Мастер охоты на единорога

– Ну, раз ей было нужно в Питер, получается, что так… – кивнула женщина.

– А Илья, случайно, не мог с нею до Питера доехать?

И, видя изумленные лица своих сотрапезников, Александра поспешила объяснить:

– Мало ли, может, захотел город посмотреть… Я это к тому, что он мог знать адрес, по которому она направлялась. Ума не приложу, как ее искать… Так может, ваш сын знает хоть что-то?

– Да перестаньте, Илья не такой баламут, чтобы на ходу передумать и в Питер поехать! – отмахнулась хозяйка. – Да и встречали его в Лодейном Поле! Доехал благополучно. Что вы, если бы он такое выкинул, в первые же сутки, как из дома уехал…

– Я бы ему всыпал горячих, даром что он взрослый… – откликнулся отец, жуя длинную стрелку зеленого лука. Он не сводил взгляда с гостьи, и у той не проходило ощущение, что этот пожилой, битый жизнью, трудолюбивый мужик не верит ни единому ее слову.

– Да и я бы от себя добавила, запомнил бы надолго! – заметила мать, и, глядя на ее крутые плечи и широкую спину, в этом нельзя было усомниться. – Он там сейчас и живет, у родни. Ни разу никуда не выезжал еще…

– Да куда там ехать? – подвел итог отец семейства, поднимаясь из-за стола. – Человек должен встать на свое место, корнями в него врасти, и всю жизнь работать, он для этого рожден. А мотаются, не пойми где, одни дураки и бездельники. Таким и вовсе родиться на свет не стоит, я считаю! Так-то.

И хотя обращался он при этом к жене, а не к Александре, она приняла последние слова на свой счет. Впрочем, они не уязвили ее. Главное было ясно: ночной спутник Натальи, садившийся с нею в поезд на вокзале в Лунинцах, и человек, пришедший с ней к Игорю, – не одно и то же лицо.

«Неизвестный остался неизвестным… – тоскливо подумала она. – И откуда он взялся?! Не в поезде же она его подцепила?! Хотя… Могло быть всякое!»

Художница не видела больше смысла задерживаться в этом доме и простилась с хозяевами, как только окончился обед. Она была благодарна этим людям уже потому, что они не задавали ей лишних вопросов, которые могли бы в прах разбить ее легенду. «Ведь я даже не знаю, как выглядит Наталья! Блондинка она или брюнетка, такая же жгучая, как Марьяна?! Называю себя ее знакомой, а сама понятия не имею о ее внешности. Если бы им вздумалось меня проверить и показать ее фотографию, все бы пропало…»

К счастью, у хозяев не возникло такого намерения. Если они и не вполне верили рассказам столичной гостьи, то все же отвечали на все ее вопросы, и отвечали, по всей вероятности, искренне. На прощанье Лариса Сергеевна даже растрогалась.

– Никто к нам больше не заходит, – пожаловалась она Александре, стоявшей уже перед распахнутой калиткой. – Пока в доме была молодежь, у нас всегда народ толкался. К Илье друзья ходили… Вы, если найдете Наташку, скажите ей, чтобы дурью не маялась! Если там, в Питере, не приживется, пусть прямо к нам едет! В Лунинце ее никто не ждет, мачеха, стерва, дом отхватила, не придерешься, так пусть она не выдумывает, мы ей не чужие…

– Пусть приезжает, – без пафоса, но веско заключил ее супруг.

Простившись с пожилой парой, Александра вновь оказалась на пустынной деревенской улице. Красная калитка закрылась, смолк лай собаки, словно отрезанный стуком железной двери. Женщина прошла по улице до конца, по направлению к станции. Остановилась, огляделась, прислушалась. Где-то далеко визжала бензопила, слышался крик петуха. На соседней улице заревел мотоцикл или мопед – но звук удалялся, а не приближался.

Бледно-синее небо равнодушно смотрело вниз, на пыльную траву обочин, на растрескавшийся асфальт, на домики за заборами.

«Какая глушь… – Александра медленно пошла к станции, смутно рассчитывая поймать там попутку до Лунинца или до самого Пинска. Поезда на этой крошечной станции, как она предполагала, останавливались редко. – Вот это уже настоящая глушь… Тут же ничего нет, ровным счетом ничего… Несколько улиц, десяток переулков. Три тысячи человек… Но сюда дважды за один месяц приезжала Наталья, которая годы носа не казала, с момента похорон Ивана. Первый раз, четырнадцатого – на могилу. А второй раз – проститься окончательно. В ее жизни наступил очень острый период, поворачивалась вся судьба, во всяком случае, так она считала. «Пан или пропал!» Знала ли она, что Игорь женат? Быть может, и знала… Ведь что-то он ей сказал на прощанье, уезжая из Пинска, пятнадцатого марта, отчего-то же она плакала… И все говорят, что толком они не простились, стало быть, имела место ссора. И все же она собирается в Питер, причем говорит, что навсегда. Да, это характер… Могла она пойти на преступление? Вполне… А пропавший единорог? Павел, конечно, пытается выгородить друга, утверждает, что того могли очернить, подставить, повернуть дело так, чтобы он всем казался вором… А все же, как ни крути, он мог украсть гобелен из запасников, да так, что Наталья об этом узнала слишком поздно. Она могла приехать в Питер вовсе не затем, чтобы бороться за любовника с его законной женой, а чтобы вернуть гобелен!»

– Да, но кто с ней был? Кто он, этот человек, и откуда он появился? – вслух проговорила Александра, останавливаясь перед синим зданием станции, слепо смотревшим на нее темными узкими окнами.

Ей повезло: первая же машина, которую она остановила, направлялась в Пинск.

Явившись около двух часов пополудни на квартиру, где они с Татьяной сняли комнаты, Александра узнала от чистенькой, улыбающейся квартирной хозяйки, что подруга ушла на этюды в музей. Ее комната была заперта.

– Сказала, что вернется к обеду, – сообщила молодая женщина. – Кстати, если желаете, вы можете обедать и у меня, за дополнительную плату. Недорого…

Александра отклонила это предложение, признавшись, что уже пообедала, в необычно ранний час.

– Еще вы обещали сказать, задержитесь ли дольше трех дней, – напомнила хозяйка, улыбавшаяся уже не так приветливо. – Потому что, если нет, я должна искать других жильцов.

– Завтра вечером мы освободим комнаты, – пообещала Александра, чем окончательно погасила улыбку на лице этой ласковой, аккуратной женщины.

Войдя в комнату, художница бросила в угол сумку и, подойдя к балконной двери, распахнула ее. Выйдя на балкон, она облокотилась о перила, глядя вниз и ничего перед собой не видя. Ее опять слегка лихорадило, она ощущала слабость. Хотелось лечь в постель и одновременно – двигаться, действовать, что-то предпринимать.

«Но что предпринять?! – в сотый раз спрашивала себя художница. – Да и потом, имею ли я право что-то делать самостоятельно, когда здесь идет речь уже не о паре старых гобеленов, а о человеческих жизнях? Как я могла ожидать, что эта охота на единорога примет такой зловещий характер? Игорь был убит, для меня это не составляет тайны. Его убила либо Наталья, либо ее спутник. Этот проклятый спутник, которого никто не видел, который взялся, неизвестно откуда… И пропал вместе с девушкой, неизвестно куда! «Как в трясину канула», – сказала Мирослава… Ох, боюсь, долго бы этой женщине пришлось ждать платы за квартиру, если бы я не появилась. Кажется мне, Наталья пропала надолго, если не навсегда!»

Все нити были оборваны. Девушка и ее спутник растворились в Петербурге, в городе, бесследно проглатывающем людей, стирающем следы, в городе, где немыслимо было искать две безликие тени. «Искать самостоятельно, без полиции… Но Павел категорически против полиции. Он дрожит за своих единорогов, понятно, что судьба незнакомой девушки ему безразлична. Пусть он пытается придать своим словам иной, гуманный, смысл, твердит, что мы повредим Наталье, связав ее со смертью Игоря… Боится он не за нее. Боится он только за свои драгоценные гобелены!»

И сейчас, с неприязнью думая о Павле, вспоминая вчерашний разговор по телефону, Александра вдруг поняла, что ее саму участь гобеленов волнует куда меньше, чем судьба пропавшей девушки. Она с трудом вызвала в памяти описание гобеленов, услышанное от Павла. «Фон – синий, затканный цветами и травами, «мильфлер». Растительность по преимуществу розовая и красная. Один единорог – упавший, со стрелой в боку. Другой – бегущий, с головой, повернутой назад, на преследователей. Гербы-печати с королевскими лилиями». Художница повторяла эти приметы вновь и вновь, ей казалось, она уже совершенно ясно видит эти ковры, недостающие гобелены из знаменитой серии. Поистине, бесценные, если только они окажутся подлинниками и будут иметь хоть какое-то отношение к гобеленам музея Клуатр. Гобелены, на которых можно сделать себе мировое имя, чья цена могла быть заоблачно высокой.

«Если бы я увидела их, я бы сразу поняла, подлинник это, или более поздняя реплика, или вообще «произведение на тему». Я уверена, что поняла бы сразу. Нет нужды, что я никогда не занималась такими вещами прицельно. Конкретно гобеленами той эпохи в мире занимается всего десяток человек, их имена всем известны. Это ничего не значит – я не новичок в своем деле, я сразу бы все поняла!»

Что-то мучило ее в этой мысли, смущало. Александре казалось, что она чего-то боится, не решается додумать до конца, чтобы не напороться на некое острое и неприятное откровение.

«Я бы сразу все поняла, опираясь на свой опыт… Я уже пятнадцатый год перепродаю антиквариат и уже двадцать лет реставрирую картины. И пусть гобелены попадали в мои руки не так часто, и я могу спутать горизонтальную основу с вертикальной, и не сразу определить, добавлены ли в шерстяные нити также и шелковые… Но то, что передо мной подлинные ковры конца пятнадцатого века, изготовленные по макету французского художника в одной из брюссельских мастерских, – это я пойму сразу! Это поймет и менее опытный человек!»

Внезапно Александра с такой силой сжала железные перила, что ощутила боль. Кровь прихлынула к щекам, ей стало трудно дышать. То, чего она упорно старалась не замечать, даже не обдумывать, вдруг явилось перед ней во всей неприглядной наготе.

«Даже я поняла бы все! С первого взгляда определила бы уникальную ценность гобеленов! Для этого нужно разбираться совсем, совсем немного… Чтобы ничего не понять, нужно быть уж совсем далеким от искусства человеком, редкостно бесчувственным, для которого все едино, Венецианов, или картина с Арбата – и то, и другое живопись ведь, маслом, на холсте и в рамке! Даже я поняла бы все, с первого взгляда… А заведующая пинского музея почему-то не поняла, с ее-то большим опытом работы, с возможностью как следует разглядеть эти гобелены. И сотрудники, которые получили образование ничуть не хуже моего, а может, и лучше – и они ничего не поняли!»

Мысль, которая сперва воспламенила ее кровь, теперь леденила сердце. Александра стояла, сжав перила, остановившимся взглядом сверля улицу у себя под ногами. Она не видела ни прохожих, ни медленно едущей поливальной машины, повернувшей из-за угла, ни луж, мгновенно образовавшихся на мостовой и на тротуаре. Машина старалась напрасно – ясное с утра небо постепенно затягивали идущие с северо-запада темные тучи. Вдалеке уже слабо погромыхивало. Теплый неподвижный воздух становился все более тяжелым, его словно насыщало электричество. Она ничего не видела, не замечала.

«Почему?! Почему они не поняли, с какой огромной ценностью имеют дело, за столько-то лет?! Сколько гобелены могли находиться в музее? Уж не год, я думаю? Павел говорит, они были проданы перед самой войной или во время войны. Дело происходило где-то в Сибири. Непостижимыми путями гобелены попали обратно в Беларусь, примерно в те места, откуда семья Павла их некогда вывезла. Это как раз не так удивительно, я знаю немало историй, когда вещи не покидали мест своего обитания, несмотря на то, что их перепродавали не по разу, и увозили даже в другие страны, на другие континенты. Вещи, люди, места, где они сосуществовали – все это связано невидимыми нитями, которые не увидеть ни в один микроскоп… Нитями прочными, как железо, да к тому же намагниченными. Отбросьте маленький железный предмет далеко от большого магнита, к которому он был прилеплен. Предмет медленно, а потом все быстрее поползет обратно и окажется на прежнем месте. Я знаю коллекционера, который недавно купил в антикварной лавочке, в Брисбене, в Австралии, картину передвижника, которую у него украли в Екатеринбурге, в середине восьмидесятых. Так бывает с некоторыми вещами, обладающими особенно сильной аурой, мощной энергетикой. И что же?! Никто не почувствовал эту энергетику здесь, в музее?! Никто не решился предположить, что в запасниках хранятся экспонаты, достойные лучших музеев мира? Только эта девушка? И конечно, еще сам Игорь…»

Чем дольше она вдумывалась в этот ребус, тем загадочнее он выглядел. Александра знала случаи, когда ценнейшая старинная картина известного мастера была так изуродована поздними реставрациями, что ее просто невозможно было узнать. Истина обнаруживалась обычно при снятии верхних слоев лака и варварской подмалевки, которой горе-реставраторы скрывали дефекты. Художница помнила очень печальный случай, произошедший на ее глазах, когда коллекционер из Латвии без сожаления расстался с деревянной костельной статуей святого Иосифа, считая ее свежей подделкой под старину. Как только был смыт толстый слой масляной краски, с помощью которой деревенские умельцы пытались реанимировать статую годах в шестидесятых двадцатого века, обнаружилось, что незадачливый коллекционер владел уникальной скульптурой середины века двенадцатого. Александра так и не смогла подобрать тогда слов, чтобы утешить беднягу, обнаружившего, что он лишился самого ценного приобретения за всю свою жизнь. Виной такого вопиющего непонимания была опять же грубая и бездарная реставрация. И такое случалось сплошь и рядом, именно поэтому художница, приступая к реставрации, часто ощущала себя ловцом жемчуга, открывающем створки раковины, в которой может оказаться как никчемная слизь, так и драгоценность.

«Но гобелен?! Здесь все далеко не так просто… Реставрацией таких предметов могут заниматься только самые высокие профессионалы. Дилетант просто не справится – у него не будет ни материалов, ни инструментов, ни малейших навыков для того, чтобы взяться за дело. Покрыть картину лаком, подмалевать что-то, покрасить несчастную старинную статую, изменив ее до неузнаваемости – все это может сделать и первокурсник художественного училища. Но гобелен? Тут этот номер не пройдет! Гобелен не мог быть отреставрирован в кустарных условиях. Он оставался неприкосновенным, над ним хозяйничало одно время. И все же ничей глаз не остановился на нем, никто не сказал: «Боже, да это бесценная вещь!» Как такое возможно? Почему только Игорь обратил внимание на эти ковры? Впечатлился ими настолько, что заставил Наталью помочь ему похитить по крайней мере один из них? Да ведь он вообще не занимался гобеленами, сказал Павел! Это непостижимо. Игорь видел то же, что видели все музейные работники, и только он один понял, какая перед ним драгоценность. Один обратил внимание на этих единорогов…»

Глава 7

Музей в субботу работал по обычному расписанию. В залах, вчера таких пустынных, оказалось неожиданно многолюдно: привели на экскурсию летний школьный лагерь. Александра даже не стала отвлекать знакомую служительницу, которая с озабоченным видом урезонивала расшумевшихся детей, пытавшихся скрасить скуку взаимными тычками, толчками и пинками. Дети постарше фотографировали друг друга на фона саркофага, норовя облокотиться на этот древний дряхлый экспонат. Учительница с искаженным, застывшим в напряженной страдальческой гримасе, лицом выкликала одну фамилию за другой, призывая расходившихся детей к порядку. Ее мало слушали – остепенившись на миг, тут же продолжали возню за ее спиной.

Александра невольно вспомнила себя в возрасте лет десяти, свою нелюбовь к экскурсиям, на которые выводили класс, вечное стремление удрать или хотя бы вывести из себя сопровождающих лиц. «Как будто это был совсем другой человек, с другим характером, даже с другим сердцем. Меня волновали и трогали иные вещи, и было их на удивление мало, по сравнению с сегодняшним днем…»

Татьяны в залах не оказалось. Покружив по музею и убедившись, что подруги здесь нет, Александра, набравшись духу, свернула в служебный коридорчик и постучалась в дверь к заведующей. Она решила идти ва-банк. Предстояло узнать хотя бы что-нибудь или уехать вовсе ни с чем. Предостережения и страхи Павла волновали ее все меньше. «Я имею право действовать на свой страх и риск при сложившихся обстоятельствах!»

Заведующая сидела за рабочим столом, перебирая бумаги. Вид у нее был утомленный. Увидев Александру, она кивнула на дверь:

– Видите, какой у нас сегодня сумасшедший дом! Ваша подружка не выдержала, сбежала на воздух. Я бы тоже с удовольствием сбежала, летний лагерь – это нечто. Дети становятся прямо бешеные, им ничего все равно не втолкуешь. Вот во время учебного года – другое дело. Не советую сегодня тут располагаться рисовать, могут затоптать…

– Да я, собственно, пришла кое о чем спросить… – натянуто улыбаясь, Александра присела, не дожидаясь приглашения. – Дело вот в чем… Вы помните, я говорила о своем знакомом, из Питера, который видел тут в марте какие-то очень интересные гобелены?

– Ну, ведь мы же с вами поняли, что он все перепутал? – заведующая подняла брови так, что они вышли за границы оправы очков. – Никаких интересных гобеленов у нас тут нет и не было. Если он имел в виду полесскую вышивку, национальные костюмы – другое дело… Вот тут, действительно, имеются удивительные образчики старинного ремесла.

– Нет, нет… – Александра сжала похолодевшие от волнения руки. Сердце колотилось так, что говорить она могла с трудом. – Речь не о костюмах, речь шла о двух гобеленах. Я перезвонила ему. Он абсолютно уверен, что видел в вашем музее два старинных гобелена, на которых были изображены единороги.

Слово было произнесено. Художница сидела неподвижно, ожидая грозы, но та приближалась лишь извне – за маленьким зарешеченным окошком, прорезанным в двухметровой стене старого иезуитского колледжа, рокотал приближающийся гром. На улице быстро темнело. «Сейчас хлынет!» – пронеслось в голове у женщины. Нелепые мысли о забытом, как всегда, зонтике, как ни странно, помогали ей выдержать повисшее в воздухе напряжение, сродни статическому электричеству.

Заведующая медленно сняла очки, положила их на папку с бумагами. Помассировала указательными пальцами лоб, слегка надавила на закрытые веки, затем широко открыла глаза и посмотрела на гостью, снисходительно и устало.

– Он путает, ваш приятель, мы же с вами это поняли. В нашем музее никогда не было таких единиц хранения. Может, он был в Париже, в музее Клюни? Вот там, действительно, есть серия гобеленов с единорогами. Но нам до Клюни как до луны.

– Я понимаю вашу иронию… – тихо ответила Александра, стараясь держаться со всей доступной ей кротостью. – Но он видел гобелены именно здесь. Я уточнила.

– Здесь? – Теперь заведующая отнюдь не пыталась иронизировать, ее взгляд и голос сделались серьезны. – Они видел их здесь, в марте? И ему их показала наша сотрудница?

– Ее звали Наталья.

– Да, Зворунская… – Заведующая встала и прошлась по кабинету: два шага в одну сторону, два – в другую. Размеры крохотного помещения, заставленного шкафами с ящиками для каталогов, не позволяли сделать еще хотя бы полшага. – Зворунскую я долго буду помнить. До чего своевольная была девица…

Остановившись у окошка, женщина с минуту молчала, склонив голову, словно прислушиваясь к приближающемуся грому. Александра ждала. Ее не оставляло чувство, что заведующая чего-то недоговаривает. «Боится… Она хочет говорить и боится! Не доверяет мне!»

– К Зворунской у меня в общем не было нареканий… – медленно, словно спотыкаясь о каждое слово, продолжала заведующая, по-прежнему глядя не на собеседницу, а в окно, обращаясь к переплету решетки. – Она была вполне пригодна для своей должности. Дерзкая, правда… Тихая-тихая, а потом вдруг такое скажет, что не знаешь, как отвечать. Ну, это у нее деревенское. Деревенские все такие, культурный налет у них тоненький, гонора много, самолюбие больное… Работала добросовестно. Потому я в отпуск и пошла в марте, обрадовалась, что наконец могу кому-то на три недели передоверить музей. У нас ведь с сотрудниками совсем не густо. А она вот что выкинула… Пустила снимать в хранилище постороннего человека, да еще какая-то темная история с гобеленами… Нет у нас никаких гобеленов, поверьте мне!

Теперь она прямо взглянула на Александру.

– Нет и никогда не было!

– Как же он мог видеть в запасниках то, чего там не было? – сдавленно спросила Александра.

– Он утверждает, что видел их в запасниках?

– Да! – твердо ответила художница.

– Ну, одно из двух: или он путает, или Наталья устроила какую-то аферу с этими гобеленами, якобы из нашего музея. Не рискну даже предполагать, какую и зачем. Остается только радоваться, что мы от нее избавились!

Александра молчала. Она чувствовала, что будет продолжение, и не ошиблась: покусав губы, не дождавшись от нее ответа, заведующая нерешительно произнесла:

– У меня ужасное подозрение. Она… не предлагала купить эти гобелены вашему знакомому?

– Я ничего не знаю об этом, – сдержанно ответила художница.

– Вот как… – проговорила заведующая. – Видите ли, если ваш знакомый ничего не напутал, и Зворунская показала ему в нашем хранилище какие-то посторонние вещи, то с какой целью, спрашивается? У меня только одно предположение: она могла выдать какую-то дрянь за музейную редкость, с целью наживы! Повторяю: у нас нет и никогда не было никаких гобеленов, вышитых ковров и прочего, если не считать вышитые народные костюмы!

– Зворунская была способна на такой фокус, как по-вашему? – спросила Александра. Мучительное волнение, терзавшее ее последние два дня, вдруг улеглось. Не было смысла сомневаться в правдивости заведующей. Нашлось объяснение тому, что никто не заподозрил огромной ценности гобеленов. «Их попросту не было в музее, не было никогда! Их никто в глаза не видел!»

– Я уверена, что она была способна еще и не на такое, – жестко ответила заведующая. – И снова повторяю: такие людям не место в музее. Счастье, что мы больше ее не увидим. Теперь я понимаю, почему она не очень-то упиралась, когда я ее увольняла. Рыльце было в пуху… Больше, чем я думала! Нет, какова аферистка! Хотелось бы мне знать, что за тряпки она показывала вашему знакомому! Их-то он не сфотографировал?!

– Кажется, нет… – Чувствуя, что отвечать на вопросы станет все затруднительнее, Александра поднялась со стула. – Вы уж простите меня, что явас беспокою… Но мне надо было прояснить этот вопрос с гобеленами. Теперь я понимаю, что тут какое-то темное дело.

На прощанье заведующая произнесла фразу, которая долго еще звучала в ушах у Александры.

– Помяните мое слово: мы с вами еще услышим и об этой девице, и об ее гобеленах с единорогами! Матерь Божья, что за молодежь… Откуда они, такие, берутся…

Когда Александра вернулась в зал, школьников уже не было. Усталая служительница, накинув синий халат, протирала плиты пола шваброй. Поравнявшись с нею, художница осведомилась, приходила ли сегодня Татьяна.

– Пришла, примерилась было рисовать, но скоро собралась и ушла, – подробно отчиталась та, оперевшись на швабру. – Сказала, что свет плохой.

– Верно, гроза будет страшная… – Александра глянула на окна. За ними было так темно, словно наступил глубокий вечер. – Куда же она пошла?

– Сказала – на воздух, церковь какую-то хотела быстренько, до дождя зарисовать, – сообщила служительница и, внезапно сделав заговорщицкое лицо, поманила Александру пальцем. Та нагнулась. – Ей кто-то звонил, она очень расстроенная после этого была. Прямо сама не своя, лицо белое… Сказала мне, что завтра уедет.

– Да, мы собираемся завтра ехать обратно, – подтвердила Александра. – А какую церковь она хотела рисовать? Куда пошла?

– Не знаю, не сказала… – пожилая женщина с сожалением покачала головой. – Что же вы так недолго побыли… У нас такие красивые места! К нам даже из-за границы приезжают…

– Жаль, но дольше побыть в этот раз не получилось, – Александра взглянула на часы. – Ну что, побегу-ка я на квартиру, пока не полило… Хорошо, что живем рядом. Наверное, Таня уже дома.

Она обещала зайти завтра попрощаться и поспешно ушла. Торопилась Александра больше потому, что хотела избежать расспросов. Легенда, с которой она явилась сюда вчера, уже была бесповоротно разрушена. Заведующая, по ее мнению, должна была догадаться, что истинной целью ее визита были вовсе не этюды в залах музея. «Меня могла спасти Таня, она-то приехала отвлечься от своих неприятностей и поработать… Но похоже, и ей не до творчества!»

…Первые капли упали на камни мостовой, едва женщина дошла до середины обширной площади. Над ее головой раздался сухой треск, словно рвали ткань. Подняв голову, она увидела нависшие тучи цвета графита. Их, одна за другой, почти беспрерывно озаряли изнутри молнии, яркие, белые, страшные. Повисла тяжелая, беззвучная пауза. Александра успела сделать всего несколько шагов, и рухнувший с неба оглушительный раскат грома заставил ее сперва присесть, а потом побежать, почти не разбирая дороги.

Когда она влетела в первую же дверь попавшегося на дороге кафе, хлынул сокрушительный ливень. Женщина захлопнула за собой дверь, оглянулась на стихию, бушевавшую за потемневшим стеклом витринного окна, и рассмеялась, скорее нервически, чем весело.

– Какой ужас… – все еще посмеиваясь, обратилась она к парню-бармену, цедившему пиво в высокий толстостенный бокал. – Можно мне кофе?

Усевшись за столиком, у самого окна, она оглядела помещение и еще раз порадовалась тому, что успела здесь укрыться. Кафе, крошечное, всего на несколько столиков, было очень уютным. Интерьер был без всяких претензий – темное дерево, фарфоровые тарелочки с охотничьими сюжетами по стенам, льняные салфетки на столиках, с национальной вышивкой, красными и синими нитками… Кроме нее, здесь было всего трое посетителей. Пожилые мужчины, явно старые приятели, играли в шашки, попивая пиво. Бармен, высокий, упитанный блондин с меланхолическими голубыми глазами, следил за оседавшей в бокале пеной с таким сосредоточенным видом, словно читал философский трактат. От всего этого веяло глубокой провинциальной тишиной, упорядоченностью, которую не могли поколебать никакие внешние раздражители – ни туристы, ни раскаты грома, ни молнии, ни революции.

– Пожалуйста, – бармен принес Александре кофе, источавший головокружительный аромат. На блюдечке вместо ложки лежала коричневая трубочка корицы. В крошечной соломенной вазочке, застланной льняной салфеткой, горкой лежало шоколадное печенье.

– Должна вам сказать, что так и в Париже не подают, – сообщила парню растроганная Александра. Тот польщенно заулыбался и вернулся за стойку, продолжать свое захватывающее наблюдение за оседающей пивной пеной.

Александра смотрела в окно, на улицу, мгновенно опустевшую, превратившуюся в русло бурной быстрой речки. Вода бежала под уклон, в сторону площади, к реке. В доме напротив, одно за другим, зажглись окна – на улице было совсем темно. Это был сумрачный, желто-бурый, профильтрованный сквозь черные тучи свет, тревожный и, вместе с тем, прекрасный. Внезапно женщина, поднесшая к губам чашку, утратила чувство времени и места. Крошечное кафе, залитое желтым светом маленьких ламп под матерчатыми абажурами, могло находиться где угодно и существовать много лет назад. «А что, году этак, в тридцать пятом – тридцать шестом, прошлого века, в этом кафе бармен все так же цедил пиво, крепко пахло кофе, и так же играли в шашки старые приятели… Только это была территория Польши… Но какой жуткий дождь!»

Ее не оставляли мысли о том, добралась ли Татьяна до дома. Александра достала телефон, но, взглянув на дисплей, увидела, что сеть недоступна. «Еще бы, такая гроза…»

– Часто у вас тут такое бывает? – спросила она бармена, который после услышанного в свой адрес комплимента то и дело выжидающе поглядывал в ее сторону.

– Дожди? – переспросил он, с готовностью улыбаясь. – Часто…

– Такой грозы с весны не было, – повернулся к Александре один из мужчин, игравших в шашки. – Как бы свет не отключили!

– А вы, позвольте полюбопытствовать, откуда? – со старомодной учтивостью спросил его приятель, слегка привставая со стула.

Признание Александры в том, что она из Москвы, вызвало дружный интерес. Московские туристы, как она поняла, бывали в этих краях не так часто, как, например, польские.

– У нас тут есть, что посмотреть! – наперебой уверяли ее завсегдатаи кафе. – Разве только одни колледжи на площади? Есть еще церкви, старинные… Костелы! Святого Станислава, Карла Барамея, монастырь францисканский… Дворец Бутримовича… а природа здесь какая!

Александра едва успевала кивать, подтверждая, что город, в самом деле, прекрасен. Приятели так разошлись, что непременно пожелали угостить ее местной зубровкой, мотивируя это тем, что гостья попала под дождь и может простудиться. Художница, смеясь, отказывалась, но в конце концов перед нею все же поставили маленький бокальчик из красного стекла – на низкой ножке, украшенный резьбой. Присмотревшись к нему внимательней, Александра с удивлением поняла, что вещица старинная и весьма недешевая.

– Это у вас в баре такая посуда? – спросила она парня за стойкой. – Вы знаете, ей место скорее в антикварном магазине!

– Что вы! – парень отмахнулся. – Тут этого старого добра полно… Не знают, куда девать. Кто поумнее, вывозит в другие города, побольше, там сдает. А здесь это никому не нужно. Мы купили такие бокалы, для интерьера, так они нам обошлись дешевле, чем новые. Если, конечно, брать хрустальные!

Новые знакомые Александры (их звали Роман, Станислав и Дмитрий) в один голос подтвердили, что в Пинске найдется старого барахла больше, чем во всей столице.

– Город старый, накопилось, век за веком. Мало-помалу… Есть и такое, что могло бы в музее быть, но музею нашему уж не до того. Вы там были? – осведомился Роман, самый старший из троих приятелей. Он говорил с сильным акцентом и, несмотря на свой почтенный возраст, довольно явственно кокетничал с Александрой.

– Была, конечно, я ведь художник по специальности, – улыбнувшись, ответила женщина. – Музей прекрасный. Я и приехала затем, чтобы его посмотреть.