Знаменитые куртизанки древности. Аспазия. Клеопатра. Феодора

Анри Гуссэ

ЗНАМЕНИТЫЕ КУРТИЗАНКИ ДРЕВНИХ ВЕКОВ

Аспазия. Клеопатра. Феодора

© Л. И. Моргун, Литературная обработка и редактирование текста. 2015.

© ООО «Остеон-Пресс», оцифровка текста, 2015

ISBN 978-5-85689-029-6

От автора

Аспазия, Клеопатра и Феодора составляют триаду великих женщин любви древняго мира. Мы старались изобразить знаменитую гетеру, царицу-куртизанку и куртизанку-императрицу среди обществ и цивилизаций, которые они характеризуют и отражают. Вместе с Аспазией мы видим Афины в полном расцвете их бессмертного гения и неограниченную свободу их ревнивой, недоверчивой демократии. Клеопатра соприкасается с двумя мирами. По своим предкам, она принадлежит греко-египетскому миру Александрии, расслабленной богатством, роскошью и распутством и обреченной на гибель своей тщеславной и развратной царицей. Но по своим любовникам она принадлежит к римскому миру, потерявшему свои древние преимущества в соприкосновении с порабощенными народами, но сохранившему, несмотря на свою испорченность и кровавые драмы, гордость своего имени, непоколебимую твердость и неукротимую силу. Феодора – царица Византии той эпохи, когда она находилась в развитии своего военного могущества, порядка управления и народного богатства; в ту пору процветание искусств маскировало еще зародыши разрушения этой слишком обширной империи, состоявшей притом из элементов разрозненных, управляемой, под ширмой римских законов, восточным деспотизмом; народ, в ту эпоху увлекался единственно только скачками на ипподроме.

Каждая из этих трех женщин как бы соответствует известному моменту в развитии цивилизации, имеющей своим фокусом Афины – во время Перикла, Александрию и Рим – в эпоху Цезаря и Византию – в царствование Юстиниана.

Автор

I. Аспазия

I

Самое имя Аспазия означает «любимая» и ласкает ухо, как эхо длинного поцелуя; оно вызывает в нашей памяти воспоминание Древнего мира в его лучший период, в эпоху лучезарного расцвета греческого гения. Афины в V-м веке представляются нам блестящими, жизнерадостными, шумными, в полном движении и работе.

… Вот на Акрополисе партия рабочих, под руководством Иктина, Мнезикла и Калликрата, оканчивают Пропилеи [Предхрамие – ред.] и принимаются за Эрехтенон. Фидий последними взмахами резца заканчивает восточный фронтон Парфенона, между тем как Полигнот и Пененос пишут фрески на портике. Аплодисменты, крики удивления, взрывы смеха тридцати тысяч зрителей раздаются в театре Вакха: там идут трагедии Софокла и Еврипида, дают комедии Кратина и Ферократа. В Одеоне, архитектоническое расположение которого напоминает палатку Ксеркса и где балками служат мачты персидских трехбаночных галер, добытых при Саламине, в Одеоне соревнование поэзии с музыкой чередуется с публичными чтениями Геродота, излагающего первые книги своей Истории… Вот отряд гоплитов, возвращающихся с маневров, встречается на улице Гермеса с вереницей девушек, идущих черпать очистительную воду в фонтане Каллирхоэ.

Между тем как печальный кортеж одного из последних участников Марафонской битвы направляется к Дипильским воротам, отряд молодых людей, между которыми видны Аристофан, Фразибул, Конон, проходит вблизи Пританеи: периполарх, предводительствующий отрядом, подводит их к престолу Агролы для того, чтобы они принесли здесь гражданскую клятву.

…Агора [Базарная площадь] еще несколько минут тому назад была наполнена любопытными, которые останавливались перед лавочками продавцов и на пороге, там, где рассуждает Сократ и где обличает Тимон. Теперь площадь пустынна. После провозглашения герольда и приближения стрелков, граждане бегут в Пникс слушать Фукидида, сына Мелезия, и Перикла, сына Ксантиппа. Несколько часов позже толпа теснится на набережных Пирея; работающие на верфях прерывают свою работу, матросы коммерческих судов прекращают выгрузку бурдюков с хиосским и лесбосским винами, малоазиатских тканей, понт-эхинского дегтя, евбейской ржи; они прерывают нагрузку кож, глиняной посуды, духов, масла, меда и фиников. Они поднимаются на палубу, взбираются на веретено якорей… Но вот картина достойная того, чтобы ею залюбоваться: это – победоносная эскадра, возвращающаяся в военный порт.

Наступает вечер, солнце прячется за Эгалейской горой, бросая на горы Аттики красные и лиловые лучи. Группы рабов уходят из заводов и мастерских. Протагор, Зенон, Дамон отпускают своих учеников; Антифон зажигает лампу для ночной работы; астроном Метон начинает свои наблюдения. Диктериады держа во рту веточку мирты, показываются на пороге своих домов; молодые евпатриды, защитники и игральщицы на флейтах нахлынули в Керамикские сады. Алкивиад, голова которого украшена фиалками и золотистыми кобылками, волочит по земле омофор и проходит через середину агоры; он зван на ужин, конец которого предвидится к восходу солнца. Перикл, приветствовавший в тот же день народ в Пниксе, председательствовал в военном совете, перерабатывал с градоправителями и казначеями проект бюджета и теперь возвращается домой. Аспазия здесь: она ведет философские разговоры с Анаксагором, говорит о нравственных вопросах с Сократом, рассуждает о политике с Хариносом, о гигиене с Гиппократом, об эстетике с Фидием. Перикл целует ее в лоб, как он делает каждый день: утром – уходя, и вечером – возвращаясь домой.

Аспазия – "Юнона Перикла Олимпийца." Она царствует в Афинах своею красотою и умом. Женский терем она превращает в светскую гостиную. Аспазия имеет свой двор в этой демократической стране; она пользуется полною свободою в этом городе, законы и нравы которого навязывают женщине постоянную опеку; Аспазия заботится об этой столице, хотя сама она в ней иностранка.

II

Такова Аспазия в воспоминании или, вернее, такою она обрисовывается в нашем воображении. Как только начать более точно останавливаться на чертах этой женщины для того, чтобы перенести ее из области грёз в сферу реальной жизни – она теряет свой колорит, бледнеет, исчезает. Неверный портрет скрывает идеальное видение. Как личность историческая, Аспазия побуждает к исследованию, но не поддается анализу. Она остается в неопределенности, и ее надо в ней оставить, так как только тогда ее можно узнать. Всякое исследование, в котором старались бы выяснять ее жизнь последовательным образом, определить ее характер, выяснить ее философские и нравственные воззрения, всякое такое исследование противоречило бы истине. Равным образом нельзя определить род ее красоты. Предание не говорит об этом ничего, и попытки живописи и скульптуры изобразить Аспазию, наверно, вполне неудачны. Всякому предоставляется право воображать себе Аспазию, как самую красивую из парфянских корзиноносиц или как самую грациозную из женщин-веерниц подземного кладбища в Танагре [Бюсты Аспазии в Лувре и Берлине далеко не достоверные. Бюст, находящийся в Ватикане, – в духе греко-римского искусства и, вероятно, был сделан по заказу какого-либо богатого римлянина для украшения своей библиотеки. Слава Аспазии, как женщины-философа, подтверждается тем, что бюсты ея находятся среди бюстов Пифагора и Антистена.

Гроновий, в первом томе своих Antiquités frecques (стр. 83) дает другой псевдо-портрет Аспазии. Это камень, на котором представлена афинянка в шлеме, с надписью Ασπασον. Но вряд ли какому-нибудь греку пришла бы мысль изобразить Аспазию афинянкою: что же касается надписи, то она обозначает, вероятно, просто имя гравера, Аспазиоса или Аспазоса, о котором говорится у Sullug'а (Catalog. Artific. p. 100). – прим. автора].

Свидетельства, оставленные древностью относительно Аспазии, совершенно противоречат друг другу. Если верить приверженцам школы Бомуса и их толкователям, а частью и самому Плутарху, то Аспазия была простая гетера, немного более интеллигентная, несколько более ученая, способная и слегка лицемернее, чем другие гетеры. Сначала она была куртизанкой в Милете, потом куртизанкой в Мегарах, затем пришла в Афины и познакомилась с Периклом. Она обольстила его теми средствами, которыми обольщают мужчин подобные ей гетеры. "Распутство, ‑ говорит поэт Кратинус, – создало для Перикла Юнону-Аспазию, его защитницу с глазами собаки".

Когда Аспазия увидела, что начинает стариться и стала опасаться, что начинает приедаться Периклу, она занялась старым ремеслом. Она приглашала в свой дом куртизанок, свободных и рабынь и даже замужних женщин для того, чтобы познакомить их с своим другом. Своею любезностью Аспазия приобрела неограниченную власть над Периклом, разорила его незаметно для него самого, посоветовала ему предпринять две войны и заставила его пожертвовать благом государства и покоем Греции для частных интересов и личной вражды.

Согласно другим свидетельствам, указываемым и распространенным новейшими защитниками Азпазии, эта знаменитая женщина сосредоточивала в себе самые редкие достоинства. Ея невинность выше всяких подозрений, и к классу куртизанок ее относят только вследствие ее оригинальности. С Гнафеной и Лаисой она не имеет ничего общего. Она – поэт, философ, оратор, государственный человек. Из Милета в Афины она пришла со специальною целью преподавать искусство мыслить и красноречиво говорить. Аспазия была для Перикла не столько любовницей, сколько наставницей. Она преподавала ему политику и ораторское искусство так же, как она Сократа учила диалектике. Не будь несравненной Аспазии, Сократ не умел бы размышлять, а Перикл не был бы в состоянии говорить и управлять государством. Прекрасная мрачная речь, сказанная Периклом во второй год Пелопонезской войны, была сочинена Аспазией. С высокими достоинствами человека Аспазия совмещает все добродетели женщины. Она умна, расчетлива, деятельна, послушна. Она обучает жену Ксенофонта обязанностям супруги, она объясняет жене Искомакоса, каким образом следует вести хозяйство, для каждой посетительницы у нее есть хороший совет и урок нравственности, она служит образцом для афинских матрон.

Очевидно, приверженцы обоих воззрений на Аспазию хватают через край. Но есть доля правды и в едкой критике Комаков, и в панегириках ее защитников. Аспазию можно поместить в разряд женщин-философов, но по этой причине она нисколько не исключается из среды куртизанок.

III

Милет, где родилась Аспазия, отцом которой был некий Аксиокос, был один из цветущих прибрежных ионийских городов. Слава его была основана на прошлых военных удачах; промышленность и торговля составляли его богатство; а богатство имело следствием распущенность нравов Милета. Будучи отечеством Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена, город этот также был знаменит своим обилием куртизанок, как и философов. Милет был для Ионии в одно и то же время и Коринфом, и Афинами; он был лучшей школой для Аспазии, гетеры-философа. В Милете Аспазия вела жизнь куртизанки благоразумного поведения и по виду неприступной. На Аспазию действовал пример Фаргелии, у которой было четырнадцать любовников, градоначальников, и умершей женой тирана в Фессалии; поэтому Аспазия дарила своими ласками только первых граждан.

Но по каким причинам и при каких обстоятельствах Аспазия пришла в Афины? В каком году и скольких лет от роду прибыла она туда? Чтобы ответить на эти вопросы не достает документов, и критика не может помышлять ответить на них. Можно только утверждать, что Аспазия поселилась в Афинах раньше LXXXV олимпиады (440—437 до Рожд. Христова), в каковую эпоху уже началась ее связь с Периклом. Следуя Плутарху, читавшему сократики и, быть может, придававшему чересчур большое значение их уверениям, Перикл был обольщен знаниями и умом Аспазии. Не сомневаясь в интеллектуальных достоинствах этой знаменитой женщины, все же можно думать, что Перикл был не менее пленен и ея красотою, и любезностью. Афинянин сначала взял Аспазию себе в любовницы, затем, разведясь со своей женою по взаимному согласию, он ввел Аспазию к себе в дом и открыто жил с нею.

Следует ли верить современным защитникам Аспазии, что Перикл женился на милетской гетере? Факт этот, по меньшей мере, невероятен. В Афинах всякий гражданин имел полную свободу жить с любою куртизанкою, какова бы она не была. Но закон воспрещал ему формально жениться на иностранке. Он мог сделать это только на основании ложного свидетельства, так как перед религиозной церемонией он должен был выполнить формальность предписанную законом (εγγύη). Если позже было признано, что показание на суде, записанное публичным актуариусом, было ложно, оба супруга рассматривались как соучастники и рисковали быть привлеченными перед дикастерион. Закон полагал строгие кары: жена продавалась в рабство, муж платил большой штраф и терял гражданские права; дети объявлялись незаконорожденными и лишались названия афинян. Немало людей темного происхождения с успехом пользовалось ложными свидетельствами и обманывало правительственных актуариусов относительно национальности своей невесты, и если они не вмешивались в политическую борьбу, то им впоследствии нечего было особенно бояться справок. Но это было невозможно для таких известных людей, как Перикл и Аспазия. Если даже Перикл и имел бы твердость решиться дать ложное показание, то он не захотел бы сделать этого. Как глава партии, он постоянно мог ожидать нападений и всевозможных махинаций со стороны своих политических врагов. В этом городе, где не было публичного заступничества, всякий гражданин мог затеять с другим судебное дело, поэтому ясно, какое сильное оружие против себя дал бы Перикл в руки своим противникам этим запрещенным браком!

Если Аспазия не была удостоена чести соединиться с Периклом браком, то, в вознаграждение за это, она пользовалась такою свободою, какою не пользовалась ни одна афинянка.

Не подлежит сомнению, что предположение, имеющее до сих пор приверженцев, будто в Афинах женщина терпела унизительное рабство, совершенно неосновательно. У себя дома она была полною хозяйкою. Муж считал бы смешным вмешиваться в подробности хозяйства. Ксенофонт в своем сочинении "Экономия" говорит, что дело мужа зарабатывать деньги, а дело жены тратить их. Далее он сравнивает жену с царицею пчел: "она остается в улье и посылает пчел на работу. Она принимает то, что пчелы приносят ей, и сохраняет провизию до того времени, когда она понадобится. Она руководит постройкою ячеек, она заботится и том, чтобы был накормлен новый рой". Женщина управляет домом: она распределяет уроки служанкам, раздает приказания рабыням, заботится о кухне, подвалах и булочной, она посылает за провизией, затем выдает ее и приводит в порядок. У нее сохраняется ключ от комнаты, где хранятся все драгоценности, вазы и металлические чаши, дорогие праздничные одежды, золотые вещи, драгоценные камни и деньги. Обычай запрещает ей самой кормить детей, но она нянчится с ними, играет и целует постоянно. Затем она руководит первым воспитанием мальчиков и полным воспитанием дочерей. Кроме того, афинянка занимается своим туалетом, требующим много времени по своей сложности: она несколько раз в день купается, душится благовонными косметиками, смачивает волосы в эссенции, пудрит их золотою пудрою, белит и румянит щеки и губы, подводит брови и ресницы. Время, остающееся у нее от занятия хозяйством, туалетом, от попечения о детях, птицах, собаках, она проводит в прогулках, поездках и визитах к подругам.

Во время религиозных праздников, столь частых в Аттике, афинянки пользуются многочисленными и разнообразными развлечениями. То они слушают в театре Вакха трагедии Эсхила или Софокла, то они в роскошных нарядах поднимаются в богатых кортежах на Парфенон по Пропилейскому подъему. Во время празднеств в честь Вакха они отправляются переодетые, верхом на ослах в леса и долины окрестностей Афин. Во время Стенисов они на улицах и площадях предаются шуткам и комическому злословию. Во время Фесмосфорий, они исполняют в течении двух дней религиозные обряды таинственного храма Деметры, куда вход мужчинам воспрещен. Во время Фаргелий, Адониса, и Элевзиса имеются другие церемонии и зрелища: процессии, соревнование певцов, народные игры, ристание с факелами, туманные картины.

Итак женщины не были ни рабынями, ни затворницами; они только жили вне общества мужчин. Кроме мужа и самых близких родственников, никто не переступал порога женского терема. Женщины давали пиры в своем кругу; когда же муж принимал и угощал своих друзей, то жена уходила на свою половину. Один факт, что женщина присутствовала на пиршестве мужчин, навсегда испортил бы ее репутацию. Для того, чтобы доказать присяжным, что Нэра – куртизанка, Демосфен говорит только: "Она ужинала и пила вместе со Стефаносом (ее мужем) и его друзьями, как настоящая куртизанка". Таким образом, светские отношения, обеды и собрания, где встречаются мыслители с любезными женщинами, представляющие одну из привлекательных сторон нынешней жизни, в Афинах не существовали. Афиняне вознаграждали себя в этом отношении с куртизанками, которых нисколько не стесняли обычаи.

Мужчины довольствовались их красотою и веселостью, и законы до них, так сказать, не касались, так как они, как иностранки, были вне закона. Гетера могла жить и поступать, как ей было угодно, если только она платила налог – метайхион, как иностранка, и налог – парнихон, как куртизанка; если она не оскорбляла порядков столицы, не противодействовала полицейским уставам, если она не учиняла скандалов в храмах и не присоединялась к толпе женщин и девушек во время народных церемоний. Она могла идти, куда ей вздумается, выходила из дома, когда ей нравилось, могла обогащаться, как умела, и, если хотела, могла разоряться.

Начиная от гетер, владевших домами, рабами, драгоценностями, жертвовавших деньгами на банки и фабрики и распоряжавшихся целою свитою поклонников, и кончая ничтожною рабынею, принадлежащей к касте диктериад, всех куртизанок обязательно приглашали на пиршества, где они веселили гостей своими беседами и песнями. Многие из них отличались веселым остроумием и живым нравом. Если бы кто-нибудь пожелал составить сборник древнегреческих эпиграмм, то ему пришлось бы столько же взять от Гликерии и Каллистионы, как от Диогена и Аркезила, от куртизанок столько же, как и от философов, Но ум всех куртизанок был односторонен. С ними чаще всего случалось, что веселый разговор становился наглым. У этих женщин не только недоставало сдержанности, у них не было и умения хранить тайны. В таком обществе было опасно говорить о политике и не было никакой возможности долго вести серьезные разговоры. Это было хорошо для молодых людей, а также для Сократа, умевшего везде приспособиться; но такие деятели, как Перикл, Анаксагор, Дамон, Фидиас, не могли находить продолжительного удовольствия в обществе этих болтливых флейтисток. Аспазия находилась в условиях совершенно исключительных: толпа афинян признавала ее любовницей Перикла, друзья же великого оратора уважали ее даже, как законную жену его. Она в одно и то же время пользовалась свободою куртизанки и почетом супруги. Она могла принимать приближенных Перикла, что признавалось для афинянки преступлением; они находили в Аспазии собеседницу, способную их выслушать и отвечать им, что не было делом куртизанки. Таким-то образом объясняют совершенно своеобразную роль Аспазии в Афинах, ее значение у философов и сильную, нежную любовь, которую она внушила Периклу. Первая и единственная, быть может, из афинских женщин, она поддерживала любезное и благородное обращение с выдающимися деятелями. Сократ, Анаксагор и Фидий считали ее интеллигентным и искренним другом. Для Перикла она была любовницей и женою, усладою жизни, очарованием домашнего очага; он советовался с нею каждый день, как с верным другом; слова её согревали, любовь утешала и нежность успокаивала.

IV

Нельзя управлять республикой более двадцати лет без того, чтобы не стать мишенью всевозможных наговоров и не терпеть всяких обид, оскорблений. Ораторы Собрания оспаривали государственные распоряжения Перикла, а на частную жизнь его нападали зачинщики агоры и комические поэты, эти журналисты и памфлетисты того времени. Его связь с Аспазией была неистощимой темой оскорбительных шуток и насмешек. Аспазию называли Герой нового Олимпийца, Омфалой и Деянирой нового Геркулеса. Аспазию обвиняли в том, что она из дома Перикла, царя сатиров, как называл его Гермиппа, устроила настоящий диктерион, наполненный куртизанками всех сортов и даже замужними афинянками, которые своими любезностями, одолжениями старались обеспечить политическую карьеру своих мужей. Судя по народной молве, жена Мениппоса выхлопотала для своего мужа таким образом пост полководца. Аспазия была злым гением Перикла, она внушала ему неосторожную политику и произвол власти. Ему приписывали расхищение казны союзников, а также значительные расходы, которыми Перикл обременял бюджет столицы для того, чтобы давать работу своим друзьям, как, например, Фидию, наконец, его непотизм и внимание к своим приближенным, Пирилампосу, Хариносу и Мениппосу (последний, вопреки принципам афинской демократии, занимал пять или шесть должностей). Утверждали, что Перикл подчиняется всем желаниям Аспазии, что он готов пожертвовать для нее славой и благоденствием Афин; намекали на то, что, благодаря ее наущениям, он мечтал о тирании.

В 440 году между самосцами и милетцами возникла распря по поводу небольшого приморского азиатского города, Приэны, на который имели притязание самосцы. Воспоследовала короткая война, и милетцы были разбиты. Самос и Милет оба признали гегемонию Афин. Милетцы подали свои жалобы в Афины, где решили, ничего не предвидя, чтобы оба города послали своих послов для того, чтобы спор был разобран на собрании в Пниксе; самосцы не хотели подчиниться этому и, утверждая, что в посредничестве Афин имело место злоупотребление властью, объявили себе независимыми.

Афиняне не могли спокойно перенести этого отпадения, в котором не без основания усматривали интриги Персии. Под влиянием Перикла или другого оратора его партии, сейчас же было снаряжено большое войско, предводительство над которым принял на себя сам Перикл. Говорят – хотя это совсем не доказано – будто Аспазия сопровождала его в этом походе, вместе с целым кортежем куртизанок, извлекшим из того не мало выгоды, так как осада длилась девять месяцев. После упорной защиты и кровопролитных схваток, Самос сдался на капитуляцию. Самосцы должны были уничтожить, срыть свои укрепления, выдать свой военный флот и заплатить контрибуции тысячу талантов (около шести миллионов франков).

Поход против Самоса был необходим и справедлив. Афины, извлекавшие значительные доходы от городов, подписавших договор Аристида, должны были держать своих данников в повиновении. Если бы восстание Самоса осталось безнаказанным, то произошло бы возмущение других городов. Эта война упрочила славу и могущество Афин, притом она ничего не стоила казне, вследствие громадной контрибуции, заплаченной самосцами. Но не мало граждан пало под стенами Самоса, и не скоро иссякли слезы несчастных матерей. В народе говорили, что этой войны не было бы, если Перикл не послушался внушений Аспазии и не настоял на ней. Так как Аспазия происходила из Милета, то ходил слух, будто Перикл действовал, только следуя советам своей любовницы, хлопотавшей при этом в интересах своего родного города и в то же время желавшей дать знать о своем могуществе в Афинах. Прошло несколько лет, и наступил день, когда оскорбления комической сцены, клеветы Агоры и запальчивые требования трибуны уже казались недостаточными для врагов Перикла. Они задумали начать против него процесс, нападая на его государственную деятельность. Но великий государственный человек пользовался еще большою популярностью! Вследствие неявки Перикла на суд, недовольные вздумали чернить его лучших друзей. Для зачинщиков оппозиции это было удобным способом испытать свои силы и в то же время лишить уважения Перикла; это был первый толчок, данный его репутации в глазах народа. Начали с того, что предали остракизму старого Дамона, бывшего учителя Перикла, остававшегося другом последнего. Говорили, что под видом уроков музыки он преподавал политику. Слышали, будто он неоднократно высказывал мнение, что лучший образ правления есть тирания в руках просвещенного человека. Дамон был предан изгнанию. Вскоре после того (в последних месяцах 433 и в первых 432 года) противники Перикла, ободренные этим первым успехом, условились, чтобы в то же время Фидий, Анаксагор и Аспазия были привлечены перед судом гелиастов. Фидиаса обвинили в расхищении. Подкупленный несколькими врагами Перикла, один из учеников знаменитого скульптора предстал челобитчиком пред престолом Агоры. Этот человек, по имени Менон, просил обеспечить его относительно последствий процесса, который он затеял против Фидия.

Когда, наконец, народ выдал Менону желаемую льготу, то злодей обвинил своего учителя в том, будто он похитил часть золота, выданного ему казначеями богини для того, чтобы употребить его для статуи афинской хризелефантины. Фидиасу было, однако, не трудно оправдаться перед дикастерионом, так как одежды богини были им сделаны таким образом, что можно было снять все золото, не разрушая самой мраморной статуи, и взвесить его. Эта мысль была подана скульптору Периклом, который не доверял, вероятно, подозрительному характеру афинян; а быть может, он желал также, чтобы эта масса золота (сорок талантов золота, более двух миллионов франков) могла в затруднительном случае послужить на расходы войны. Фидий был оправдан. Но нетерпеливые враги начали против него новый процесс по поводу двух других обвинений. Он сделал свой портрет на ограде Афин: это признали святотатством. Он принимал Перикла в своей мастерской в то время, когда там находились женщины, натурщицы и посетительницы: это признали. Во время разбирательства этого второго процесса, Фидий, больной и убитый горем, скончался в тюрьме.

Анаксагор был предан суду за беззаконие (γραφή ασεβειας). До этой эпохи трибуналы, казалось, имели дело с обыкновенным святотатством, как то: публичное оскорбление богов, профанация храмов и божественных картин, скандалы во время празднеств, осквернение святынь, глумление над обрядами (религиозными).

Но число философов и софистов в Афинах увеличилось, и оратор Диофит предложил поэтому предписать закон, по которому в святотатстве обвиняли тех, которые не верили национальным богам и занимались наблюдениями небесных явлений. Этот закон инквизиторского характера клеймил всех мыслителей; но он был принципиально направлен против друзей Перикла, а значит, и против него самого. Надеялись возбудить против него подобный же процесс, когда его приближенные уже будут осуждены по закону. Анаксагор открыто учил, что солнце есть огненная масса, луна – обитаемая планета, гром происходит от столкновения облаков и другим подобным же беззакониям. Анаксагор скрылся от суда. По совету Перикла, который опасался, что другу его вынесут смертный приговор, он поспешно покинул Афины. Гелия осудила его заочно.

Аспазию, как и Анаксагора, обвинили в беззаконии: ея взгляды противоречили верованиям страны. Подобно Фидию ее обвинили в потворстве разврату: говорили, будто она собирала у себя куртизанок и замужних женщин и препровождала их в распоряжение Перикла.

Какие доказательства имел поэт Гермипп, возбудивший процесс против Аспазии, в пользу ее виновности? Первым долгом он ссылался на свидетельства одного раба, слышавшего, будто Аспазия спорила и шутила по поводу некоторых религиозных преданий; без сомнения, он не забыл указать и на то, что Аспазия, будучи в дружеских отношениях с философами, обязательно должна была разделять их воззрения. Во-вторых, Гермипп воспользовался, вероятно, преувеличиванием и пересудами Агоры. Эта клевета – мы думаем, что это была именно клевета – все же казалась весьма правдоподобной. Афиняне больше не позволяли своим законным женам посещать гетер: принимая у себя жен граждан, Аспазия подверглась тяжелым подозрениям. Как бы то ни было, а Аспазия находилась в большой опасности. За каждый из двух проступков, в которых ее обвиняли и которые, по афинским законам, признавались преступлениями, она подлежала смертной казни. Аспазия могла спастись бегством, не ожидая судебного приговора. Нет сомнения, что Перикл слишком искренно любил свою любовницу, чтобы забыть предложить ей последовать примеру Анаксагора. Но Аспазия понимала, что покинуть Афины и быть судимою заочно по неявке, это значило вызвать приговор наверняка, это значило расстаться с Периклом. И в это-то время несчастный Перикл больше всего нуждался в утешении Аспазии.

Он чувствовал, что общественное мнение было против него, у него отняли лучших друзей, наконец, ожесточенные враги его собирались затеять против него процесс, в котором его обвиняли в расхищении государственной казны, взяточничестве и несправедливости. Аспазия держала себя мужественно перед судьями (дикастами). Можно было предположить, что Перикл возьмется давать за нее показания, так как, по закону, женщина не имела права сама защищаться на суде. Во всяком случае, Перикл вмешался в судебное разбирательство и упрашивал судей, не стыдясь показывать своих слез. Суд оправдал Аспазию.

V

Влиянию Аспазии приписывали войну с Самосом; ему же надо приписать и Пелопонесскую войну. В 432 году Перикл, под предлогом важных убытков, заставил вотировать декрет, по которому мегарийцы предавались изгнанию из половины Греции.

Рынки – Афин и подданных городов для них должны были быть закрыты; всякий мегариец, застигнутый на территории Аттики, подвергался смертной казни; полководцы, вступая в свою должность, должны были давать клятву в том, что два раза в год будут идти разорять Мегариду. Этот декрет имел самые тяжелые последствия, так как, если строго говоря, он не был причиною, то, во всяком случае, – поводом к Пелопонесской войне. Действительно, вот что рассказывали враги Перикла: "Мегарийцы пришли для того, чтобы похитить двух куртизанок, которых Аспазия держит в своем доме. Аспазия прогневалась, Перикл Олимпийский мечет молнии, и война загорелась!!"

Кроме того, что этот анекдот сам по себе кажется неправдоподобным, такие важне происшествия не могли произойти от таких пустых причин. Без сомнения, единственные жалобы, возведенные на мегарийцев, и состояли в том, что они принимали беглых рабов и что они присвоили территорию, принадлежащую великим богиням Элевзиса.

Эти причины не могли мотивировать строгости декрета; но это были только одни поводы. В течении многих лет уже подготовлялась беспощадная, фатальная война между Афинами и Спартой. Мир, заключенный с Корсирией, в 433 году, раздражал коринфян и беспокоил Спарту. Чтобы отомстить за поддержку, оказанную корсириянам, коринфяне возмутили Потидею, город, подданный Афинам. В отместку за это афиняне послали декрет против мегарийцев, верных союзников Коринфа.

Эти важные события наступили почти тотчас после трех процессов Фидия, Анаксагора и Аспазии и в тот момент, когда против Перикла самого был возбужден процесс по сдаче отчетов. Совпадение, бывшее в самом деле злосчастным, не могло остаться незамеченным. Таким образом, у народа образовалось другое подозрение, будто Перикл вызвал враждебные действия, чтобы поддержать свою власть, становясь необходимым. По всей вероятности, однако, между этими процессами и декретом против мегарийцев было скорее случайное совпадение, чем какое-либо соотношение. Тем не менее, существует сомнение, и его можно принять, что с одной стороны затруднительное положение, в котором находился Перикл, с другой стороны, чувство вполне извинительное, хотя и эгоистическое, повлияли на его поведение. Периклу было уже шестьдесят пять лет, и война казалась ему неизбежной рано или поздно: не было ли бы для афинян лучше, чтобы она наступила еще при его жизни? Великие люди, естественно, склонны отождествлять свои личные интересы с интересами общественными.

Война началась. Сначала успех находился на стороне афинян. Они осадили Потидею, заняли Эгину и Платею, взяли Празию у лакедемонян, отбросили пелопонесский флот из вод Кефалонии, захватили Мегариду, опустошили берега Арголиды, Лаконии и Мессении, но эти успехи на окраинах не вознаградили бедствий, которые разразились над Афинами. Два раза лакадемоняне вступали в Аттику, принуждая жителей искать защиты за стенами столицы. Их жилища, земли, их серебряные рудники были оставлены на разорение неприятеля, сами же жители кочевали по площадям, вокруг храмов, между длинными стенами. Внезапно, в этом скученном на небольшом пространстве и уже ослабленном болезнями населении, разразилась чума с неслыханной силой. Масса народа умерла при этом. Ни сожжения трупов, ни погребения не было достаточно: улицы были загромождены трупами.

Эта страшная эпидемия, наводнение Аттики пелопонессцами, опустошения, ими производимые, все эти бедствия, соединенные с перспективой продолжительной войны, возбудили общее негодование против Перикла. Этим пользовались его политические враги. Процесс по сдаче отчетов, который был возбужден против него несколько времени ранее, во время процесса Аспазии, и приостановлен по случаю начала войны, в 430 году был возобновлен демагогом Клеоном. Перикл должен был предстать пред дикастами. Признанный виновным, он был приговорен к штрафу в восемьдесят талантов и отставлен от своей должности полководца, в которую его выбирали ежегодно в течении уже тридцати лет (для славы Афин).

Тяжелый удар постиг Перикла: не только в его политической, но и в частной жизни он был не менее чувствительным. В течение нескольких дней умерло от чумы несколько его друзей, сестра и его родные сыновья, Ксантипп и Парил. Когда Перикл, перенесший все эти испытания с твердостью, возложил погребальный венок на голову Парила, он не мог более совладать с своим горем. Разражаясь рыданиями, с лицом, мокрым от слез, он упал, уничтоженный, около трупа своего последнего сына.

Однако один лишь год спустя после его изгнания афиняне, отличавшиеся своею необычайною изменчивостью в решениях, вернули Периклу его прежнюю власть. Они сделали даже более; они ему вернули сына, обходя этим закон о незаконнорожденных детях; сына этого Перикл имел от Аспазии. Он мог его признать и его могли записать, как афинянина, на общественных записях. Этот сын, носивший имя Перикла, в 406 году был назначен полководцем. Будучи победителем лакедемонян во время сражения при Аргинусе, он разделил участь пяти других полководцев, командовавших вместе с ним во время Эолидского похода. Афиняне чествовали их за победу, но приговорили к смертной казни за то, что после сражения они не позаботились оказать помощь раненым и потерпевшим кораблекрушение. В собрании в Пниксе, которое за нарушение закона, производило суд над полководцами, Сократ, один из старейших друзей Перикла, и Аспазия, были единственными лицами, протестовавшими против обвинительного приговора. Перикл умер от медленной лихорадки, несколько месяцев после того, как ему вернули власть, около середины 429 года.

Если верить философу Эсхину, Аспазия сделалась тогда содержанкой богатого купца, скотника на имени Лизикл, который благодаря ей, будучи простым мужиком, сумел занять место среди первых деятелей республики.

Фукидид и Аристофан действительно приводят какого-то Лизикла, продавца баранов, выбранного в 428 году полководцем; он был убит неприятелем в конце того же года, значит, через восемнадцать месяцев по смерти Перикла. Итак, Аспазия очень скоро забыла человека, бывшего ей мужем, и, с другой стороны, ей нужно было очень мало времени для того, чтобы доверщить политическое образование Лизикла! Но так как эта связь ее с Лизиклом представляется крайне сомнительной, то можно не верить в нее и думать, что Аспазия осталась верной памяти великого афинянина.

Таким образом, Аспазия не имеет, собственно говоря, истории; но про нее существует легенда, и эта легенда ее ставит выше, чем могла поставить ее история. Последователи Сократа сделали из Аспазии личность идеальную. В памяти людей она остается музою века Перикла.

II. Клеопатра

I

Просуществовав сорок или пятьдесят веков, Египет умирал на глазах у римского народа. Греческая династия, давшая стране новую силу и блеск возрождения, была истощена развратом, преступлениями и междоусобными войнами. Она держалась только милостью Рима, покупая высокой ценой его покровительство. Освобожденные почти от всякого рода военной службы, благодаря эллинским и галльским наемникам, египтяне совершенно потеряли привычку владеть оружием. Они испытали столько нашествий и вынесли столько иностранных владычеств, что отечество у них сосредоточилось только в религии и предках. Эти народы, рожденные рабами и привыкшие ко всякому деспотизму – управлялись ли они греческим царем, или римским проконсулом – не отдали бы за это ни одним колосом ржи меньше и не получили бы ни одним ударом палки больше. Слава Египта была помрачена, и могущество пало. У него оставалось только его удивительное богатство, развившееся благодаря земледелию, промышленности и торговле. Египет снабжал хлебом Грецию и Малую Азию; хлеб хранился в неисчерпаемых амбарах, куда поступал из Средиземноморского бассейна. Но плодородная долина Нила, – «такая плодородная, говорит Геродот, что ее нет надобности вспахивать плугом», давала не один хлеб. Другими источниками богатства были ячмень, кукуруза, лен, пенька, индиго, папирус, лавзония [Аравийский кустарник – ред.], которой женщины красили себе ногти, клевер, служивший пищей громадным стадам волов и баранов; далее, луковицы и репа, которыя рабочие, участвовавшие в постройке громадных пирамид Хеопса, съедали на восемь миллионов драхм; изюм, финики, фиги и роскошные плоды лотосового дерева, «из-за которых, по словам Гомера, можно было забыть родину». Туземная промышленность производила бумагу, деревянную, мраморную и металлическую мебель, оружие, рогожу, плетенки, ковры, ткани, полотна и шелк, вышитые и разрисованные материи, глазированный фаянс, стеклянную посуду, бронзовые и алебастровые чаши, эмали, золотые вещи, уборы из драгоценных камней. По ту сторону Мыса Аромата тянулись конторы александрийских купцов; караваны пересекали Аравию и Ливийскую пустыню, и бесчисленное количество кораблей ходило от Геркулесовых столбов до устья Инда. Благодаря этой обширной торговле, Александрия представляла собой житницу трех материков. При Птолемее XI, отце Клеопатры, налоги и пошлины на предметы ввоза и вывоза приносили государственному казначейству ежегодно двенадцать тысяч пятьсот талантов (шестьдесят восемь миллионов франков).

Столица Птолемеев, Александрия, заставила Ахилла Taция воскликнуть: "Мы побеждены, мои глаза". Но этот город поражал иностранца не столько большим числом великолепных памятников, сколько своим симметрическим расположением и строгим порядком. Две большие аллеи, пересекавшиеся под прямым углом и окаймленные мраморными колоннадами, перерезали Александрию. Продольная аллея, длиной более тридцати стадий (четыре тысячи восемьсот метров) и шириной в тридцать пять метров, направлялась с запада на восток; она начиналась от Некропольских ворот и тянулась до ворот Канобикских. Поперечная аллея, длиною в семьдесят стадий, направлялась с юга к Большому порту (гавани). Все другие аллеи и улицы, окаймленные тротуарами и вымощенные большими каменными глыбами, были также взаимно перпендикулярны и сообщались с двумя главными. Это правильное расположение, этот грандиозный вид, эти бесконечные перспективы придавали Александрии единственный в своем роде характер. Казалось, что, в противоположность другим городам, образовавшимся понемногу, разраставшимся постепенно и непрерывно, Александрия была создана одним ударом по определенному плану. И в самом деле, этот город возник, так сказать, из песков, по воле Александра. Он закончил план города, он придал городской ограде форму македонской хламиды (епанчи), он, вместе с архитектором Динархом, составил план этой правильной сети аллей и улиц; Александр же изобрел подъемные плотины для устройства нового порта и составил чертеж площади и главных строений. После него, уже Птолемеи украшали город, построили бесчисленное множество памятников и роскошнейших садов; на западном и восточных концах города появились многочисленные предместья. Но в общем Александрия осталась такой, какой ее создал Александр.

С Панеума, искусственного бугра, высотою в тридцать пять метров, построенного в центре города, представлялась роскошная панорама Александрии. По направлению к югу, мелькали тысячи домов, и множество частных дворцов тянулось до самой ограды, которая, вследствие действия перспективы, казалось, купалась в оловянного цвета поверхности Марфотийского озера. Кое-где виднелись скромные домики, вымазанные известкою, с неправильно расположенными окошечками и деревянными крышами в форме террас и отдушинами наверху; на этих крышах жители домиков отдыхали во время жарких летних ночей. С этими домиками чередовались громадные здания, белые фасады которых скрывались частью высокими оградами, частью в листве роскошных садов. Фасады эти были украшены монументальными портиками и рядами колонок с карнизами, раскрашенных в цветные полосы. Громадный Серапеум царствовал во всем квартале. На это громадное здание взбирались по спиральной лестнице, имевшей сто ступенек; купол его подпирался колоннами из сиэнита и коринфского гранита, высотою в тридцать два метра [1 метр = 3,3 русск. фута. ‑ прим. перев.].

В сторону моря виднелись северные кварталы, старая и новая гавани, разделенные друг от друга гигантскою насыпью в семь стадий, соединявшей остров Фарос с городом. На восточном конце этого острова виднелся Фар, громадная восьмигранная, двухэтажная башня в сто одиннадцать метров, вся построенная из белого мрамора. Вокруг большой гавани, начиная от мыса Лохиас до Гептастада, тянулась великолепная набережная, а вдоль неё возвышались дворцы и храмы. Здания в чисто греческом стиле чередовались с египетскими памятниками и с другими роскошными сооружениями, в которых, казалось, комбинировались оба архитектурные стиля: бедный стиль саитского искусства выигрывал рядом с рельефами эллинского типа, коринфская колонна чередовалась с колонной компаниформской.

В конце длинной аллеи сфинксов возвышались гигантский пилон [Род портала. ‑ прим. перев.] и массивные пирамиды, на белых стенах которых были нарисованы целые вереницы фигур, а карниз был украшен эмблематическим диском с громадными распущенными крыльями.

Тут красовался греческий храм с резко выделяющимся на голубом небе причудливо-изваянным фронтоном, там – громадный, тяжелый, таинственный египетский храм, с выдавшимся вперед неуклюжим гранитным предхрамием.

На противоположных террасах, обросших внизу кустами роз и осеняемых тенью сикомор, мимоз и пальм, виднелись дворцы, окруженные портиками, колоннами в форме донника [Растение. ‑ прим. перев.]; амфилада порталов, павильоны в форме конических башенок, просвечивающие киоски, хоры, поддерживаемые кариатидами. Посередине площадей, на месте пересечения улиц, а также перед воротами зданий, возвышались изваяния Меркурия, озирийские колоссы, статуи эллинских богов, алтари, героумы, заслоненные здесь и там высокими обелисками и громадными мачтами, на верхушках которых развевались пестрые флаги.

Между всеми этими бесчисленными зданиями можно было первым делом заметить в конце мыса храм Изиды Лохиасской и большую царскую виллу; затем, перед закрытою гаванью, царей виднелись верфи, здания арсенала, и начинался Брухиум. Окруженный оградой высоких стен и висячими садами, Брухиум – был городом в городе. Это была птолемеевская столица. Каждый из Лагидов построил в ней свой дворец, посвятил храм, расставил статуи, устроил бьющие фонтаны, рассадил боскеты акаций и сикомор, выкопал бассейны, в которых цвели кувшинки и голубые лотусы. Страбон применяет к памятникам Брухиума стих «Одиссеи»: "Они выходят одни из других", – сказал он.

Около разнообразных дворцов царей и обширных пристроек возвышался храм Кроноса, храм Изиды Плузии, малый Серапеум, храм Посейдона, гимназиум с его портиками, театр, закрытая галерея, библиотека, содержащая семьсот тысяч томов, наконец, – Сома, громадный мавзолей, в котором Александр отдыхал в гробнице из массивного золота, замененной впоследствии стеклянной. Другое здание Брухиума обращало на себя внимание своими громадными размерами и своим архитравом [Притолока. ‑ прим. перев.], венчавшим собор. Это был знаменитый Александрийский музей, служивший школой, монастырем и академией. Филологи, поэты, философы, астрономы жили в нем на общем иждивении Птолемеев, и злые языки называли его, поэтому, «клеткой муз».– Это была, во всяком случае, замечательная клетка, где пели Феокрит, Калимах, Аполлоний и где преподавалась знаменитая александрийская философия. Далее, за храмом Посейдона, набережная загибалась по направлению к юго-востоку. Там также монумент сменялся монументом. Там находилась биржа, храм Бендиса, храм Арсиноэ и громадные Апостаты, где собирались торговцы со всего света. Оттуда, от Гептастада виднелся старый порт со своими большими верфями и далее на восток, вне ограды – предместья Некрополя и мрачный, печальный квартал бальзамировщиков.

II

Александрия была космополитическим городом. Между тем как города Высокого Египта и Гептаномиды сохранили свой национальный характер, в Дельте эллинская цивилизация вполне привилась к цивилизации египетской или, вернее, последняя образовалась из нее. Законы и декреты издавались на двух языках. Жречество, управление, полиция, суды, администрация наполовину принадлежали грекам, на половину туземцам; войско состояло из наемных греков и галлов, сицилийских бандитов и беглых римских рабов. В Александрии в течении более двух веков образовалось множество колоний; туземцы, расположившиеся в старой части египетского города, называвшегося Ракотисом, составляли более трети всего населения. Евреи, обитавшие в особом квартале, где у них был наместник [Этиарх.] и их Санэдрин, составляли также треть населения. От Фара до Серапеума, от Некропольских до Канобикских ворот можно было встретить столько же иностранцев, как и египтян. Это была шумная и пестрая толпа греков, евреев, сирийцев, италиотов, арабов, иллирийцев, персов, финикиян. На улицах и в гавани говорили на всех языках, в храмах молились всевозможным богам. В этом Вавилоне всякая национальность приносила с собою свои привычки. Народонаселение Александрии, достигавшее трехсот двадцати тысяч, не считая рабов, было настолько же нагло, неугомонно, насколько в других городах Египта – спокойно и сдержанно. Во время царствования последних Лагидов, александрийская чернь помогала революции судебного сословия, надеясь добиться при новых правителях большей свободы и меньших податей.

Птолемей XI (Авлет) умер в июле месяце 51-го года до Рождества Христова. Он оставил четырех детей. По его духовному завещанию, на престол должна была вступить его старшая дочь Клеопатра и старший сын Птолемей. Согласно египетским обычаям, брат должен был вступить в брак с сестрою. По смерти отца, Клеопатре было семнадцать лет, а Птолемею тринадцать. Воспитатель юного Птолемея, евнух Пофен, был из самолюбивых. Будучи учителем юного Птолемея, развивая его ум, он надеялся управлять делами Египта, при вступлении на престол своего ученика. Но он скоро убедился в том, что Клеопатра не позволит ни ему, ни Птолемею вмешиваться в управление государством. Гордая и своевольная Клеопатра была в то же время способна, умна и образована. Она говорила на восьми или десяти языках, именно: на египетском, греческом, латинском, еврейском, арабском и сирийском.

Как допустить, чтобы эта женщина, такая гордая и богато одаренная, решилась уступить часть своей власти ребенку, воспитываемому евнухом? Либо Клеопатра должна была освободиться от своего брата, либо, согласившись жить с молодым царем, должна была вскоре приобрести над ним неограниченное влияние. Она должна была сделаться главой этой диархии. Пофен это понял и решил пустить в ход все средства для того, чтобы погубить царицу. Он начал с того, что стал возбуждать соперничество между министрами и знатными офицерами гвардии, затем, когда раздор между партизанами царя и сторонниками Клеопатры достиг своею апогея, он возмутил против царицы александрийский народ. Он обвинял Клеопатру в том, будто она намеревается царствовать одна и решилась призвать римские войска. Как рассказывал евнух, она составила этот план с Помпеем, старшим сыном Помпея Великого, который в 49 году стал любовником Клеопатры.

Когда мятежники, предводительствуемые Пофеном и молодым царем, были уже у ворот дворца, Клеопатре удалось каким-то образом убежать из Александрии, в сопровождении только нескольких верных телохранителей. Беглянка, однако, и не думала считать себя побежденной. Ей не так легко было отказаться от Египта, которым она управляла уже три года. Вскоре в Александрии распространился слух, что Клеопатра на границе Египта и Аравии собрала армию и идет на Пелузы. Юный царь снарядил свои войска и направился ей навстречу. Брат и сестра, муж и жена, приготовились уже в окрестностях Пелузы к сражению, когда явился знаменитый, побежденный под Фарсалом, Помпей и стал просить у египтян убежища. Помпей полагал, что может рассчитывать на благодарность детей Птолемея, потому что семь лет тому назад, по его наущению, Габиний, проконсул в Сирии, вернул Птолемею Авлету престол.

Не подлежит сомнению, что после Фарсальского сражения Помпей был обезоружен, и Цезарь торжествовал. Подавая помощь беглецу, от которого ждать уже было нечего, легко можно было возбудить гнев Цезаря. Пофен и другие министры молодого царя сделали вид, что согласны принять Помпея, но как только он вступил в территорию Египта, то был изменнически задушен. Его голова была забальзамирована с искусством, свойственным египтянам, и потом – преподнесена Цезарю, как только он, преследуя Помпея, высадился в Александрии.

Цезарь с отвращением отвернулся от этого трофея и не замедлил обвинить Пофена и Акилласа в этом преступлении, но злодеи нисколько не смутились этим. Они понимали, что оказали Цезарю большую услугу, предав ему в руки голову его самого опасного врага, и не верили в искренность возмущения Цезаря. Цезарь тотчас же узнал о распрях между Птолемеем и Клеопатрою, о ее бегстве от народных угроз после сражения под Пелузами.

Римская политика всегда придерживалась системы вмешательства в междоусобия других государств. Теперь эта политика Цезарю казалась вполне уместной, тем более, что, еще при первом консуле, Птолемей Авлет был объявлен союзником Рима и в своем завещании даже заклинал римский народ исполнить его последнюю волю. Еще другая причина, которую он не скрывает в своих комментариях, побудила Цезаря вмешаться в дела Египта. Он был заимодавцем покойного царя и требовал теперь от его наследников уплаты значительной суммы денег. Разговор шел ни более ни менее, как о семи миллионах пятидесяти тысячах сестерций, которые не были уплачены так же, как и те тридцать три тысячи талантов, которые Птолемей обязался заплатить Цезарю и Помпею, в случае, если ему, при содействии римлян, вернут корону.

Пофен, между тем, надеялся, что оказал уже Цезарю достаточно большую услугу, преподнеся ему голову Помпея. Он склонял его отправиться туда, куда призывали его дела не менее важные, чем война Птолемея с Клеопатрою: в Понт, откуда Фарнас прогнал своего лейтенанта Домиция, и в Рим, где Целий возмущал плебеев. На требования Цезаря он отвечал, что казна пуста; на предложение третейского суда между наследниками Птолемея, отвечал, что не пристойно иностранцу вмешиваться в эту распрю, что подобное вмешательство возмутит Египет. В подтверждение своих слов он приводил довод, что народ александрийский смотрит на консульство, преподнесенное Цезарю, как на покушение на царскую власть. Пофен рассказывал, что каждый день начиналось возмущение, что всякую ночь убивали римских солдат; указывал он также на то, что население Александрии очень многочисленно, а войско Цезаря (три тысячи двести рядовых и восемьсот офицеров) весьма незначительно. Но все эти советы, замечания, отказы не оказывали никакого действия на волю Цезаря. Вместо того, чтобы просить, он приказывал. Он поручил Пофену формально предложить от своего имени Птолемею и Клеопатре распустить свои войска и приказал, чтобы они свою распрю принесли на его суд. Евнух должен был послушаться; но он был настолько же хитер, насколько Цезарь был упрям, и решил воспользоваться этим вмешательством для достижения своих целей. В своем письме он передал Клеопатре приказание Цезаря распустить свои войска, но не сообщал ей, что ее ждали в Александрию, а Птолемею написал, чтобы он прибыл на поле сражения рядом с Цезарем, держа солдат в полном вооружении. Пофен рассчитывал при этом на то, что армия Клеопатры сдастся, и надеялся расположить Цезаря к молодому царю, указав на то, что из двух наследников Авлета только Птолемей поспешил явиться на зов консула. Через несколько дней Птолемей действительно прибыл в Александрию. Он осыпал Цезаря уверениями дружбы и, поддерживаемый Пофеном, Акилласом и другими министрами, изложил сущность распри между ним и Клеопатрой, сваливая всю вину на сестру. Но на Цезаря не так легко было иметь влияние. Пофен полагал, что неявка Клеопатры раздражит Цезаря и возбудит против нее. Цезарь, однако, не мог предполагать, чтобы царица с презрением приняла его приглашение прибыть в Александрию. Он не допускал этого и скорее подозревал, что какие-нибудь проделки Пофена помешали ей явиться. Для того, чтобы, наконец, узнать в чем дело, он послал гонца к Клеопатре, в окрестности Пелузы. Царица, с своей стороны, с нетерпением ожидала известий от Цезаря. По получении его первого послания, доставленного ей уже позже Пофеном, она поспешила распустить свое войско. Клеопатра уже питала полное доверие к великому полководцу, которого звали "мужем всех женщин". Она понимала, что она должна увидеть Цезаря или, вернее, Цезарь должен увидеть ее. Между тем дни проходили, а приглашения явиться в Александрию не прибывало. Наконец, пришел гонец со вторым посланием Цезаря. Клеопатра узнала, что Цезарь уже раз требовал ее к себе, но Пофен принял свои меры для того, чтобы она об этом ничего не узнала. Было ясно, что враги ее не желали допустить свидания между нею и Цезарем. Теперь, когда хитрость их не удалась, они употребят силу. Несомненно, они были настороже и сделали свои распоряжения. Если бы Клеопатра попыталась дойти до Александрии сухим путем, она встретила бы аванпосты египетского войска, расположенного под Пелузою; на море ее трехбаночная галера не ушла бы от флота Птолемея, расположенного перед входом в порт. Прибудь она одна в Александрию, она рисковала быть изрубленною народом, по приказанию Пофена. По дороге к царскому дворцу, в котором Цезарь жил гостем Птолемея, в сопровождении почетной египетской гвардии, на Клеопатру могли напасть часовые и убить ее.

Клеопатра отказалась от намерения царицей вступить в Александрию и не решалась войти в город без предварительного переодевания; она нашла нужным проникнуть в него в мешке. В сопровождении только одного преданного ей человека, сицилийца Аполлодора, она отправилась от Пелузы в барке и ночью проникла в гавань Александрии. Затем, они поднялись на набережную перед маленькими воротами дворца. Тогда Клеопатра влезла в большой мешок из грубого холста, выкрашенный в разноцветные полосы, эти мешки служили путешественникам для того, чтобы прятать в них свои тюфяки и одеяла. Аполлодор затянул мешок, взвалил его себе на плечи, прошел в ворота, направился прямо в апартаменты Цезаря и положил к его ногам свою драгоценную ношу. Лучезарная Афродита вышла из морской пены, Клеопатра гораздо скромнее вышла из мешка. Тем не менее, Цезарь был немало взволнован и восхищен этим сюрпризом. Девятнадцатилетняя Клеопатра была в ту пору в расцвете своей обольстительной, необычайной красоты. Дион-Kacciй называет египетскую царицу красивейшей из всех женщин: περιχαλλιστάτη γυναικῶν.

Но Плутарх, затрудняясь в выборе подходящего эпитета для того, чтобы очертить ее, высказывается так: "Ее красота была не столько несравнимой, сколько вызывала восхищение; нельзя было забыть ее очаровательного лица, грации ее фигуры, обворожительности ее обхождения". Вот верный портрет ее. Клеопатра не была красавицей, но была в высшей степени обольстительна. Виктор Гюго сказал про одну знаменитую театральную артистку: "Она не только хороша, но хуже того". Это странное определение можно бы применить к Клеопатре. Плутарх присовокупляет, и замечание его подтверждается Дионом, что Клеопатра говорила мелодическим голосом, обладавшим необычайною мягкостью. Это замечание весьма ценно с точки зрения психологической, так как этот очаровательный голос был одной из главных прелестей Нильской сирены.

Пластика и нумизматика дают довольно много изображений Клеопатры, и большинство из них довольно достоверны. Тем не менее однако, отсюда не следует, чтобы эти медали и изваяния представляли собою серьезное подспорье для того, чтобы восстановить тип последней из Лагидов. Клеопатра, а также сын ее Птолемей-Цезарион, были неоднократно изображаемы на барельефах Дендерского храма, и весьма вероятно, что, по обычаю египтян, скульпторы придавали некоторое сходство этим изображениям с оригиналами. Но Клеопатра не служила натурой для художников, изображавших ее, и спрашивается, чем же они руководились при изображении ее и насколько последние походили на оригинал? В одном месте Клеопатра изображена богиней Хатор, в другом у нее прическа Изиды, волосы ее заплетены, грудь и руки обнажены и узкая одежда закрывает ее до самых ног. У нее орлиный нос, большие глаза и, вообще, она красива. Но при всем желании найти разницу между ее чертами и массой других лиц, изображенных на стенах Дендерского храма, – это почти невозможно.– Что же касается красивого оттиска Клеопатры, который можно видеть в Париже в мастерских художников, то нет сомнения в том, что значение его основано на мистификация. Этот барельеф, открытый, кажется, в 1862 г., не носил на себе никакой надписи. Один египтолог в виде шутки начертил на нем портрет Клеопатры и с тех пор его продают везде, как достоверное изображение последней царицы Египта.

Насчитывают пятнадцать медалей различных типов, находящихся в British Мuseum и в Венском кабинете. Кроме двух из них, о которых будет сказано ниже, все остальныя гравированы более чем посредственно, так же, как и тетрадрахма, сделанная Антиоху. Мой ученый друг М. Fröhner писал мне об одном экземпляре медали проданной в 1885 году (из коллекции Кастеллани), «на котором Клеопатра изображена замечательною красавицей». Многия медали представляют настоящие карикатуры. Единственная достойная описания есть бронзовая медаль, на которой имеется надпись Κλεοπατ Βασιλιδ; на обратной стороне над буквою π имеется орел, держащий молнию. Кабинет на улице Ришелье обладает таким прекрасным экземпляром. Голова имеет выражение женщины великой и сильной. Лоб прямой, но низкий, так как завитки волос покрывают его до половины. Глава большие, удаленные от орлиного носа очень длинного; рот прелестный хотя и очень большой. Хотя черты эти несколько грубы и жестки, лицо это, в общем, производит чарующее впечатление, благодаря красоте глаз и своеобразной прелести рта. Если бы нос был несколько короче, то профиль этот можно бы назвать прекрасным.

Одна из медалей, о которых мы упоминали раньше, была гравирована в Патрасе. На ней профиль Клеопатры приближается к греческому типу. Другая медаль, гравированная в Кипре, представляет Клеопатру Афродитой с сыном Птолемеем-Цезарионом на руках. На этих двух медалях тип Клеопатры значительно отличается от типа тринадцати остальных медалей, которые характеризуются жесткостью черт и необычайно длинным носом.

Как известно, Паскаль сказалъ: "Будь нос Клеопатры короче, то перевернулся бы весь мир". Паскаль не был нумизматом, иначе он написал бы: "Если бы нос Клеопатры был длиннее, то…".

Это первое свидание Цезаря с Клеопатрою, по всей вероятности, длилось до поздней ночи. Достоверно только то, что на другой день, рано утром, Цезарь велел позвать Птолемея и сказал ему, чтобы он помирился с сестрою и разделил с нею престол. "В одну ночь, говорит Дион Кассий, Цезарь сделался защитником той, для которой он считал себя судьею". Птолемей воспротивился приказаниям консула, и, когда была введена Клеопатра, молодой царь, обезумевший от гнева, бросил свою корону к ногам Цезаря, вышел из дворца и закричал: "Измена! Измена! К оружию!" Толпа присоединилась к этому крику и бросилась на дворец. Цезарь, не чувствуя себя достаточно сильным (он мог собрать только несколько манипул [Манипула = рота солдат у римлян.] легионеров) вышел на одну из террас и издалека обратился к толпе с речью. Ему удалось успокоить ее, дав обещание сделать все, чего пожелают египтяне. В то же время его воины, – вернувшиеся с поля, окружили молодого Птолемея, разлучили с его сторонниками и со всевозможными знаками почести, заставили его вернуться в дворец, где Цезарь сделал его своим аманатом (заложником).

На следующий день народ был собран на публичной площади. Цезарь, Птолемей и Клеопатра в великолепном убранстве отправились туда, в сопровождении эскорта ликторов. Все римляне были в полном вооружении и готовы подавить первую же попытку к возмущению. Цезарь громким голосом прочел завещание Птолемея Авлета и торжественно объявил, именем римского народа, что он заставит уважать последнюю волю покойного царя. Согласно с этим, старшие дети, оба должны вместе царствовать и управлять Египтом. Что же касается двух других детей царя, то он, Цезарь, отправляет их на остров Кипр, которым они и будут управлять.

Эта сцена произвела сильное впечатление на александрийцев. Тем не менее, Цезарь опасался восстания. Он поспешил вызвать в Александрию новые легионы, сформированные им в Малой Азии вместе с остатками войска Помпея. Но гораздо раньше, чем эти подкрепления могли прибыть, египетское войско из под Пелузы, по тайному распоряжению Пофена, вступило в город, с целью изгнания римлян. В то же время младшая сестра Клеопатры, Арзиноэ, при содействии евнуха Ганимеда и против воли Птолемея (все еще арестованного Цезарем), вышла из дворца и была признана народом и войском наследницей Лагидов. Это войско состояло из восемнадцати тысяч фантассинов (пехоты) и двух тысяч кавалерии и своим предводителем выбрало Акилла. Население Александрии было заодно с войском против иностранцев. У Цезаря было всего только четыре тысячи человек, считая вместе с экипажами его судов. Он находился в крайней опасности. Занимая с этой горстью людей дворцы Брухиума, он был осажден со стороны города солдатами Акилла и вооруженною чернью, а флот его, стоявший на якоре в большой гавани, был как в плену, так как неприятель занял проходы Озириса и Гептастада. Цезарь даже боялся, как бы флот его, обреченный на бездействие, не попал в руки александрийцев, которые воспользовались бы им для того, чтобы не пропускать вновь прибывающих воинов и провианта. Цезарь поджег свои корабли и тем избегнул этой первой опасности. Этот громадный пожар распространился на набережную и уничтожил массу домов и строения, между прочим Арсенал, Библиотеку и склады хлеба. Египтяне в ожесточении бросились в атаку, но легионеры, столь же хорошие землекопы, как и отважные солдаты, скоро преобразили Брухиум в неприступную позицию. Везде появились земляные насыпи, баррикады, фортификационные палисады. Театр обратился в крепость. Римляне выдержали двадцать приступов, не уступая ни одного вершка земли. Цезарь даже успел завладеть островом Фаросом, позицией, которая делала свободным проход в большой порт. Египтяне воображали, что будут победителями, если вместо женщины Арсиноэ, у них во главе будет Птолемей. Они велели передать Цезарю, что они воюют только потому, что он держит под арестом их царя, и как только он возвратит Птолемею свободу, они прекратят военные действия. Цезарь, знавший александрийцев, дал себя уговорит и выпустил Птолемея. Как только Птолемей прибыл в египетскую армию, война возобновилась с новым ожесточением. Но в это время по морю прибыло на помощь Цезарю первое подкрепление, 37-й легион. Война продолжалась без особого успеха на какой-либо стороне с начала весны 47-го года. Тогда распространилось известие, что Пелузы взяты приступом каким-то войском, спешившим на помощь Цезарю. Это был союзный корпус Митридата Пергамейца, шедшего из Сирии. Египтяне, опасаясь попасть между двух огней, отправились навстречу Митридату. Первое сражение, оставшееся нерешенным, произошло около Мемфиса. Но через несколько дней Цезарь, покинув Александрию, соединился с корпусом Митридата. Произошло второе сражение. Египтяне были разбиты по частям, а Птолемей утопился в Ниле. После этой победы, Цезарь, во главе своего войска, вернулся в Александрию. Буйная чернь, убедившаяся с этого момента в силе римского оружия, приняла консула со знаками уважения.

Таким образом кончилась Александрийская война, которую скорее следовало бы назвать войною Клеопатры, так как эту войну, бесполезную для славы Цезаря, вредную для его интересов, безразличную для его отечества и в которой он мог потерять и жизнь, и славу, Цезарь вел только из-за своей любви к Клеопатре.

III

За восемнадцать лет до этих событий Цезарь, будучи еще эдилом [Эдил – начальник полиции в Риме.], пытался осуществить завещание Александра II, по которому Египет должен был быть передан римлянами. Теперь Египет был покорен. Цезарю оставалось сказать только слово, и обширное и богатое государство это стало бы римской провинцией. Но в 65 году Клеопатра еще только родилась, в 65 году Цезарь не был еще знаком с этою «Нильской змеей», как называет ее Шекспир. Консул и не думал напоминать о своих предположениях в бытность свою эдилом. Первым делом, возвратясь в Александрию, Цезарь заставил признать Клеопатру царицею Египта. Тем не менее, желая пощадить чувства египтян, он решил, что Клеопатра должна выйти замуж за второго своего брата Птолемея Неотороса и разделить с ним престол. Но, как замечает Дион, этот союз и разделение были так же фиктивны, как и в первый раз. Молодой принц, имевший всего пятнадцать лет от роду, не мог еще быть ни царем, ни мужем царицы. По внешности Клеопатра была женой своего брата и разделяла с ним престол; в действительности же она царствовала одна и оставалась любовницей Цезаря.

В течении Александрийской войны, длившейся восемь месяцев, Цезарь запертый во дворце, покидал Клеопатру, только отправляясь в бой. Этот длинный медовый месяц показался ему еще коротким; он любил прекрасную царицу еще больше, чем в первые дни, и он не мог решиться расстаться с нею. Он забыл в объятиях Клеопатры чувство долга, свои интересы, самолюбие, опасности; он решился выехать из Александрии только на увеселительную прогулку с прекрасной царицей по Нилу. А между тем важные дела звали его в Рим, где царствовали смуты, где лилась кровь и где с 13 декабря прошлого года, не имели от него никаких писем. Также необходим он был в Азии, где Фарнас, победитель римских царей и легионов Домиция, завладел Понтом, Кападосом и Арменией. А между тем в Африке, Катон и последние помпейцы собирали в Утике громадное войско: четырнадцать легионов, десять тысяч нумидийской кавалерии и сто-двадцать боевых слонов; Цезарь был необходим и в Испании, где волновались умы, и грозило вспыхнуть восстание.

По распоряжению Клеопатры, для этой увеселительной поездки по Нилу были снаряжены три "фаламеги", т. е. большие плоскодонные яхты, употреблявшиеся еще Лагидами. Такая фаламега представляла из себя целый плавучий дворец; длина ее достигала пол-стадии, высота сорока футов, считая от поверхности воды. Судно это было многоэтажное с портиками, открытыми галереями, украшалось изящными бельведерами и проч. Внутреннее устройство фаламеги ни в чем не уступало наружному: там были множество комнат, устроенных со всеми удобствами и изяществом греко-египетской цивилизации; громадные залы были окружены колоннадами, тринадцатирядный балкон, окруженный столбами, потолок которого, выдолбленный в форме пещеры, был украшен яшмой, ляпис-лазурью, аметистами, алебастром, сапфирами и топазами. Сам корпус яхты был сделан из кедрового и кипрского дерева, паруса – из биссуса, снасти и веревки выкрашены пурпуром. Украшения фаламеги были самые разнообразные: всюду виднелись скульптурные работы лучших художников, гирлянды цветов, вьющихся растений, мозаичные украшения из мрамора, лабрадора, опала, кошачьего глаза. Для развлечения путешественников, на фаламегу приглашались акробаты, музыканты, актеры и целые отряды танцовщиц. Словом, на фаламеге недоставало ничего, свойственного роскоши и развлечениям Александрии.

Цезарь и Клеопатра с наслаждением мечтали об этой увеселительной поездке. Они намеревались проехаться вдоль "золотого Нила" мимо всех старинных городов Египта и достигнуть чудного края Эфиопии. Но в ожидании отъезда в легионах стали обнаруживаться признаки неудовольствия: слышался ропот, возмущение, офицеры позволяли себе прямо и даже дерзко говорить с Цезарем. Одно время он хотел взять Клеопатру с собою в Рим, но вскоре же должен был оставить этот план и решился идти в Армению, где опасности было больше всего и присутствие консула было необходимо. Цезарь оставил два легиона для охраны Клеопатры в Александрии и отправился в Антиохию.

Во все время, пока Цезарь воевал в Армении и Африке (от июля 47 до июня 46-го года) Клеопатра оставалась в Александрия. Когда Цезарь уезжал в Армению, она была уже беременна и несколько месяцев после отъезда диктатора Клеопатра родила сына. Она назвала его Птолемеем-Цезарионом, объявляя, таким образом, открыто свои интимные отношения с Цезарем, которые, впрочем, и без того были небезызвестны в Александрии.

Когда Цезарь уже разбил войско под Фапсом и собирался возвращаться в Рим, он написал Клеопатре и просил ее приехать туда. Весьма вероятно, что она действительно прибыла в Рим в середине лета 46 года, как раз в то время, когда праздновались четыре победы Цезаря. Во время второго триумфа, по случаю победы над Египтом, Клеопатра могла видеть во главе пленных свою сестру Арсиною, захваченную неприятелем еще в начале Александрийской войны. Клеопатра явилась на торжество в сопровождения своего псевдо-мужа, молодого Птолемея, сына Цезаря и громадной святы придворных и офицеров. Цезарь уступил в распоряжение Клеопатры и ея двора свои апартаменты: роскошную виллу на правом берегу Тибра. Официально (если можно употребить это новомодное слово к объяснению весьма отдаленных фактов) Клеопатра была очень сочувственно принята в Риме, что и не удивительно: она была царицей громадного государства, союзницей республики и – гостьей Цезаря, могущество которого достигло тогда своего апогея. Но под комплиментами, расточаемыми Клеопатре, скрывались ненависть и презрение, не потому, однако, чтобы римское общество возмущалось связью ее с Цезарем. Уже в течении полувека в римской республике суровые и строгие нравы постепенно исчезли. Избиратели продавали свои голоса, а избранные пользовались своею властью, чтобы снова быть избранными. Они торговали союзами, нарушали присягу, грабили, расхищали, вымогали деньги, сговаривались с ростовщиками и этим разоряли провинции. В Риме, в последнее время республики, политика развивала преступления, а театры были школой распутства, потому что в них женщины, в противоположность греческому обычаю, могли присутствовать на самых безнравственных представлениях. Модным поэтом того времени был наглый, безнравственный Катулл. Со времени проскрипций Суллы, жизнь признавалась столь краткой что надо было спешить воспользоваться всеми наслаждениями, которые она дает. «Будем жить и любить – говорит Катулл. – Небесные светила могут погибать и снова возрождаться, но мы, как только наша кратковременная жизнь погаснет, должны спать вечно». Времена, когда римская матрона сидела дома за работою, давно прошли; она ищет приключений, интриг, она продает себя или отдается добровольно. Частые разводы разрушили нравственные начала семьи, любовь к роскоши, честолюбие и страсть к развлечению и наслаждению разрушили семейный очаг. Больше всего предавались адюльтеру знатнейшие из патрицианок, каковы: Валерия, сестра Гортензия, Семирония, жена Юния Брута, Клодия, жена Лукулла и другая Клодия, жена Квинта Метелла Целера, Муция, жена великого Помпея, Сервилия, мать Брута и друг. Ясно поэтому, что в Риме, этом городе адюльтера, не могли особенно возмущаться тем, что Цезарь изменяет своей жене для Клеопатры; если бы у него было и несколько любовниц, то и этому не придавали бы большого значения. Но, несмотря на распущенность своих нравов, на разврат и на то, что он потерял свои прежние добродетели, Рим высоко держал свое знамя и гордился своим именем. Будучи победителями всего мира, римляне с презрением смотрели на остальные народы, считая их ниже себя, годными только на подчинение и рабство. Никого не беспокоила скоропреходящая любовь Цезаря к Евное, мавританской царице, а потому не могли и упрекать Клеопатру в том, что она услаждала его во время Александрийской войны. Но Рим оскорбляло то, что Цезарь заставил Клеопатру приехать в город семи холмов, что он всенародно, открыто признавал ее своею любовницей; по понятиям того времени, Цезарь, как римский гражданин, пять раз выбранный консулом и три раза диктатором, унижал свое достоинство, открыто признавая себя любовником египтянки. Вот, что возмущало римлян. Чтобы составить себе понятие о том, почему римляне были так возмущены связью Цезаря с Клеопатрой, Мериваль говорит, что эта связь должна производить то же впечатление, какое получилось бы в XV столетии, если бы английский пэр или испанский гранд женился на еврейке.