Клеопатрой в последнее время, неутешное горе и полное отчаяние, овладевшие ею, наконец удары, которые она себе сама наносила в грудь во время предсмертной агонии Антония, – все это вызвало у нее горячку и воспаление в груди. Она надеялась, что болезнь эта будет иметь для нее смертельный исход, а потому, чтобы ускорить желанный конец, она несколько дней отказывалась принимать не только лекарства, но и пищу. Когда Октавий узнал об этом, то велел ей напомнить, что у нее есть дети и она обязана жить для них. Клеопатра дала убедить себя и стала лечиться. Беспокойство и опасения однако не покидали Октавия. Что если царское тщеславие у Клеопатры возьмет верх над материнскими чувствами? Если опасение фигурировать на предстоящем торжестве в качестве пленной заставит ее прибегнуть к самоубийству? Хотя за ней и зорко следят, но достаточно малейшей оплошности, измены, – и план ее будет исполнен. Если даже у Клеопатры не было ни оружия, ни яду, то кто может поручиться за то, что она не прикажет своей верной Хармионе задушить ее? Видно из этих опасений, что Октавий, как сказал Дион Кассий, "опасался, что смерть Клеопатры лишит его всей славы" (τἧς πάσης δόξης ἐστερημὲνος). Он решил лично переговорить с Клеопатрою.

Клеопатра, как пишет Плутарх, в то время уже перестала верить, что (как это ей уверял Фирей) она внушила любовь Октавию. Иначе он поспешил бы увидеться с нею, а между тем с самого своего приезда в Александрию, Октавий ни разу не пожелал ее видеть. Да и вообще все его поведение по отношению к ней и все, что ей приходилось слышать о нем, нисколько не подтверждало слов Фирея, будто Октавий влюблен в нее.

Когда Октавий вошел к Клеопатре, она уже была на пути к выздоровлению, но все еще лежала. Она мгновенно вскочила с постели, хотя была одета только в тунику, и опустилась на колени. Когда Октавий увидел эту женщину, изнуренную лихорадкою, худую, мертвенно бледную, с исстрадавшимися чертами, опущенными, красными от слез глазами, с исцарапанными лицем и грудью, он не мог себе даже представить, что видит перед собою женщину, очаровавшую Цезаря и пленившую Марка Антония. При том, будь Клеопатра прекраснее самой Венеры, Октавий не позволил бы себе полюбить ее. Этот человек никогда не позволил бы себе пожертвовать интересы государственные своим страстям. Октавий попросил Клеопатру прилечь снова на свою постель и уселся около нее. Клеопатра сама начала оправдываться и сваливала всю вину последних происшествий ка Антония. Душившие ее рыдания часто прерывали эту беспорядочную речь. Потом она пыталась разжалобить Октавия и вынула из-за корсета пачку писем Цезаря, стала целовать их и воскликнула: "Если ты желаешь знать, как твой отец любил меня, то прочти эти письма… О Цезарь! Зачем я не умерла раньше тебя!"… И посреди своих рыданий несчастная женщина силилась состроить Октавию очаровательную улыбку, но и кокетство изменило ей в эту минуту.

На все ее вздохи и рыдания император не отвечал ни слова, он даже избегал ее взгляда и сидел, опустив глаза к полу. Он заговорил только для того, чтобы разбить по всем пунктам аргументы, которыми она пыталась оправдать себя перед ним. Она сейчас же убедилась в полной непреклонности, бесчувственности этого человека, она видела, что ее страдания и несчастия нисколько не разжалобили его. Тогда Клеопатра увидела ясно, что надеяться ей больше не на что, и смерть ей снова показалась желанною. Она перестала жаловаться и плакать, отерла свои слезы и для того, чтобы обмануть Октавия относительно принятого ею намерения она обещала исполнить все поставленные перед ней условия, если только ей будет дарована жизнь. Она представила Октавию опись своих драгоценностей и просила его позволить ей оставить себе некоторые дорогие украшения, чтобы лично преподнести их Октавии и Ливии. – "Не теряй мужества, о женщина! – сказал ей император, уходя, – тебе не будет сделано ни малейшего зла".

Обманутый разговором с Клеопатрою, Октавий больше не сомневался, что во время торжества египетская царица, при всем народе, будет идти закованная перед его триумфальной колесницей. Когда он уходил от Клеопатры, то не слыхал последних слов, которые она прошептала: Οὺ Θριαμβευσομαι! т. е. «я не буду на торжестве невольницей!» Со времени взятия Александрии Клеопатра часто повторяла эти слова.

Через несколько дней после посещения Октавия, один из его приближенных тайным образом сообщил Клеопатре, что послезавтра ее отправят в Италию. Она попросила пустить ее со своими женщинами сделать либации (возлияния) на могиле Антония. Так как она была слишком слаба, для того чтобы идти, то ее понесли на носилках. Они украсили могилу венками, Клеопатра разливала по кубкам вино, затем она в последний раз припала к надгробному камню и сказала: "О дорогой Антоний, если твои боги имеют некоторое могущество – так как мои изменили мне – то не покидай твоей жены. Не мучься тем, что ее заставляют ехать в Рим и присутствовать там на роковом торжестве. Укрой меня с собой в землю Египта".

Возвратившись домой, Клеопатра села в ванну. Потом ее женщины одели ее в лучшие одежды, изящно причесали и надели на голову царскую корону. Клеопатра заказала роскошный ужин и, когда окончился ее туалет, она села за стол. Тогда вошел крестьянин и принес корзину. Когда гвардейские солдаты хотели узнать, что в ней находится, крестьянин открыл корзину; в ней оказались прекрасные финики, и солдатам было разрешено попробовать их. Затем Клеопатра взяла корзину, послала письмо Октавию, которое написала еще утром, и осталась одна с Ирас и Хармионой. Тогда она открыла корзину и высыпала финики, под которыми оказалась спящая змея.– "Вот она, наконец!" – воскликнула Клеопатра и стала дразнить змею золотой булавкой. Змея приподнялась и ужалила ее в руку.