Тайны русской дипломатии

— Не сомневаюсь, — отмахнулся Петр Алексеевич и озабоченно продолжал: — Нисколько не сомневаюсь. Но сейчас не до этого… Ты знаешь о нашем позоре под Нарвой? Люди — ладно, бабы нарожают. Но вот пушки и знамена! Этого я не забуду и не прощу. Ты помнишь, как меня ругали за отрезанные бороды и за приказ ходить в чулках и кафтанах? Дурьи головы, они того не понимали, что дело не в чулках, а в мозгах. В мозгах и душах! Пока они не поймут, что знамя — это не тряпка, а пушка стоит как какое-нибудь имение и, до коли жив, отдавать их врагу нельзя ни под каким видом, супостата мы не победим. С другими европейскими народами можно достигать цели человеколюбивыми способами, а с русским не так. Если бы я не употреблял строгости, то бы уже давно не владел русским государством и никогда не сделал бы его таковым, каково оно теперь. Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей. Ты меня понимаешь? Или в Европе размягчал?

— Понимаю, государь. Я все понимаю и готов служить, не жалея живота своего, на благо России.

— Вот и ладно, граф, — приобнял он Толстого. — Вот и ладно… А благо России сейчас находится в Турции. Да-да, в Турции, — продолжал Петр I с нажимом. — Пока мы тут возимся со шведами, а без решительного сражения с ними не обойтись, на юге нас за хвост держит Турция. На два фронта мы воевать не сможем. Главное — шведы. Будем готовиться к решительной битве с Карлом. Но Турция должна молчать. Надо сделать так, чтобы султан если не стал нашим союзником, то, уж во всяком случае, не угрожал войной. Поэтому, граф, направляю тебя послом в Стамбул, столицу Османской империи… Не надо, не благодари, — поморщился Петр Алексеевич и отдернул руку, которую хотел поцеловать Толстой. — Я же не на бал тебя отправляю, а в пасть давнего врага. Ничего, придет время возьмемся и за турок! Не я, так мои потомки прорвутся к Черному морю, и порядки там будет диктовать не турецкий полумесяц, а наш Андреевский флаг.

Через несколько дней длиннущий обоз новоиспеченного дипломата двинулся в сторону Стамбула. Путь был долгий, и по дороге Толстой снова и снова перечитывал наказы и наставления Петра I. Один из этих наказов был не столько дипломатического, сколько разведывательного характера, но граф прекрасно понимал, что в Турции ему придется работать в двух ипостасях.

«Необходимо выведывать и описывать тамошние народы, — писал русский царь. — Состояние. Какое там правление. Какие правительственные лица. Какие у них с другими государствами будут поступки в воинских и политических делах. Какие устроения для умножения прибыли или к войне тайные приготовления. Против кого морем или сухим путем. Какие государства больше уважают. Который народ больше любят. Сколько войска, и где держат в готовности, и сколько дается ему из казны. Также каков морской флот и нет ли особенного приготовления на Черном море. Конницу и пехоту после царской войны не обучают ли европейским обычаям. Бомбардиры, пушкари в прежнем ли состоянии или учат вновь. Кто учит».

В середине 1702 года обоз графа Толстого наконец-то добрался до Стамбула. Встретили русское посольство не просто настороженно, а откровенно недоброжелательно. Причина была более чем прозаическая: оказывается, свинью русским подложили запорожские казаки, которые накануне ограбили турецких купцов. Пришлось Толстому раскошеливаться и компенсировать купеческие убытки. И коммерсанты, и двор отнеслись к этому одобрительно: они поняли, что граф Толстой натура широкая, радеет об интересах государства и мелочиться не будет.

Первый визит, который нанес Толстой после вручения верительных грамот, было посещение патриарха Иерусалимского Досифея. Формально Иерусалим находился под владычеством султана, но духовная власть патриарха ничем не ограничивалась и распространялась на все православное население Османской империи. Патриарх и раньше время от времени оказывал дружеские услуги Москве, но сейчас, когда Толстой привез ему грамоту от русского царя, в которой выражалась нижайшая просьба «дабы к тому послу нашему был еси во всяких приключающихся ему делах способник делом и словом, елико возможно, а также патриарху Досифею быть послу Толстому советником и искренним помощником», Досифей сказал, что до конца дней своих по мере сил будет помогать братьям по православной вере.

Для начала они провели совместную акцию по устранению антирусски настроенного министра, который препятствовал встрече Толстого с султаном. Досифей дознался, что мать султана за определенное вознаграждение готова замолвить нужное слово сыну. Петр Андреевич отсчитал дюжину соболей и горностаев, присовокупил к ним алмазное перо на шапку, кушак с отделкой из драгоценных камней и через Досифея передал все это султанше. Это была первая взятка, или, как тогда говорили, «дача», в жизни Толстого. Со временем он станет самым главным взяткодателем России, больше того, граф Толстой будет утверждать, что нет такого человека, которого нельзя было бы склонить к получению «дачи» и таким образом добиться нужного решения. А та, первая «дача» была более чем результативной: строптивого министра казнили.

Большую помощь оказывал Толстому племянник патриарха Спилиот. Это он доставлял секретную переписку, которая шла между Досифеем и Толстым, это он подсказывал, как поступить во время тех или иных переговоров с турецкими властями, это он помог заглянуть в письма французского посла Ферриоля, который убеждал султана начать войну против России. Узнав об этом, Толстой тут же пустил в дело свои главные контраргументы, то есть песцов, соболей и драгоценные камни, которые разошлись по резиденциям министров. Когда султан собрал заседание дивана, чтобы принять коллективное решение о начале войны против России, неожиданно для него победила партия мира: почти все министры начали очень аргументированно убеждать его, что с Россией сейчас связываться не стоит, что армия Петра I одна из лучших в Европе — это доказывают победы русского оружия при Эресфере, Кексгольме и Ямбурге, а также успешный штурм Нарвы, Дерпта и Ивангорода. Ахмед III внял голосу рассудка, послушался своих министров и от развязывания войны отказался.

Граф Толстой торжествовал! Но больше всего он ликовал от того, что Ферриоль, который тоже давал взятки, потратился впустую, а его, графа, песцы и соболя сохранили России мир, а значит, и тысячи жизней.

Но партия войны с поражением не смирилась. Отношения между Россией и Турцией становились все напряженнее, а война со Швецией требовала все новых сил, и отвлекаться на конфликт в Причерноморье не было никакой возможности. Из Москвы последовало указание делать все возможное и невозможное, «дабы Порту до зачинания войны не допустить (також бы и татарам позволения на то не давали), не жалея никаких иждивений, хотя бы превеликие оные были».

И снова Толстому пришлось развязывать свой посольский кошель: по некоторым данным, за несколько дней он потратил полтора миллиона талеров — астрономическую по тем временам сумму, но войне начаться не дал. А вот весной 1709 года война чуть было не началась, и причиной мог стать, как это ни странно, сам Петр I. Дело в том, что он решил съездить в Азов. В Турции это восприняли как желание царя самолично возглавить находящиеся там войска и напасть на турецкий флот. С великим трудом Толстой пробился к Великому визирю, а потом и к султану и убедил их в том, что «русский царь прибыл в Азов ни для чего иного, разве ради гуляния, ибо царское величество имеет нрав такой, что в одном месте всегда быть не позволит».

А в июне того же года грянула Полтавская битва! Шведы были разбиты наголову Они потеряли 9 тысяч человек убитыми, более 18 тысяч сдались в плен, и это при том, что потери русских составили около полутора тысяч человек. Карл XII вместе с предателем Мазепой бежали на территорию Османской империи. Преследовать их Петр I не стал: побежденный враг для него уже не был врагом, а всего лишь частным лицом без армии.

В Стамбуле всполошились! Это тут же отметил Толстой и отправил канцлеру Головкину срочную депешу. «Не изволь удивляться, что я прежде, когда король шведский был в великой силе, доносил о миролюбии Порты, а теперь, когда шведы разбиты, сомневаюсь. Турки не верят, чтоб Его Величество не начал войны, когда будет от других войн свободен».

А потом случилась беда. То ли у Толстого закончились песцы и соболя, то ли кто-то его информаторам заплатил больше, но в ноябре 1710 года Турция объявила войну России. Толстой об этом узнал с опозданием и не успел ни известить царя, ни сбежать из города. Как тогда было принято, его немедленно арестовали, бросили в ветхую колымагу и под улюлюканье толпы отвезли в тюрьму Едикуле. Дом и имущество, само собой, разграбили, а людей из свиты посла заперли в сарае.

В тюрьме графу Толстому пришлось не сладко. «Меня привезли в Семибашенную фортецию, — писал он несколько позже, — посадили прежде под башню в глубокую земляную темницу, зело мрачную и смрадную». А потом его начали таскать на допросы. Требовали от него лишь одного: назвать имена тех приближенных к султану людей, которым он давал взятки. Толстой только посмеивался и говорил, что всех просто не упомнить. Стали угрожать пытками. Но Толстой, перекрестясь, ронял, что он, мол, человек старый, свое пожил, сладкого и горького попил, пора и перед Богом предстать, так что если его, православного христианина, иноверцы забьют насмерть, на тот свет он попадет как мученик за веру.

Туркам были нужны имена агентов Толстого, а не православный мученик, поэтому пытать его не стали, но от внешнего мира изолировали напрочь. Сотрудников его посольства к этому времени освободили, но глаз с них не спускали и навещать графа не разрешали. И все же Петр Андреевич турецких тюремщиков переиграл. В те годы молдавский господарь Кантемир имел в Стамбуле своего посла, который тайно присягнул на верность русскому царю. Его-то Толстой и попросил пригласить в тюрьму, дабы известить о чисто дипломатических нюансах в отношениях России и Молдавии. Посла в тюрьму пустили, а передать с ним записку на волю было делом техники. Больше того, оказалось, что молдавский посол в курсе военных планов Турции: он рассказывал об этом Толстому, тот составлял по этому поводу зашифрованные послания, молдаванин выносил их на волю и передавал доверенному лицу графа, который отправлял их в Петербург.

Такого еще не было ни в истории разведки, ни в истории дипломатии! Два года провел Толстой в турецкой тюрьме, и все это время Петр I регулярно получал от него послания о турецких планах. Когда наконец был подписан русско-турецкий мирный договор, Толстого отпустили на волю. Петр I встретил его как родного и вручил редчайшую по тем временам награду: свой собственный портрет, украшенный бесчисленным количеством бриллиантов.

А несколько позже самодержец всероссийский доверил Толстому такую тайну и дал такое щекотливое поручение, что многие историки до сих пор ломают голову над тем, хвалить графа за блестяще выполненное задание или хаять. Ведь скажись он тогда больным и откажись от поездки в Вену, история послепетровской России была бы совсем другой: не восседали бы на троне бабы, не бесчинствовали бы их любовники-фавориты, не пресекся бы род Романовых и, как знать, не дожили бы мы и до февраля, а потом и октября 1917-го.

Все дело в том, что Петр I и его сын Алексей терпеть не могли друг друга. Детство Алексея прошло в покоях его матери Евдокии Лопухиной — женщины безыскусной, набожной, не признающей нового стиля жизни, насаждаемого ее мужем. Царевич рос приверженцем старинной московской жизни, ненавидел «еретиков-иноземцев», порицал реформы и, что совершенно противоестественно, люто ненавидел отца. Когда мальчику исполнилось девять лет и у отца нашлось наконец время, чтобы как следует с ним поговорить, Петр I с ужасом обнаружил, что его наследник ничего, кроме молитв, не знает, читает и пишет с трудом и, конечно же, понятия не имеет о географии, истории или фортификации.

«И этому дурню оставлять престол?! — схватился за голову Петр Алексеевич. — Да он же все мои дела загубит! Ну нет, этому не бывать. Я из тебя, мамкин сынок, человека сделаю!»

В тот же день он приставил к сыну ученого немца барона Гюйсена с наказом учить Алексея Петровича иностранным языкам, истории, географии, фортификации, навигации, верховой езде и непременно танцам. Царевичу все это было до глубины души противно, от уроков он под разными предлогами отлынивал, предпочитая беседы с попами и чернецами. Отец все понял: отрока надо было оторвать от нянек, мамок, попов и монахов и погрузить в другую среду. В 1709 году Петр I отправил сына за границу. Отец наказывал учиться, однако что в Дрездене, что в других городах Алексей от учебы увиливал, откровенно валял дурака и бражничал.

А тут еще пришел приказ жениться. Отец отписал, что невесту ему подобрали знатную, принцессу Шарлотту Вольфенбюттельскую, так что будь, сын, счастлив. Какое там счастье?! «Вот навязали мне на шею жену-чертовку, — жаловался он друзьям. — Как к ней не приду, все сердитует, не хочет со мной говорить».

Вернувшись в Петербург, Алексей, если так можно выразиться, сошел с рельсов окончательно. Мачеху, будущую императрицу Екатерину I, он ненавидел так люто, что отказывался с ней общаться. А об отце говорил совершенно непотребно: «Не токмо дела воинские, и прочие отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела». При этом во время встреч с отцом Алексей так пугался, что начинал заикаться и не мог говорить. А когда Петр I поинтересовался успехами сына в черчении и назначил ему что-то вроде экзамена, Алексей прострелил себе руку. Калекой он не стал, но точку в отношениях с отцом поставил жирную!

С горечью великой, а может, и со слезами Петр Алексеевич засел за письмо к сыну. Оно вошло в историю под названием «Объявление сыну моему». Напомнив Алексею о том, сколько он с ним возился, пытаясь наставить на путь истинный и сделать достойным продолжателем своих великих дел, Петр I пишет, что, как оказалось, все это даром и толку, судя по всему, из него не получится. «А потому, — пишет Петр I, — видя, что ничем не могу склонить тебя к добру, избрал я за благо написать сей последний тестамент (завещание), в котором извещаю, что ежели не исправишься и не возьмешься за ум, наследства я тебя лишу и удалю, яко уд гангренный. И не мни себе, что один ты у меня сын и что сие пишу тебе в устрастку. Воистину, богом клянусь, исполню! Ибо я за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то как же могу тебя непотребного пожалеть? Лучше будь чужой добрый, нежели свой непотребный».

Размышлял наследник недолго. Получив это письмо, он тут же написал ответное, в котором заявил, что отказывается от престола. Но Петр Алексеевич предложил одно из двух: либо остаться наследником, либо постричься в монахи. Петр I был горяч, но отходчив, поэтому, дав сыну полгода на размышление, уехал за границу.

Антипатия Алексея была так велика, что, наплевав на престол, на реформы и на всю Россию, прихватив девицу Ефросинью, он бежал в Вену. Узнав об этом побеге, Петр I пришел в неистовство! Он потребовал выдачи Алексея, он угрожал войной, но австрийский император пропустил эти угрозы мимо ушей. И тогда Петр Алексеевич вспомнил о хитромудром графе Толстом. Пригласив его к себе и дав неограниченные полномочия, царь поручил ему любой ценой заманить наследника в пределы России и доставить в Петербург. При этом ни один волос не должен упасть с его головы: Петр I был убежден, что без помощников и посредников тут не обошлось и что в Петербурге осталось немало сторонников Алексея, а это значит, противников новой России.

— Если он назовет имена и искренне раскается, я этого недоумка прощу, — сказал в заключение Петр I. — Все-таки родная кровь, с порчинкой, но своя.

— Расстараюсь, Петр Алексеевич, — поклонился Толстой. — Но понадобятся средства. Без «дачи» в этом деле не обойтись.

— Это — само собой. Сколько надо, столько и бери, казна не оскудеет. Но ты все-таки напирай на то, что Алексей — законный наследник российского престола и Вене будет выгодно со временем иметь на нашем троне человека, который симпатизирует Австрии и в случае опасности бежит в ее пределы.

— Именно так я собираюсь действовать, — снова поклонился Толстой. — А если эти слова подкрепить хорошей «дачей», то они будут не только услышаны, но и поняты.

Так оно и случилось… Одних придворных австрийцев он подкупил, других убедил, но, самое главное, уговорил Алексея и его девицу добровольно сесть в карету и отправиться в Петербург. Дальнейшее — хорошо известно. 3 февраля 1718 года в присутствии членов Сената и Синода Алексей Петрович подписал отречение от престола. Отец обещал ему полное прощение, если тот чистосердечно во всем признается и назовет лиц, по совету которых и при помощи которых он бежал. Царевич не стал таиться и назвал имена нескольких вельмож. Их тут же схватили, вздернули на дыбу — и те признались, что существовал заговор, во главе которого стоял Алексей. И царевич, и его сторонники ждали того часа, когда он взойдет на трон: тогда они уничтожат всех любимцев Петра I, столицу вернут в Москву, всех иностранцев выгонят вон. А наиболее нетерпеливые хотели, не дожидаясь кончины Петра I, уже сейчас поднять против него войска и свергнуть с трона. Самой ярой сторонницей этого варианта была мать царевича Евдокия Лопухина.

Услышав все это, Петр I рассвирепел! Он приказал казнить всех, кто так или иначе был замешан в заговоре. Бывшую жену сослал в Новую Ладогу, а сыну объявил, что свое прощение берет обратно, так как прежний «пардон не в пардон», и предал его как государственного преступника суду. Дело царевича Алексея рассматривали и Синод, и Сенат. Не секрет, что в Петропавловской крепости его пытали. В конце концов Верховный суд, в состав которого входило 127 человек, вынес Алексею смертный приговор, который гласил, что «царевич утаил бунтовый умысел свой против отца и государя своего и надежду и желание отца и государя своего скорой кончины». Но публичной казни Алексей не дождался. Он умер за сутки до приведения приговора в исполнение. Почему он умер, осталось тайной за семью печатями. Одни считают, что царевич не выдержал пыток, другие уверены, что его отравили, третьи — что его просто задушили.

А что же наш герой? Как сложилась дальнейшая судьба главного взяткодателя империи Петра Андреевича Толстого? Его судьба сложилась печально. Свою первую ошибку он совершил вдень кончины императора 28 января 1725 года. Как известно, император не успел оставить завещание, а право на престол имели и его жена Екатерина, и дочери старшего брата Ивана, и сын осужденного к смертной казни Алексея малолетний Петр Алексеевич. Когда собрались Сенат и Синод, споры о престолонаследии разгорелись неслыханные! Князь Голицын предложил объявить государем Петра Алексеевича, единственного наследника по мужской линии. А граф Толстой, возражая ему, заявил, что только Екатерина имеет неоспоримое право на престол как по своим добродетелям, так и по желанию самого Петра Великого, который, вне всяких сомнений, корону хотел передать ей — именно с этой целью он короновал ее императрицей, а дочерей от нее — цесаревнами.

В тот день победил Толстой: два года и три месяца на троне восседала Екатерина I. Но для Толстого это была пиррова победа: умирая, своим преемником Екатерина назначила Петра Алексеевича. Так, взойдя на престол, одиннадцатилетний мальчик стал императором Всероссийским Петром II. Конечно же, нашлись доброхоты, которые рассказали юному правителю о роли Толстого в трагической судьбе его отца, о том, что после смерти деда граф был против воцарения Петра Алексеевича на российском престоле.

Император был хоть и юн, но характером пошел в деда. Его решение было кратким и категоричным: Толстого сослать в Соловецкий монастырь. Так 82-летний старец, в недавнем прошлом богач и главный «дачник» империи, оказался в холодном, каменном каземате, и все его имущество состояло из двух полусгнивших халатов и старого, ветхого одеяла. Но старик он был крепкий и еще два года не сдавался, цепляясь за жизнь и надеясь, что в Петербурге вспомнят о его заслугах. Не вспомнили… И хотя внук Петра Великого пережил опального графа всего на один год и умер в 14-летнем возрасте, за три года правления дров наломал немало. Не вспомнили о Толстом и женщины, которые одна за другой восседали на российском престоле.

ПУБЛИЧНАЯ КАЗНЬ ЦАРСКОГО ЛЮБИМЦА

Кто сейчас не знает гениально сформулированной поэтом истины, выраженной всего одной строкой: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!» Но тогда, в XVI веке, этих слов еще не знали, а не менее мудрой пословице «Подальше от царей — головушка целей!» особого значения не придавали и делали все возможное и невозможное, чтобы добиться благорасположения царя. Добился его и первый руководитель созданного в 1549 году Посольского приказа — сперва подьячий, а потом дьяк Иван Михайлович Висковатый.

По свидетельству современников, Иван Грозный любил его, «как самого себя», доверял ему самые тайные и самые секретные дела. Висковатый ведал перепиской царя и Боярской думы с иностранными послами, решал вопросы, связанные с представлением царю вновь прибывающих в Москву дипломатов, занимался формированием российских посольств за границей. А какой он создал архив! Раньше рукописные своды и государственные бумаги московских и удельных князей валялись где придется, а Висковатый собрал их воедино, дополнив «ларцы текущей документации» важнейшими посланиями от королей, ханов и беков. Послы иностранных держав, которым довелось с ним общаться, единодушно считали Висковатого «ничему не учившимся московитом, подобного которому не было равных в то время в Москве».

Чего стоит хотя бы дипломатический поединок Висковатого с английским посланником Ричардом Ченслором. Англичане во что бы то ни стало хотели получить так называемую льготную грамоту, которая давала неограниченные привилегии в торговле. Этого же хотели датчане, шведы и французы. Висковатый организовал то, что теперь называется утечкой информации, и до Ченслора дошел слух, что его конкуренты за льготную грамоту готовы заплатить аналогичными льготами для русских купцов. На самом деле ничего подобного и в помине не было. Но Ченслор хорошо помнил, что в свое время Висковатый намекал на то, что государь может пойти навстречу англичанам лишь в том случае, если англичане пойдут навстречу русским.

Льготная грамота английским предпринимателям, купцам и коммерсантам нужна была позарез. О том, чтобы она досталась шведам, а тем более французам, не могло быть и речи: за такое головотяпство можно угодить и в Тауэр — это Ченслор понимал прекрасно. И вот как-то утром, повздыхав и покряхтев, он отправился к Висковатому и заявил, что Англия согласна предоставить русским купцам те же льготы, какие Россия предоставит англичанам. На том и ударили по рукам! Правда, в последний момент Висковатый выполнил еще одно тайное задание царя. В те годы Россия испытывала хронический недостаток в квалифицированных медиках, художниках, ремесленниках и рудознатцах, своих просто не было, а неприязненно настроенные соседи собственных мастеров в Россию не выпускали. И тогда Висковатый, разыграв спектакль о широте русской души, сказал, что раз уж в стране будут беспошлинно торговать английские купцы, то пусть, была не была, так же свободно в Россию приезжают английские медики, ремесленники и рудознатцы.

А помогать им в этом будет Осип Непея, которого государь повелел направить русским послом в Лондоне. Ченслор согласился и с этим…

Мудрым политиком и дальновидным дипломатом проявил себя Иван Михайлович и во время Ливонской войны, которая с переменным успехом шла двадцать пять лет. В те годы Россия активно рвалась к Балтийскому морю, а Швеция, Польша, Ливония и Дания ее туда не пускали. В самый ответственный момент, когда русские войска заняли несколько прибалтийских крепостей, но вряд ли могли их удержать, Висковатый нанес неожиданный удар по блоку четырех держав: он помчался в Данию и заключил с ней союзный договор, потом — в Швецию, откуда привез перемирие на двадцать лет.

Пока Висковатый мотался по дальнему зарубежью, в Москве, видимо, не без молчаливого согласия царя стала поднимать голову партия политических противников руководителя Посольского приказа во главе с Алексеем Адашевым, который имел чин окольничего и пользовался особым доверием царя. Все помнили, что сказал ему Иван Грозный при пожаловании этого высокого чина. «Алексей, — молвил тогда во всеуслышание царь, — взял я тебя из нищих и из самых молодых людей. Слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей ради помощи душе моей. Хотя твоего желания и нет на это, но я тебя пожелал, и не одного тебя, но и других таких же, кто б печаль мою утолил и на людей, врученных мне Богом, призрел. Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных, и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия».

Так вот Адашев и его сторонники были не «западниками», а, если так можно выразиться, «южанами», иначе говоря, они считали, что Балтика России ни к чему и пробиваться надо к теплому Черному морю, объявив войну крымскому хану и турецкому султану. Придворная знать была на стороне Висковатого, служилое дворянство поддерживало Адашева. Разрешить этот спор мог только царь, но он вмешиваться не торопился.

Кто знает, чем бы все это закончилось, если бы Висковатый не ввязался в чисто теоретический церковный диспут. Дело в том, что один из религиозных мыслителей того времени Матвей Башкин стал отрицать божественное происхождение Христа. В своей неслыханной ереси он пошел еще дальше, утверждая, что все церковные книги, за исключением Нового Завета, не что иное, как баснословие. Самое странное, Иван Грозный не отправил Башкина на плаху, а разрешил провести открытый диспут, в котором бы мог высказаться не только сам Матвей, но и его противники. Самым ярым противником был Висковатый. В диспуте он победил, но Ивану Грозному это почему-то не понравилось.

По воле царя Ивана Михайловича на три года отлучили от церкви. В первый год ему предписывалось стоять около храма и просить православных помолиться за него, грешного. Во второй — разрешалось входить в церковь, но только для прослушивания Священного Писания. На третьем году можно было не только входить в церковь, но и молиться, при этом ни с кем не общаясь и ни с кем не разговаривая.

Отдел в Посольском приказе Ивана Михайловича, само собой, отстранили и должности лишили. Но в покое Иван Грозный его не оставил. Задним числом Висковатого обвинили в попытке заговора с целью сдать Новгород и Псков полякам, а заодно в изменнических сношениях с турецким султаном и крымским ханом, дабы отдать им Астрахань и Казань.

25 июля 1570 года опричники привели на Болотную площадь, которую еще называли Поганой лужей, около ста едва держащихся на ногах дьяков, подьячих и других сановников, приговоренных царем к смерти. Первым в списке был Иван Михайлович Висковатый, человек, которого, как все знали, Иван Грозный любил, как самого себя, и потому надеялись, что в последний момент царь его помилует. Висковатому предложили публично признать себя виновным в преступном заговоре, покаяться и просить о помиловании. Но Иван Михайлович отрицательно покачал головой и крикнул на всю заполненную опричниками площадь: «Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим царем!»

Тогда палачи разожгли огромный костер, повесили над ним чан с водой и соорудили распятие. Иван Грозный махнул рукой, и кнутобойцы приступили к делу. Сперва они Висковатого зверски, до живого мяса, выпороли. Потом распяли на кресте из бревен. А затем, еще живого, расчленили на куски и бросили в кипящую воду.

Царь такой казнью остался доволен. Что ни говори, а бульон из строптивого вельможи — хороший урок потенциальным заговорщикам и всякого рода врагам престола. Но… по прошествии тринадцати лет, когда Ивана Грозного стали мучить ночные кошмары и не давала покоя нежданно пробудившаяся совесть, царь прислал в Троице-Сергиев монастырь 223 рубля и на 23 рубля свечей на помин души Висковатого.

Не миновала чаша царской немилости и идейного противника Висковатого — Алексея Адашева. Сперва Иван Грозный передоверил ему всю дипломатию, потом отправил в ссылку, а через несколько месяцев приказал арестовать и посадить под стражу. В сыром, холодном каземате то ли от болезни, то ли от пыток Адашев умер.

Так, буквально за несколько лет, Иван Грозный уничтожил умнейших людей России — создателей и первых руководителей Посольского приказа. 

ШЕСТЬ ВЫСТРЕЛОВ В ВАРШАВЕ

Шли годы… Трещали троны, гремели революции, менялись режимы, а профессия дипломата как была, так и осталась смертельно опасной. То, о чем я расскажу, произошло в Варшаве 7 июня 1927 года. Полпред Советского Союза в Польше Петр Лазаревич Войков поспешно собрался и отправился на Главный вокзал: ему надо было встретить поезд из Берлина, в котором возвращались на родину сотрудники советской миссии в Лондоне. Дело в том, что незадолго до этого Англия разорвала дипломатические отношения с СССР — и мир оказался на грани войны. К счастью, сотрудников посольства не арестовали, а просто выслали в Москву, разумеется, в обмен на англичан, работавших в столице СССР.

До прибытия поезда оставалось минут десять, и Петр Лазаревич решил прогуляться по перрону.

«До чего же странные фортели выкидывает судьба, — думал он, усмехаясь и разглядывая так называемую чистую публику. — Мог ли я, простой керченский парнишка, представить себе лет двадцать назад, что буду фланировать по варшавскому перрону и раскланиваться со спесивыми польскими шляхтичами? Да ни за что на свете! Моряком я себя представить мог, учителем или чиновником — тоже, но полпредом, а проще говоря, послом самой большой в мире державы… Вот что может революция!

Не будь Октября, гнил бы я в каком-нибудь провинциальном департаменте или ставил двойки переросткам-лоботрясам».

О том, как его «за увлечение политикой» вышвырнули из гимназии и выпускные экзамены пришлось сдавать экстерном, Петр Лазаревич вспоминать не любил, как не любил вспоминать сложнейшие «игры» с полицией, когда ему чудом, по чужому паспорту, удалось бежать за границу.

А вот тем, что стал профессиональным революционером, окончил университет и работал бок о бок с Плехановым, Лениным и Луначарским, Петр Лазаревич гордился. Но больше всего он гордился тем, что в одиночку покорил Монблан, и вспоминал об этом с удовольствием. Еще бы не гордиться, если в честь этого восхождения в городе Шамони был дан пушечный выстрел!

Дело прошлое, но в самых дальних тайниках души зудело воспоминание, которое Петр Лазаревич всеми силами старался изгнать. Он старался, а оно… оно не исчезало и всплывало в самое неподходящее время. Вот и сейчас ни с того ни с сего перед ним возник образ… самодержца всероссийского Николая II. Чуть позже появилась и его супруга Александра Федоровна. «Ну что я мог тогда сделать? Чем мог помочь? — горестно думал он. — Я простой солдат революции и всего лишь выполнял приказ. А к расстрелу я никакого отношения не имею, хотя и был членом Уральского совета, который принимал решение о проведении этой акции».

Да, многое тогда перепуталось и произошло не так, как было задумано. Ведь после перевода царской семьи из Тобольска в Екатеринбург предполагалось провести открытый судебный процесс, который бы решил дальнейшую судьбу гражданина Романова. И пока бывший царь и его окружение жили в доме особого назначения, заботу о них возложили на областного комиссара снабжений Петра Войкова. Время было голодное, поэтому первое, что сделал Войков, наполнил всем необходимым продовольственную кладовку. Во время ревизии этой кладовки он столкнулся нос к носу с бывшим императором. Узнать его было довольно трудно, но все же можно: от былой надменности и неброской франтоватости не осталось и следа. Вежливо поздоровавшись, Николай II обратился к Войкову с просьбой, которая его сильно удивила.

— Может ли господин представитель Уральского совета объяснить причины отказа в моей просьбе о разрешении вместе с дочерью пилить дрова во дворе? В Тобольске я пилил кругляк вместе со своей дочерью Марией. Препятствий со стороны новых властей не было. Что случилось теперь, я позволю себе спросить?

— В Екатеринбурге другие условия, — ответил Войков. — Строгий режим, установленный для заключенных, не предусматривает выполнения ими работ ради личного удовольствия.

— Позвольте, но я не вижу оснований в отказе! Опасения новых властей напрасны. Я не собираюсь бежать из-под стражи.

— Это было бы невозможно! — твердо заявил Войков. — Здесь охрана из рабочих и крестьян.

В этот миг сзади подошла Александра Федоровна, взяла своего мужа под руку и, уводя его в другую комнату, бросила по-французски:

— Уйдем, Никки! Эти варвары ничего не понимают. «Варвар» Войков прекрасно знал французский, поэтому так

же по-французски поставил бывшую царицу на место:

— Но-но, мадам! Попрошу без оскорблений.

Что было дальше, хорошо известно: в ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николай II, его семья и все приближенные были зверски убиты. Конечно же, Войков был в курсе дел, но, к счастью, к этой кровавой акции непосредственного отношения не имел: в то время он получил сверхсекретное и архиважное задание вывезти из осажденного Екатеринбурга все запасы золота, валюты и других ценностей.

Но то, что он был членом Уральского совета, принявшего решение о расстреле царской семьи, было хорошо известно, и ярлык «убийца» надолго прилип к Петру Лазаревичу Войкову. Даже когда он стал работать в Наркомате иностранных дел и его решили назначить полпредом в Польше, агреман ему выдали далеко не сразу. В Варшаве потребовали разъяснений по поводу участия или неучастия Войкова в расстреле царской семьи, и лишь получив официальные уверения наркома Чичерина в том, что Войков «как человек невоенный не имел отношения к приговору над бывшим царем», агреман новому полпреду выдали.

Петр Лазаревич, конечно же, знал, что бежавшие из Советской России монархисты поклялись перебить не только всех членов Уральского совета, но и вообще всех, кто так или иначе был связан с этой изуверской акцией. То, что он на прицеле, Войков почувствовал сразу же после того, как поезд, в котором он ехал в Варшаву, пересек границу: огромный булыжник вдребезги разбил окно и влетел в его купе. Когда он рассказал об этом в польском МИДе, его недвусмысленно предупредили, что монархистов в Варшаве много и по отношению к большевикам они настроены весьма и весьма воинственно.

А в 1926-м, когда в Польше была установлена диктатура маршала Пилсудского, эти настроения стали еще более откровенными. Войков встречался с Пилсудским, пытался склонить его к заключению взаимовыгодного договора о ненападении, но маршал элегантно отшутился: «Я с Советской Россией уже воевал, причем победно, но теперь — нет. Теперь не хочу. Пока что хватит». Но никакого договора подписывать не стал.

И вот теперь, через год после последней встречи с маршалом, полпред Войков прогуливался по перрону Главного вокзала, прекрасно понимая, что уж если Англия пошла на разрыв дипломатических отношений с СССР, то от Польши, которая всегда следовала в фарватере британской политики, ждать можно чего угодно. Но сейчас его задача более локальна: встретить высланных из Лондона соотечественников, по возможности их ободрить и проводить — до границы тут всего ничего.

Вот, наконец, показался поезд и, мягко затормозив, остановился. Из вагона вышел временный поверенный в Великобритании Розенгольц, они обнялись, расцеловались и пошли в буфет, чтобы выпить кофе по-варшавски. Болтая о том о сем, они вернулись на перрон и двинулись к вагону. И вдруг раздался выстрел! Петр Лазаревич замер… Потом покачнулся и оглянулся. В этот миг к нему почти вплотную подбежал какой-то человек и начал палить в упор! Петр Лазаревич рухнул наземь. Еще падая, он сумел выхватить из кармана револьвер, дважды выстрелил в террориста, но не попал.

До госпиталя Войкова довезли живым. Кровь из шести огнестрельных ран так и хлестала, но Петр Лазаревич дождался первого секретаря постпредства, сказал, чтобы тот забрал из окровавленного пиджака ключи и документы, и, только убедившись, что секретарь все понял, удовлетворенно кивнул и тихо прошептал:

— Хочу уснуть.

Это были его последние слова… Через четыре дня вся Москва хоронила видного советского дипломата, погибшего на своем боевом посту. Убийца, а им оказался 19-летний Борис Коверда, был схвачен прямо на перроне в тот момент, когда пытался перезарядить револьвер. Поняв, что отстреливаться бессмысленно и сбежать не удастся, он швырнул револьвер к ногам полицейских и картинно поднял руки вверх.

А буквально через неделю был суд, на котором Коверда сказал, что возненавидел большевиков еще в те годы, когда учился в Самарском реальном училище и насмотрелся на зверства распоясавшейся краснопузой толпы.

— Я даже видел, — воскликнул он, — как красногвардейцы сожгли в топке паровоза машиниста, который отказался их везти, потому что паровоз был неисправен. Когда нашей семье удалось перебраться в Вильно, я поклялся отдать свою жизнь за дело освобождения России от большевизма.

— Убивая дипломатов в Варшаве? — едко уточнил прокурор.

— Нет, я хотел уехать в Россию. Хотел добраться до их логова, до Москвы, и там приступить к терактам. Чтобы получить разрешение на въезд в Совдепию, я пришел в их представительство в Варшаве, но они мне отказали. И тогда я решил убивать их здесь!

— Вы Войкова знали? — спросил судья. — Где-нибудь с ним встречались?

— Нет, Войкова я не знал и никогда с ним не встречался. Но его лицо мне было знакомо: его портреты довольно часто печатали в газетах.

— А как вы узнали, что он будет на вокзале?

— Опять же из газет. Там писали, что через Варшаву пройдет поезд с советскими дипломатами, высланными из Лондона. Ну а то, что их придет встречать Войков, догадаться было нетрудно.

— Но почему в качестве жертвы вы выбрали Войкова? Чем он вам насолил? Не тем же, что не дал разрешение на въезд в Россию?

— Думаю, что о моей просьбе он даже не знал. И убил я его не как посланника, а как члена международной банды большевиков — именно так я называю их Коминтерн.

— Значит, лично против него вы ничего не имели?

— Нет, не имел… Я признаю, что убил Войкова, но виновным себя не признаю. Я убил Войкова за все то, что большевики совершили в России.

Приговор суда был краток и суров: «Жителя города Вильно Бориса Коверду приговорить к бессрочным каторжным работам и возмещению судебных издержек».

А Петр Лазаревич Войков и после своей трагической гибели продолжал работать на дело мира. Как ни старались англичане разжечь польско-советский конфликт, ничего у них не вышло: многочисленные демонстрации протеста — как в Лондоне, так и в Варшаве, — осуждающие злодейское убийство советского дипломата, надолго отвратили взоры распоясавшихся вояк от границ молодой республики Советов.

Похоронили Войкова у Кремлевской стены радом с его старым другом, наставником и учителем, первым советским послом Вацлавом Воровским. И вот ведь судьба! Шесть выстрелов в Варшаве — и нет Войкова, а за четыре года до этого шесть выстрелов в Лозанне — и не стало Воровского. Послом Вацлав Боровский стал в декабре 1917-го, а до этого учился на физмате Московского университета, потом перешел в МВТУ, откуда его вышибли «за увлечение политикой» и тут же отправили в ссылку.

Тюрем и ссылок в жизни будущего посла было много, но в конце концов он бежал за границу и учебу закончил в Мюнхене. Потом — дружба с Лениным и Плехановым, знакомство с Гапоном, работа в «Искре» и даже в «Одесском обозрении», где его знали как Фавна, а потом и Кентавра. Революция застала Воровского в Стокгольме. Он рвался в Петроград, а ему велели оставаться в Швеции и даже прислали нечто вроде верительной грамоты, которая по-новомодному называлась «полномочие».

Этот документ настолько любопытен, что стоит привести его хотя бы частично.

«Именем Российской Республики.

Гражданин Вячеслав Вячеславович (одному богу ведомо, почему новоиспеченные вожди исказили и имя, и отчество Воровского) Боровский назначается Полномочным дипломатическим агентом Народного Комиссариата по иностранным делам… Всякое уклонение от требований В.В. Воровского будет приравнено к тяжкому государственному преступлению, за которое виновный понесет кару как лично, так и путем конфискации его имущества, находящегося в России».

Так Боровский стал представлять интересы Советской России в Швеции, Дании и Норвегии. Будучи первым советским послом, он заключил первое же торговое соглашение: Петроград поставил в Стокгольм тысячу тонн льна и тысячу тонн пеньки в обмен на пилы, косы, плуги и зубья для борон. Он же предъявил и первую ноту протеста: когда шведы задержали в порту нашего дипкурьера и потребовали вскрыть пакеты с диппочтой, Боровский накатал такую ноту, что курьера тут же освободили и почту оставили в покое.

А потом ему пришлось иметь дело с так называемой «Лигой убийц», которую возглавлял бывший царский полковник Хаджи-Лаше. Члены этой лиги кричали на всех углах, что Боровский хранит в здании постпредства огромное количество золота, драгоценных камней, корону царя, скипетр и даже его горностаевую мантию. Для монархистов все это является святыней, поэтому они были намерены организовать налет на постпредство, захватить эти святыни силой, а всех красных дипломатов перебить, благо смертные приговоры им уже вынесены. Боровский кинулся в полицию, в МИД, но там заявили, что ни о какой «Лиге убийц» знать ничего не знают. И лишь после того, как трое сотрудников постпредства все же были убиты, полиция произвела аресты среди членов «Лиги убийц».