Тайны русской дипломатии

Первыми тревогу забили западногерманские союзники США: они сообщили в ЦРУ, что количество советских судов, идущих на Кубу, увеличилось в десять раз. Неужели кубинцам понадобилось так много сеялок, тракторов и комбайнов? Американцы на эту информацию не обратили никакого внимания. Не обратили они внимания и на письма, в которых кубинцы сообщали своим родственникам, бежавшим в США, о каких-то здоровенных ящиках, выгружаемых по ночам с прибывающих советских судов. И лишь 14 октября, после того как разведывательный самолет У-2 сделал фотосъемку стартовых площадок, американцы схватились за голову: не было никаких сомнений, что на Кубе стоят советские ракеты, способные нести ядерные боеголовки.

Доложили президенту Кеннеди, который тут же создал «кризисную группу», в которую вошли и «голуби», и «ястребы». Представители Пентагона выступали за немедленную бомбардировку Кубы, причем если понадобится, то и атомными бомбами. К счастью, в окружении Кеннеди были и не столь горячие головы, которые склонили президента к разрешению возникшей проблемы методами дипломатии, переговоров и поисков компромиссов. Но с кем вести переговоры, если даже советский посол в США Анатолий Добрынин ничего не знал о переброске наших ракет на Кубу. Он прямо так и пишет:

«Москва умышленно, в целях сохранения тайны, не только не информировала меня о таком драматическом развитии событий, как поставка ядерных ракет на Кубу, но и фактически сделала своего посла невольным орудием обмана, поскольку я упорно повторял американским собеседникам, что на Кубе находится только оборонительное оружие. А ведь в моих верительных грамотах, врученных президенту Кеннеди, правительство СССР призывало его верить всему, что будет говорить посол от имени правительства… Несколько позже я узнал о том, что в Белом доме даже обсуждался вопрос о том, не потребовать ли моего отзыва с поста посла в Вашингтоне за то, что я сознательно вводил в заблуждение правительство США».

Еще большее удивление вызывает другой, не поддающийся объяснению факт. 18 октября состоялась встреча президента Кеннеди с министром иностранных дел Советского Союза Громыко. Они говорили о чем угодно, но только не о советских ракетах, стоящих на Кубе и нацеленных на США. Кеннеди по каким-то причинам этот вопрос обходил, хотя, как несколько позже выяснилось, снимки стартовых площадок лежали на его столе, а Громыко, раз у него не спрашивали, разговор на эту щекотливую тему тоже не начинал.

Но почему Кеннеди промолчал? Почему не потребовал немедленных объяснений? Одни считают, что он еще не сделал окончательного выбора, с кем он — с «ястребами» или «голубями», то есть бомбить Кубу или попытаться договориться. Другие, ссылаясь на мнение Хрущева, считавшего Кеннеди «слабаком, не способным на решительные контрдействия», уверяли, что дело именно в этом, в мягкотелости и нерешительности президента.

Как бы то ни было, Кеннеди и Громыко расстались, так и не затронув ракетно-ядерную тему. А Добрынин в своих воспоминаниях уверяет, что даже в аэропорту Нью-Йорка, где он провожал Громыко, всесильный министр не сказал ему ни слова о ракетах.

«Как только в полдень улетел самолет Громыко, — пишет далее Добрынин, — ко мне подошел сотрудник американской миссии при ООН и передал просьбу госсекретаря Раска посетить его в Госдепартаменте в тот же день в шесть часов вечера. Мне стало ясно, что речь идет о чем-то серьезном, ибо Раек никогда не настаивал так категорично на определенном часе наших встреч. Я срочно вылетел в Вашингтон и в назначенное время был у Раска.

Госсекретарь сказал, что у него есть поручение президента передать через меня личное послание президента США Хрущеву по кубинскому вопросу, а также вручить для сведения текст обращения президента к американскому народу, с которым он намерен выступить в семь часов вечера по радио и телевидению».

Выступление Кеннеди повергло весь мир в шок! Он не только потребовал немедленного вывода всех ракет, но и объявил военную блокаду Кубы. В море вышли эсминцы и крейсеры, в небо поднялись эскадрильи бомбардировщиков и перехватчиков, у побережья сосредотачивались батальоны морской пехоты. В полную боевую готовность, включая готовность к ядерной войне, было приведено Стратегическое воздушное командование.

А по коридорам советского посольства носились возбужденные сотрудники. Совещание следовало за совещанием. Было введено круглосуточное дежурство. Чтобы отслеживать обстановку в стране, резидентура разведслужб подняла на ноги всю свою агентуру. Членам семей велели лишний раз не выходить на улицу. На всякий случай начали уничтожать наиболее ценные документы. Все понимали, что обстановка без всяких преувеличений предвоенная, и готовились к самому худшему.

На следующий день пришло ответное послание Хрущева — и оно подлило масла в огонь. Хрущев категорически отвергал право США устанавливать контроль над судоходством в международных водах, обвинял Америку в недопустимом вмешательстве во внутренние дела Кубы, ее праве на оборону от агрессора и выражал туманную надежду на здравый смысл и «во избежание катастрофических последствий для всего мира» на отмену всех мер, объявленных США. Министр обороны Макнамара тут же заявил, что американцы не остановятся перед потоплением советских судов, если они откажутся подчиниться требованиям их военных кораблей.

И надо же так случиться, что буквально на следующий день представилась возможность проверить серьезность заявления Макнамары. К этому времени американцы уже остановили и проверили одно идущее на Кубу судно, но оно шло под канадским флагом и было всего лишь зафрахтовано нашим пароходством. Ничего, кроме сельскохозяйственных машин, на борту не было, и его отпустили. Но одно дело канадский капитан, и совсем другое — русский. Наши парни, хоть руководство их и просило не лезть на рожон, дико возмутились. «Это что же такое? — негодовали они. — Какие-то вшивые янки будут шастать по нашим трюмам и каютам и рыться в рундуках?! Да никогда этому не бывать! Да мы лучше на рее повесимся, нежели позволим ступить на палубу хоть одному американцу!»

И русские капитаны пошли на прорыв! Цедя сквозь сжатые зубы бессмертного «Варяга» и не обращая внимания на нацеленные жерла орудий, они рванули прямо на американские эсминцы. «А-а, на таран — так на таран! — кричали они. — Пощады никто не жела-а-ет!» Этого американцы никак не ожидали и… расступились. Но за один танкер американцы все же зацепились, и сделали они это, скорее всего, потому, что буквально изо всего привыкли делать шоу. Целый день вся Америка не отрывалась от телевизоров, глядя, как к установленной американской декларацией о блокаде Кубы черте приближается советский танкер. На требования повернуть он только качнул носом и попер на американцев. Те — врассыпную! Но самолеты не отстают… Вот до условной черты осталось три мили… две… одна. Пора открывать огонь! Но танкер-то может быть не с оружием, а с горючим, и тогда так полыхнет, что загорятся эсминцы, а на них горячо любимые американские парни. Уфф! Всеобщий вздох облегчения пронесся по Америке: американские парни решили не рисковать и пропустили русских парней к этой чертовой Кубе.

Но если события в Карибском море стали предметом захватывающего шоу, продолжавшегося всего один день, — и об этом узнал весь мир, то в это же время произошло куда более интересное и драматичное чрезвычайное происшествие, о котором знали единицы, но из которого можно было сделать многосерийный фильм. Дело в том, что в разгар Карибского кризиса, а точнее, в ночь на 23 октября 1962 года, в Москве был арестован сотрудник Главного разведывательного управления и одновременно американский шпион Олег Пеньковский.

Несколько позже американский ученый Гартхофф, сам не один год работавший в ЦРУ, рассказал, что роль детонатора третьей мировой войны мог сыграть именно Пеньковский. Дело в том, что связь со своими хозяевами он поддерживал только через тайники, но так как и англичане, и американцы им очень дорожили, то на случай чрезвычайных обстоятельств дали ему два условных неречевых сигнала, которые он должен был передать по телефону. Один из таких сигналов означал: «Меня пришли арестовывать», а другой: «Грядет война», что значило, что СССР вот-вот нанесет ядерный удар. Так вот когда за ним пришли, Пеньковский передал не первый, а второй сигнал!

Когда этот сигнал дошел до Лэнгли, там запаниковали: во-первых, в ЦРУ всегда верили своему самому ценному и самому информированному агенту, и во-вторых, ситуация у берегов Америки без всякого преувеличения была предвоенной. К счастью, нашлись сотрудники среднего звена, которые, взяв на себя колоссальную ответственность, руководству доложили лишь об аресте Пеньковского, но не о переданном им сигнале. Как считает Гартхофф, дойди слова Пеньковского до генералов, они тут же объявили бы состояние наивысшей степени готовности к началу военных действий, включая применение ядерного оружия. А дальше все зависело бы от нервов дежурных офицеров: у кого-то они могли сдать, потом поворот ключа, нажатие на кнопку — и все, конец света. Как уверяет Гартхофф, не исключено, что именно к этому стремился Пеньковский. «Когда ему пришел конец, — пишет бывший сотрудник ЦРУ, — он, очевидно, решил сыграть роль Самсона, обрушив храм, под развалинами которого погибли бы и все остальные».

Но вернемся в Вашингтон, тем более что начиная с 23 октября солистами в этом рискованном спектакле стали дипломаты. Добрынин вспоминает, что поздно вечером к нему пришел Роберт Кеннеди. Он был сильно возбужден и сразу заявил, что явился по своей личной инициативе, чтобы сообщить, что его брат Джон чувствует себя обманутым, что, поверив всему, что ему говорила и писала Москва, он поставил на карту свою политическую судьбу, публично заявив, что поставки на Кубу носят чисто оборонительный характер, в то время как там появились ракеты, поражающие почти всю территорию США. Само собой разумеется, что нанесен серьезный ущерб и личным отношениям между президентом и советским премьером, а ведь от этих отношений зависит очень и очень многое.

Это была первая и далеко не последняя встреча Добрынина с Робертом Кеннеди, которые проходили, как правило, поздно ночью либо в доме посла, либо в министерстве юстиции США, куда Добрынин приходил через особый подъезд. Тогда же начался обмен письмами между Кеннеди и Хрущевым: и тот и другой вели себя довольно воинственно, не желая сдавать своих позиций.

Тем временем в Гаване готовились к бомбежкам и отражению американской агрессии. Посол Алексеев каждый день встречался с Фиделем и рассказывал ему о переписке между Кеннеди и Хрущевым. Фидель был спокоен. Он знал, что американцы запаниковали, что они срочно приводят в порядок противоатомные убежища, что население сметает с прилавков продукты, что радио и телевидение хоть и призывают уничтожить советские ракеты, но при этом замечают, что бомбить Кубу едва ли надо.

Так было до 27 октября, названного американцами «черной субботой». Вот как рассказывает о событиях того дня Добрынин:

«Поздно вечером меня пригласил к себе Роберт Кеннеди. В его кабинете был большой беспорядок. На диване валялся скомканный плед, видимо, хозяин кабинета здесь же урывками спал. Важный разговор состоялся наедине. Кубинский кризис, начал он, продолжает быстро углубляться. Только что получено сообщение, что сбит американский самолет, осуществлявший наблюдательный полет над Кубой. Военные требуют от президента отдать приказ отвечать огнем на огонь… Но если начать ответный огонь, пойдет цепная реакция, которую будет очень трудно остановить. Что касается ракетных баз, то правительство США полно решимости избавиться от них — вплоть до их бомбардировки. Но тогда погибнут советские люди, и СССР ответит нам тем же. Начнется самая настоящая война, в которой погибнут миллионы американцев и русских. Мы хотим избежать этого во что бы то ни стало».

Потом был длительный разговор, в ходе которого выяснилось, что в обмен на вывод ракет правительство США готово снять блокаду Кубы и дать заверения, что никакого вторжения на остров не будет. Когда же Добрынин упомянул об американских ракетах в Турции, то Роберт сказал, что его брат не видит непреодолимых трудностей в решении этого вопроса. Единственная проблема — гласность. Если взяться за это дело без шума и треска, то в течение четырех-пяти месяцев эти базы в Турции можно свернуть. А чтобы никто не пронюхал о контактах с советским послом и на случай оперативной связи, Роберт Кеннеди дал Добрынину номер своего прямого телефона в Белом доме.

На том и расстались… Но если учесть, что в посольстве ничего не знали о сбитом самолете, пришлось связываться с Гаваной. А там произошло следующее. Средь бела дня в небе появился американский разведывательный самолет У-2. Он шел на высоте 22 тысяч метров, и зенитным орудиям его было не достать. Но на Кубе уже стояли советские ракеты класса «земля — воздух». Командовал этим дивизионом советский офицер, который знал о приказе Фиделя сбивать все военные самолеты, появляющиеся в воздушном пространстве Кубы, поэтому он без тени сомнения отдал приказ об уничтожении воздушной цели. Самолет был сбит первой же ракетой. Его пилот Андерсон погиб.

Потом было немало разговоров о том, что кнопку пускового устройства нажимал сам Фидель, однако это чистой воды газетная «утка» — Фидель в это время находился совсем в другом месте.

Как оказалось, 22 октября американцы решили прощупать надежность советской системы ПВО не только на Кубе, но и… на Чукотке. Там тоже в воздушное пространство, но теперь уже не маленькой Кубы, а Советского Союза, вторгся самолет-шпион У-2 и тоже был сбит первой же ракетой.

Видимо, в эти дни и президент Кеннеди, и Хрущев поняли, что в обмене «любезностями» зашли слишком далеко, и вняли голосу разума: 28 октября по московскому радио прозвучало послание Хрущева президенту Кеннеди, в котором он соглашался убрать ракеты в обмен на гарантии США не только не нападать на Кубу, но и удерживать от этого своих союзников. Как свидетельствует посол Алексеев, это решение было принято без согласования с Фиделем, что его сильно обидело и надолго испортило советско-кубинские отношения.

А потом был хорошо известный визит Микояна — сперва в Вашингтон, а потом и в Гавану, который, по сути дела, подвел окончательный итог Карибскому кризису. Мир уцелел, мир устоял, ядерная война не разразилась — это было главным итогом «хождения по лезвию бритвы», как сказал в одном из интервью Хрущев.

Дипломаты извлекли из этой поучительной истории времен холодной войны свой, чисто профессиональный, урок: никогда нельзя ставить партнера по переговорам в безвыходное положение. Всегда и всюду нужно оставлять возможность для поиска компромиссных решений, не забывая о том, что ни одно из этих решений не должно унижать партнера и даже самое безрадостное не должно вести к потере лица.

РУССКИЙ С КИТАЙЦЕМ БРАТЬЯ НАВЕК

Именно так пели в Москве и Пекине лет пятьдесят назад… Пели, пели, а потом начали стрелять. Первые выстрелы прозвучали 2 марта 1969 года на острове Даманский. Вот что тогда произошло…

Под прикрытием темноты около 300 китайских солдат, нарушив государственную границу, перешли через протоку реки Уссури и заняли боевые позиции на Даманском. Они были одеты в белые маскхалаты и залегли в засаду. Ранним утром еще 30 китайцев пошли к Даманскому в открытую. Навстречу им вышло шестеро советских пограничников во главе со старшими лейтенантами Стрельниковым и Буйневичем.

В соответствии с существовавшим тогда приказом офицеры были безоружны, а солдаты шли с не примкнутыми к автоматам рожками — это делалось для того, чтобы избежать случайного, несанкционированного выстрела. А шли наши ребята лишь для того, чтобы заявить протест по поводу очередного нарушения границы — так было уже не один раз.

Не успел Стрельников сказать и слова, как загремели выстрелы! Китайцы били в упор. Стрельников и Буйневич были убиты первыми. Пока наши солдаты заряжали автоматы, по ним ударили из засады. Командование уцелевшими принял младший сержант Бабанский. В его распоряжении, вместе с подошедшими на помощь, было всего десять человек, но зато с ручным пулеметом, — и они приняли бой. Потом к месту сражения прибыла группа пограничников во главе с командиром соседней заставы Бубениным. Он зашел на бронетранспортере с тыла и открыл шквальный огонь. Но китайцы перегруппировались и подбили бронетранспортер. Раненый Бубенин успел выскочить из горящей машины и продолжал руководить боем.

Когда китайцы отступили, оказалось, что наши потеряли 32 человека убитыми и 14 ранеными. В группе Стрельникова погибли все, кроме одного солдата: китайцы добивали его штыком, но он прошел в миллиметре от сердца. Многие другие тоже были добиты штыками или выстрелами в упор. А у нескольких ребят лица изуродовали до неузнаваемости.

Само собой разумеется, о случившемся тут же сообщило ТАСС, а Советское правительство направило в Пекин ноту протеста, в которой, в частности, предупреждало, что «оставляет за собой право принять решительные меры для пресечения провокаций на советско-китайской границе».

Китайцы это предупреждение проигнорировали и 15 марта снова ринулись на Даманский. На этот раз бой был более серьезным, с применением танков и артиллерии. Семь часов сдерживали пограничники натиск регулярных частей китайской армии. Во время этих боев наши потеряли 16 человек, в том числе полковника Леонова, только после этого было принято решение о применении более мощного оружия. К Даманскому подтянули дивизион установок «Град» (практически это усовершенствованные легендарные «катюши») и так долбанули по острову, а заодно и По противоположному берегу, что там не осталось ничего живого. После этого китайцы угомонились и на Даманский больше не лезли.

Но провокации на этом не закончились. Пронюхав о том, что разрешение на открытие огня пограничники получают не откуда-нибудь, а непосредственно из Москвы, да еще от руководства ЦК КПСС, а на это уходит много времени, китайцы решили воспользоваться этой люфтпаузой и попробовали прощупать нашу границу на Памире, в районе под названием Жаланашколь. 15 августа 1969 года они перешли границу и заняли так называемый спорный участок. Они думали, что, пока русские будут запрашивать разрешение Москвы на контратаку, их солдаты успеют закрепиться и как следует окопаться.

Не тут-то было! Командир стоявшего неподалеку полка, не запрашивая никаких указаний и разрешений, такого врезал дрозда обнаглевшим от безнаказанности китайцам, что те драпали чуть ли не до самого Пекина, оставив на поле боя десятки трупов и множество оружия.

После этого стрелять китайцы перестали, ограничившись воплями через громкоговорители и всякого рода мелкими пакостями. Это — на границе. А в Пекине готовились к большой бойне: живой силы в Китае было предостаточно, да и атомная бомба имелась в наличии. На стенах домов висели плакаты с недвусмысленной надписью: «СССР — наш враг!» Любимый вождь Мао Цзэдун открыто заявил, что «русские являются еще более опасными врагами, чем американцы». А в расклеенных повсюду дацзыбао опьяненные яростью хунвейбины писали: «Довольно! Довольно! Довольно! В наших сердцах клокочет вся старая и новая ненависть! Мы не забудем о ней ни через сто, ни через тысячу, ни через десять тысяч лет. Мы обязательно отомстим. Когда настанет это время, мы сдерем с вас шкуру, вытянем из вас жилы, сожжем ваши трупы и прах развеем по ветру!»

И вот в этой обстановке, впервые после вызванного культурной революцией перерыва, на землю Китая ступили советские дипломаты. Задача у них была очень и очень непростая: во-первых, урегулировать пограничные споры и, во-вторых, не дать разразиться широкомасштабной войне. Инициатива переговоров исходила от Москвы, и первым этот шаг сделал отнюдь не генсек Брежнев, а глава правительства Косыгин.

Сразу же после окончания боев на Даманском Алексей Николаевич вызвал одного из сотрудников, который хорошо владел китайским, и попросил позвонить по «горячей линии» в Пекин. Он сказал, что хотел бы поговорить с главой правительства Чжоу Эньлаем. Какой-то дежурный клерк, который еще несколько лет назад сомлел бы от счастья, что беседует с такой высокопоставленной особой, бесцеремонно процедил в трубку, что «с советскими ревизионистами нам разговаривать не о чем». Косыгин все понял и попросил позвонить еще раз, подчеркнув, что он хотел бы поговорить не с рядовым сотрудником, а с человеком, который полномочен принимать решения на государственном уровне, то есть с главой правительства Чжоу Эньлаем. Ответ зарвавшегося клерка был еще более жестким и наглым.

Так сорвалась первая попытка Москвы вступить в переговоры с Пекином. К счастью, Косыгин был не из тех, кто при неудаче опускает руки и думает не о деле, а об ущемленном самолюбии. Раз не удалось связаться с Чжоу Эньлаем напрямую, надо искать обходные пути — таков был его наказ дипломатам. И они эти пути нашли! 11 октября 1969-го в пекинском аэропорту состоялась встреча Косыгина и Чжоу Эньлая. Она была очень сложной и, не боюсь этого слова, жесткой, но главы правительств договорились о главном — о поездке советской делегации в Пекин, где в ходе переговоров должны быть решены все спорные вопросы.

Буквально через несколько дней, а точнее 19 октября, советская делегация во главе с первым заместителем министра иностранных дел Василием Кузнецовым прибыла в Пекин. В качестве эксперта в составе делегации был Юрий Галенович, который рассказывал, что обстановка в китайской столице была не просто напряженной, а откровенно враждебной. Больше того, китайцы в пограничном конфликте считали себя победителями и, видимо, поэтому переговоры начали в откровенно ультимативной форме. Но наши эту эйфорию потихоньку свели на нет, начали выдвигать свои требования и в конце концов довели дело до того, что в печати было опубликовано «Соглашение о временных мерах по сохранению статус-кво на границе». Очень важно, что в одном из главных пунктов стороны были единодушны. В «Соглашении» на этот раз не кровью, а черным по белому было записано: «Обе стороны соглашаются избегать вооруженных конфликтов. Обе стороны обязуются, что все вооруженные силы каждой из них, включая ядерные вооруженные силы, не будут нападать на другую сторону и не будут открывать огонь по другой стороне».

И еще. Подписывая это соглашение, Москва и Пекин договорились, что все спорные вопросы отныне будут разрешаться «путем консультаций через дипломатические каналы».

Что касается Даманского, то в соответствии с последующими договоренностями он стал китайским. Кстати говоря, мало кто знает, что еще летом 1964-го шли активные переговоры о спорных участках советско-китайской границы и, если бы не резкое обострение отношений и личное вмешательство Мао Цзэдуна, Даманский уже тогда был бы китайским.

Бог с ним, в конце концов, с Даманским. Главное, что пролитая там (да простят меня живые и мертвые за такое выражение) малая кровь не дала пролиться рекам большой крови, не дала разразиться ядерной войне. Ну а то, что все спорные вопросы между Россией и КНР разрешаются «путем консультаций через дипломатические каналы», мы видим, если так можно выразиться, воочию. И конечно же, ни у кого нет сомнений, что русский с китайцем снова братья навек.

СОЛДАТЫ ДИПЛОМАТИЧЕСКОГО ФРОНТА

ЖЕРТВЕННАЯ КРОВЬ ПОЭТА

Во все времена дипломаты были самой желанной и самой легкой добычей для всякого рода разведок, контрразведок, а также королей, шахов, султанов и президентов. И это не случайно. Ведь дипломаты являются носителями самых серьезных государственных тайн и секретов, они заранее знают, что замышляет тот или иной король или президент, именно они приезжают в резиденции глав государств с горькими сообщениями о начале войны, они же подают первые весточки о том, что пора бы замириться.

И при всем при том, находясь на территории того или иного государства, дипломаты совершенно беззащитны: им запрещено носить оружие, иметь телохранителей, не говоря уже о том, что редко какое посольство располагает своей собственной охраной. А всякие там соглашения и договоры, на основании которых государство места пребывания должно выделять для охраны посольств полицейских, карабинеров или жандармов, — это не более чем бумажный щит и картонный меч. При желании ворваться в посольство и арестовать или даже убить находящихся там дипломатов проще простого. История этот грустный вывод подтверждает чуть ли не на каждом шагу по своей ухабистой дороге.

Еще в XVIII веке, как только Турция и Россия где-нибудь на Дунае или в Крыму начинали военные действия, русские послы тут же оказывались в Семибашенном замке, где содержали самых опасных преступников. Первым проложил туда дорогу доверенный представитель Петра I граф Толстой — он побывал в замке дважды и чудом уцелел. Чуть более полувека спустя путь Толстого повторил А.М. Обресков. Он был куда дальновиднее, предусмотрительнее и, если хотите, пронырливее: даже находясь в тюрьме, оставался в курсе всех планов султана и ухитрялся передавать эти сведения не просто на волю, а прямо в Петербург. То же самое делал и наш посол Я.И. Булгаков: томясь в Семибашенном замке, он умудрился раздобыть план турецких военных операций и переслал его в Россию.

Еще более дерзко и рискованно действовал российский посол в Париже И.М. Симолин. В годы Великой французской революции он был в самой гуще событий и даже, рискуя жизнью, стал очевидцем штурма Бастилии. Это зрелище так его потрясло, что он тут же отправил в Петербург непривьино взволнованную депешу: «Революция во Франции свершилась. Это восстание сопровождалось убийствами, вызывающими содрогание. Жестокость и зверство французского народа проявились во всех этих событиях в тех же чертах, как в Варфоломеевскую ночь, о которой мы до сих пор с ужасом читаем».

А чуть позже он ввязался в куда более рискованную историю, связанную с попыткой освобождения и бегства Людовика XVI из страны. Российский посол пошел на то, что выдал королю паспорт на имя… вдовы полковника царской службы баронессы Корф. Несколько застав «баронесса» проскочила нормально, но в Варение ее опознали и вернули в Париж. Над Симолиным нависла нешуточная угроза расправы! Это прекрасно понимали в Петербурге и посоветовали под благовидным предлогом покинуть Париж.

Первая кровь посла пролилась в январе 1829 года… За два года до этого началась Русско-персидская война, закончившаяся освобождением Еревана и присоединением к России Ереванского и Нахичеванского ханств. Переговоры о заключении мира шли в Туркманчае. Окончательный проект Туркманчайского договора составил и отредактировал Александр Грибоедов, которого вся Россия почитала как автора знаменитой комедии «Горе от ума», но почти не знала как талантливейшего дипломата. Грибоедов одним из первых понял, что успехи на полях сражений — это, конечно, прекрасно, но главное, — не захваченные знамена противника, а… деньги. «Деньги — это также род оружия, — писал Грибоедов, — без которого нельзя вести войну. Требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам на долгое время».

Именно поэтому он настаивал на том, чтобы Персия выплатила России контрибуцию в размере 20 миллионов рублей серебром. И персам пришлось на это согласиться! Вернувшись в Петербург, Грибоедов был обласкан и щедро награжден императором. «Государю угодно меня пожаловать 4 тысячами червонцев, Анною с бриллиантами и чином статского советника», — не без гордости писал в одном из писем Грибоедов.

Но как раз в это время Россия затеяла очередную войну с Турцией. В Петербурге опасались, как бы турки не заключили союз с персами и не ударили по южным границам вместе. Чтобы предотвратить этот альянс, Грибоедова срочно направляют в Персию. Инструкция, которую ему дал министр иностранных дел граф Нессельроде и утвердил лично Николай I, была довольно пространной и недвусмысленно откровенной.

«Непременной целью Вашей работы в Персии, — говорилось в инструкции, — является упрочение мирных отношений между нашими странами, соблюдение нейтралитета Персии в русско-турецких делах, а также развитие взаимовыгодной торговли. При этом нельзя забывать о покровительстве подданным Персии, которые оказывали услуги российскому войску во время русско-персидской войны, в сборе статистических и политических сведений о Персии, ее истории, географии, о состоянии ее экономики, торговли и взаимоотношениях с соседями. Особое внимание следует обратить выяснению состояния древних и современных караванных путей, идущих от Каспийского моря в Индию и сопредельные с нею страны.

Но более всего МИД встречает надобности в сведениях, почерпнутых из верных источников, об отношении Персии к туркоманам (туркменам) и хивинцам, о степени ее приязни к оным и влияния могущества ее на сии кочевые племена, а с другой стороны, о случаях к опасению, к взаимным враждебным действиям их и о способах Персии к отражению их набегов».

Читая эту инструкцию, невольно возникает вопрос: «Так в каком же качестве отправляли Грибоедова в Персию — дипломата или разведчика?» Укреплять мирные отношения и развивать взаимовыгодную торговлю — это задача дипломата. Но собирать сведения о дорогах, состоянии экономики и взаимоотношениях с соседями, да еще почерпнутыми из верных источников, — это обязанность разведчика. Значит, Грибоедов работал в двух ипостасях? Значит, он был не только послом Российский империи, но и резидентом российский разведки? Увы, но это так.

Подтверждением служит довольно обширный раздел инструкции, посвященный так называемым «чрезвычайным расходам». «Для успешного выполнения всего, что Вам предначертано, необходимы связи в том крае, где Вы будете иметь постоянное пребывание, и содействие людей усердных. Самые вельможи и даже сыновья шахские нуждаются иногда в незначительном вспоможении наличными деньгами, от которых внезапно восстанавливается их вес и зависит нередко их спасение. Такая услуга с Вашей стороны, вовремя оказанная, может приобрести Вам благодарность лиц полезных и сделать их искренними, следовательно, решения по сему предмету предоставляются Вашему благоразумию.

Впрочем, многие местные обстоятельства в Персии нам в совершенной полноте неизвестны, а потому я ограничиваюсь выше изложенными наставлениями, по Высочайшему повелению предначертанными Вам в руководство. Но при сем долгом поставляю сообщить Вам, что Его Императорское Величество в том приятном удостоверении, что Вы при всяких случаях и во всех действиях постоянно будете иметь в виду честь, пользу и славу России».

Прибыв в Тегеран, Грибоедов быстро разобрался в довольно тревожной ситуации, суть которой была в том, что поддерживаемый англичанами шах намеревался разорвать Туркманчайский мирный договор и выступить на стороне Турции, а наследник престола Аббас-Мирза придерживался ориентации на Россию.

А тут еще подошел срок выплаты контрибуции! Шах расставаться с деньгами не хотел. Грибоедов настаивал. И тогда с русским послом решили разобраться по-восточному, то есть чужими руками, обставив дело так, что шах и его окружение к планируемой акции не имеют никакого отношения.

Формально не имели к этому отношения и англичане, но их участие в разжигании антирусских настроений и подталкивании к нападению на русское посольство не вызывает никаких сомнений. Ведь если исходить из того, кто больше всего выигрывал от обострения русско-персидских отношений и даже вполне возможной войны — а именно к этому по замыслу заговорщиков должен был привести разгром русского посольства, — то это были англичане. В те годы Россия активно искала пути продвижения на юг, а Англия — на север от жемчужины британской короны Индии. Каждый шаг России на юг Англия считала угрозой для Индии, поэтому не только везде и всюду разоблачала «агрессивный курс России», но и делала все возможное и невозможное, чтобы стравить с Россией Персию и Турцию.

Безвозмездные кредиты, поставка современных вооружений, командирование военных советников — это давным-давно стало нормой. И вот когда англичане, а также шах и его окружение посчитали, что время «Ч» настало, перед исполнителями провокационной акции зажгли зеленый свет. Повод подвернулся как нельзя кстати: из гарема Аллаяр-хана, который был зятем шаха, сбежали две женщины и укрылись в русском посольстве. Вскоре к ним присоединился и любимый евнух самого шаха. Мирза Якуб, которого юношей увезли из Еревана, а потом оскопили и посвятили в ислам, стал одним из самых доверенных лиц шаха: кроме чисто гаремных дел, он ведал всеми финансами. И женщины, и Мирза Якуб хотели вернуться в родной Ереван, который теперь принадлежал России, и просили у Грибоедова помощи и содействия.

В принципе, защита пленных и оказание им помощи в возвращении на родину входили в круг полномочий Грибоедова, поэтому, уведомив персидскую сторону, он разрешил беглецам до отъезда находиться в здании посольства. Это взбесило фанатично настроенных мусульман! Мирза Якуб был провозглашен отступником от веры, а русский посол — его покровителем и защитником. Шах и его зять умело подогревали эти настроения: вскоре на базарах и в мечетях стали раздаваться призывы к разгрому русского посольства. 30 января 1829 года фанатически настроенная толпа ворвалась на территорию посольства и не только перебила всех, кто там находился, но и, надругавшись над трупами, буквально их растерзала. Грибоедова опознали лишь по скрюченному пальцу, следствию полученного на дуэли ранения. В живых остался только секретарь миссии Иван Мальцов.

Вот что он написал несколько позже в своем отчете: «С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие. Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать наших людей.

Около 15 человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силою были изрублены шашками, но в это время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским: все находившиеся там были убиты низверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни».

Как и было задумано в том самом, чисто восточном сценарии, шах тут же объявил о полной непричастности к этим трагическим событиям и даже попытался обвинить самого Грибоедова, спровоцировавшего праведный гнев истово верующих мусульман. Заодно он попытал счастья в реализации своей главной задумки — не платить оговоренную Туркманчайским договором контрибуцию. Но… не вышло. На турецком фронте русские войска перешли в решительное наступление. Шах, изрядно струсив и опасаясь, как бы они не двинулись на Тегеран, принес Николаю I официальные извинения. Больше того, он отправил в Петербург целую делегацию, которая привезла самую дорогую и почитаемую ценность Персии — легендарный алмаз «Шах». С подачи главного казначея в Тегеране его называли «Ценой крови».

Примечательно, что возглавлять эту делегацию шах поручил своему сыну. Этим персидский властелин хотел сказать, что, мол, доверяюсь вам, Ваше Величество, полностью. Делайте что хотите и с алмазом, и с моим наследником.

Русский император извинения принял, с наследником персидского престола обошелся милостиво, а алмаз велел хранить в подвальном сейфе Зимнего дворца. Несколько позже его перевезли в Оружейную палату Московского Кремля, где он пребывает и поныне.

Надо сказать, что волшебная сила «Шаха» возымела свое действие. Обласкав наследника персидского престола, Николай I сказал: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие». После этого инцидент посчитали исчерпанным, и дипломатические отношения между Россией и Персией были сохранены.

Но личный представитель Николая I генерал-майор Долгоруков, прибывший в Тегеран для улаживания последствий инцидента с разгромом посольства и зверским убийством Грибоедова, возвращаясь в Петербург, написал в качестве наказа остававшимся в Персии дипломатам: «В Азии не так, как в Европе. Здесь каждый день является перемена в мыслях и весьма часто в действиях. Чтобы не дать дурного хода делам и чтобы иногда успеть предупредить какие-либо действия, нужно быть скоро и верно извещену. Успех в деле от сего происходит. Чтобы дойти ж до намечаемой цели, надобно иметь людей, а людей без денег и подарков невозможно приобрести. Я совершенно того мнения, что не должно дозволять больших экстраординарных расходов, но необходимо также назначить сумму, чтобы отыскать одного или двух чиновников персидских, которые бы доставляли верные известия. По приезде же моем я не нашел ни одного человека, который бы хоть немного придерживался к нашей миссии, тогда когда всё валит к англичанам».

Понятно, почему Долгоруков не нашел ни одного человека, «который бы хоть немного придерживался к нашей миссии», — они были вырезаны в дни кровавого антирусского шабаша. Но преемники Грибоедова не сидели без дела и не предавались восточной неге: они действовали в соответствии с инструкций, полученной Александром Сергеевичем, и довольно быстро обросли нужными связями. Недаром на Руси говорят, что после Бога деньги первые. Судя по всему, они первые и после Аллаха. Во всяком случае, больших проблем во взаимоотношениях между Россией и Персией больше не было.

Но трагический инцидент, произошедший 30 января 1829 года, вошел в историю и навсегда остался в памяти россиян. К сожалению, такого рода события в истории российской дипломатии были отнюдь не последними. XIX век — это непрерывная череда восстаний, переворотов, революций, и всюду — то в Греции, то во Франции, то в Испании — дипломаты оказывались на переднем крае этих кровавых событий.

Чтобы шифры и архивы не достались охочим до них бунтовщикам, приходилось их укрывать, перепрятывать, а то и сжигать. Бывало и так, что в смертельной опасности оказывались и сами дипломаты, бывало и так, что они гибли, становясь легкой мишенью для всякого рода «борцов с ненавистным строем».

ГЛАВНЫЙ ВЗЯТКОДАТЕЛЬ ИМПЕРИИ

Но вернемся к истокам, вернемся к тому времени, когда Петр I, прорубив окно в Европу и заложив Санкт-Петербург, обратился к своей давней мечте — пробиться к теплому Черному морю. Азов, который половцы, а потом и турки называли Азак, он уже взял и к Азовскому морю прорвался. Но узкий Керченский пролив контролировали турки, а это значит, что выхода к Черному морю у России не было. Честолюбивые планы Петра Алексеевича еще долго оставались лишь планами: боеспособного флота у России в тех краях еще не было, а без этого соваться в Черное море означало тут же пойти на дно от пушечного огня многочисленных турецких фрегатов.

Поэтому пока что главной задачей было не спровоцировать турок на войну против России. Все силы Петра I отнимала Северная война. А тут еще досаднейшее поражение под Нарвой.

Это случилось в ноябре 1700-го. Петр I рвался к Балтике, но на пути были Нарва и Ивангород. Осадить-то их Петр I осадил, но взять не смог. А когда на выручку осажденным подошел Карл XII и атаковал позиции русских войск, многие офицеры-наемники бежали к шведам. Армия тут же превратилась в толпу, которая повалила через мост у острова Кампергольм. Мост, конечно же, рухнул, и сотни солдат пошли на дно. Всего в том сражении русская армия потеряла около 8 тысяч человек и полторы сотни орудий. Но самым большим позором было то, что шведам пришлось отдать и знамена.

Турки тут же оживились и решили вернуть отвоеванный Петром I Азов. Армии у российского самодержца не было, флота — тоже, поэтому он решил использовать доселе неведомое секретное оружие: он направил послом в Турцию графа Толстого. Вообще-то с Петром Андреевичем у царя были давние счеты: во время Стрелецкого бунта сановник выступил на стороне Милославских и призывал к расправе над Нарышкиными, родственниками матери юного Петра. Придя к власти, Петр I припомнил эту обиду и сослал Толстого в Великий Устюг. Двенадцать лет служил там воеводой граф Толстой. Там бы, наверное, и скончался, если бы не случай…

Занесло как-то в эти богом забытые края Петра I. Встречу ему воевода организовал по высшему разряд: гром пушек, двухметровый осетр, ряженые девки и, что уж совсем поразительно, вся прислуга в камзолах, чулках и париках. Царь-батюшка растаял, облобызал опального воеводу и спросил, чего тот хочет.

— Моряком хочу стать, — потупив взор, ответствовал Толстой.

— Ке-е-м? — аж подпрыгнул захмелевший правитель. — Ты хоть знаешь, что такое бушприт или, скажем, фок-мачта?

— Не знаю, государь, — вздохнул Толстой. — Но усердным учением надеюсь преодолеть сие незнание и через год-другой осмелюсь доложить тебе не только правила соединения шпангоутов с килем, но и как управлять парусом под названием стаксель.

— Ишь ты-ы-ы, — удивился царь. — Слова-то эти откуда знаешь?

— А книжки читаю, — скромно потупился Толстой.

— Какие? — вскинулся царь. — А ну-ка, покажи!

— Вот аглицкие, вот италийские, — протянул Толстой два увесистых тома по науке кораблевождения.

— Так ты что же, и языки знаешь?

— Читать-то читаю, а вот поговорить не с кем, — снова вздохнул Толстой. — В нашей глухомани — ни одного иностранца.

— Лет-то тебе сколько? — опрокинув жбан медовухи, поинтересовался Петр Алексеевич.

— Пятьдесят два, — махнул рукой воевода.

— А не поздно учиться-то? В такие годы готовятся к встрече с Господом Богом.

— Так кто ж его знает, когда она будет, эта встреча? А учиться, государь мой, никогда не поздно.

— В чем-чем, а в этом ты прав… Ладно, быть по сему: отправлю тебя, старого греховодника, в Италию. Постигай морскую науку зело усердно, а по возвращении я сам устрою тебе экзамен. Ты у меня побегаешь и со стакселем, и с кливером, и с фор-бом-брамселем! — хохотнул Петр Алексеевич.

Как это ни странно, но не первой молодости граф оказался прекрасным гардемарином. Пораженные итальянцы только руками разводили, а князь Венеции вручил Толстому специальный аттестат, в котором говорилось, что «предъявитель сего освоил множество морских профессий и по своим личным качествам является мужем смелым, рачительным и способным».

За годы пребывания в Италии Толстой действительно многому научился, и не только в области кораблевождения. Он читал философские трактаты, изучал историю европейских государств, интересовался искусствоведением, постигал правила хорошего тона и, самое главное, обзаводился нужными связями.

По возвращении в Россию Толстой предстал перед императором и сказал, что готов сдать экзамен по управлению самым современным фрегатом.