Мастер охоты на единорога

– А фотографии? Вы навели справки, как я просила?

В трубке повисла пауза. Медленно, словно неохотно, Павел признался:

– Нам и тут не повезло. Никаких снимков из Пинска нет.

– То есть? Он же снимал?!

– В том-то и дело… Это и подозрительно! Он снимал, и потому девицу уволили, как вы говорите. Стало быть, снимки должны существовать. Но Ольга, вдова, говорит, что их нет. На карте памяти фотоаппарата не сохранилось ни единой фотографии из поездки. Ни одной! А Игорь обычно снимал очень много. Какой-нибудь паршивенький изразец – раз десять, в разных ракурсах. А тут – ничего. Ни Минска. Ни Пинска. Ни наших единорогов.

Глава 6

Александру уложили в дальней комнате, крошечной, почти пустой, где стояла только старая железная кровать с шишечками на спинке да красовались составленные один на другой три древних сундука с треснувшими боками. Сундуки были накрыты сверху желтой кисеей.

– Это все бабкино приданое, – улыбнулась Марьяна, энергично взбивая две огромные подушки. – О, там есть такое старье, хоть в музей… Наташа когда-то смотрела, говорила, что могут и взять, если предложить. Она разбиралась в этом… Если бабку завтра попросим, она и вам все покажет. Ей будет приятно…

– Обязательно попросим, – испытывая некоторую неловкость, Александра остановила старавшуюся хозяйку: – Все очень хорошо, мне достаточно одной подушки… Я отлично высплюсь у вас. Можно только открыть окошко?

Воздух в комнатке был стылый, нежилой. Здесь пахло залежавшимся тряпьем, нафталином и гвоздичным маслом, которым в деревне промазывают изнутри сундуки и кровати – от клопов и моли.

– Вас комары сожрут! – предупредила Марьяна. – В тех комнатах мы на ночь фумигаторы включаем, а тут и розетки ни одной нет, только лампочка.

– Я потерплю!

– Тогда ладно, как хотите…

Подойдя к маленькому окошку, женщина с трудом раскачала в раме набухшую форточку, которая и представляла собой окно. Судя по его высокому, под самым потолком расположению, комната изначально предназначалась под кладовку.

Пожелав гостье спокойной ночи, Марьяна ушла, закрыв за собой дверь. Александра присела на постель, высокую, пышную, застланную пожелтевшим от многочисленных стирок бельем. Прошедший день показался ей бесконечным и принес столько впечатлений, что женщина никак не могла от них отрешиться. Вскоре над ее виском тоскливо зазвенел комар. Она поспешила раздеться и легла, выключив свет.

Темнота была угольно-черной, бездонной, какой она бывает только в деревне. В приоткрытое окошко слышался далекий лай собаки, размеренный, как щелканье маятника. Александра до подбородка укрылась тяжелым ватным одеялом, слегка пахнущим погребом. Уже засыпая, покоряясь убаюкивающему ритму далекого лая, она с недоумением спросила себя, как оказалась здесь, в самом сердце Полесья, о котором позавчера и думать не думала, в самой сердцевине спутанной истории, которая становилась все более зловещей?

«Так это всегда и начинается, – сонно ответила она себе самой. – Будто незаметно засыпаешь, и реальность вдруг отступает, далеко-далеко… А сон становится реальностью!»

Марьяна разбудила ее чуть не на рассвете – едва шел седьмой час. Художница спросонья не сразу поняла, где находится, и ошеломленно обводила взглядом каморку с неровными стенами, замазанными серой побелкой.

– Вставайте же, вы хотели пораньше в Пинск вернуться! Электрички уже идут! А если поторопитесь, вас мой муж отвезет, ему все равно на работу ехать…

– Да-да… – Александра торопливо села, пригладила разлохматившиеся короткие волосы. Злоупотреблять гостеприимством этих людей было неудобно. – Только я доеду и сама, не надо затрудняться.

– Сами? – протянула молодая женщина. – Ну, как хотите. Вообще, он, конечно, в Дятловичи едет, ему круг давать ни к чему.

– В Дятловичи? – повторила Александра. Ей разом вспомнилось все услышанное вчера. Особенно ясно, как наяву, она слышала голос Павла, повторявший под конец их разговора: «Бросьте все и возвращайтесь! Вы ничего там не найдете!»

– В Дятловичи… – Художница встала. Маленькая, она была рослой Марьяне по плечо. – Если это возможно, я бы хотела туда попасть!

– Да что там делать?! – искренне изумилась Марьяна, широко раскрыв черные глаза. Ее смуглое лицо порозовело. – Там же не на что смотреть… Есть, правда, старинный мужской монастырь, но он давным-давно заброшен…

– Взгляну хоть на монастырь! – не сдавалась Александра. – Через минуту я буду одета!

Помедлив, молодая женщина пожала плечами.

– Как хотите, дело ваше… Он выезжает через полчаса.

…Позавтракав в обществе молчаливого, мрачноватого на вид мужчины, почти не обратившего на нее внимания, простившись со старухой и хозяйкой дома, Александра уселась на пассажирское сиденье старой белой «газели», уже стоявшей наготове за воротами. Муж Марьяны был настолько же молчалив, насколько она словоохотлива, и белобрыс настолько, насколько она черна и смугла. У него даже ресницы были белые, как у альбиноса. За все недолгое время пути по проселочным дорогам он едва произнес несколько слов. Александра попросила высадить ее возле станции. Конверт с адресом хранился у нее в кармане сумки, но показывать его мужу Марьяны ей не хотелось. «Ни к чему ей знать, что я собираюсь навестить семью парня, в которого она была влюблена… Пусть думает, что я от нечего делать осматриваю достопримечательности!»

Для подобной скрытности не было особенных причин, но Александра ловила себя на том, что начинает опасаться произнести лишнее слово. Дело казалось ей все более опасным, то же самое чувствовал, вероятно, и Павел, упорно и безуспешно уговаривавший ее все бросить и вернуться.

– Вот вокзал! – отрывисто бросил мужчина, останавливая «газель» на задах длинного одноэтажного дощатого здания, похожего на сарай, выкрашенного светло-синей краской. Александра поблагодарила, муж Марьяны что-то буркнул, застенчиво глядя в сторону тусклыми, бесцветными глазами, и уехал.

Это была настоящая деревня. Лунинец казался по сравнению с Дятловичами крупным культурным центром. Александра, оглядываясь, видела только частные дома, деревянные или кирпичные, редко – в два этажа. По большей части, тут были одноэтажные домики с мезонином.

Мимо шли две пожилые женщины, типичные деревенские жительницы: коренастые, загорелые, с сильными плечами и крепкими ногами, мелькавшими из-под мешковатых юбок. Увидев незнакомку, они дружно, как по команде, повернулись к ней, не прекращая своего разговора. Александра подошла к ним и показала конверт с адресом.

– О, так это вам Клепчу надо… – закивала одна. – Вам которого, старого или молодого?

– Молодой весной на заработки уехал, – добавила ее подруга.

– Мне можно любого… – ответила Александра.

– Ну, так идите вот по этой улице, все прямо, пока не увидите кирпичный дом с красными воротами. Это и будут Клепчи.

– Только их сейчас никого, кроме старухи, нет, – вновь уточнила вторая сельская жительница. – Старый поехал на автобазу, я его видела. А сама – дома, она всегда при скотине.

– А куда ей от нее деться? – резонно заметила первая женщина. – Дети разлетелись по городам, а одной с таким хозяйством не справиться. Хоть разорвись… Бьется, а резать до осени скотину не хотят, денег жалеют.

– Да брось ты, что чужие деньги считать! – остановила ее подруга.

Александра с удовольствием выслушала бы и другие подробности из жизни Клепчей, но подруги, видимо, спохватились, что откровенничают перед чужаком. Разом умолкнув, они степенно пошли прочь.

Последовав их совету, художница быстро нашла нужный дом. За красными железными воротами слышался злой лай собаки, гремела цепь. Со двора крепко, удушливо пахло навозом. На воротах был привинчен электрический звонок. Надавив его, Александра принялась ждать.

Ожидание было недолгим. Спустя минуту собачий лай внезапно смолк, хотя цепь бряцала, не переставая. Раздался просительный тихий скулеж – невидимый пес к кому-то ласкался. А затем, под самыми воротами, послышался женский настороженный голос, спрашивавший, кто пришел.

– Простите, что беспокою… – Александра, всю дорогу придумывавшая повод, чтобы начать общение, так и не выработала тактики и решила действовать спонтанно, по наитию. – Я знакомая Наташи Зворунской. Ищу ее… Если можно, я хотела бы поговорить с вами минутку…

– Наташи?

Калитка, прорезанная в створке ворот, щелкнула и приоткрылась. На Александру смотрело полное, загорелое, непроницаемое лицо немолодой женщины. Голова была повязана белым платком. Руки женщина медленно вытирала длинным, висевшим до земли, испачканным передником. Она явно что-то обдумывала, меряя непрошеную гостью пытливым взглядом выцветших маленьких глаз.

– А почему вы сюда пришли? – спросила она, убедившись, вероятно, в том, что никогда Александру не встречала. – Она нам не родня.

– Да, я знаю… – Под этим пронизывающим взглядом художнице сделалось неуютно, но она продолжала приветливо улыбаться. – Я в курсе. Но дело в том, что я сейчас ищу возможности с ней увидеться и нигде не могу найти даже ее следов. Она мне срочно нужна, у меня для нее есть хорошая работа, по специальности.

– Да сюда-то, к нам, вы почему пришли? Кто вас сюда послал? – продолжала допытываться хозяйка.

Александра понимала, что ее визит очень не по нраву женщине. Щель в калитке не становилась шире. Во дворе слышалось глухое ворчание пса, встревоженного звуками незнакомого голоса. Решив использовать последний козырь, она протянула хозяйке конверт, который так и держала в руке. Та молча, с недоуменным видом, взяла его, но, едва бросив взгляд на почерк, содрогнулась всем телом. Ее глаза расширились, губы задрожали.

– Откуда это у вас? – шепотом спросила она.

– Мачеха Наташи дала, вчера. Я заходила туда… Иван писал на тот адрес… Так я узнала, где вас искать. Понимаете, никто, совершенно никто ничего не знает о Наташе, а ведь она пропала куда-то еще в конце марта. Меня это беспокоит…

– Заходите! – внезапно широко раскрыв калитку, женщина сделала торопливый приглашающий жест, попутно зорко оглядывая пустынную улицу. – Да не стойте столбом, идите во двор. Цыц, Серко!

Калитка захлопнулась, едва гостья ступила во двор, лязгнула задвижка. Александра огляделась. Двор был обширный, неуютный, замощенный старыми растрескавшимися кирпичами, черными от дождей и грязи. В одном углу виднелись черные, раскрытые настежь ворота хлева, откуда слышалось негромкое движение скотины и сильно пахло навозной жижей. В другом углу была выстроена приземистая баня, рядом, под навесом, хранились свежие, беленькие дрова, набитые тесно, под самую крышу. Возле дальней стены кирпичного одноэтажного дома был прикован на цепи беспородный огромный пес, со злой тупой мордой и крошечными раскосыми глазами, в которых горела ярость. Увидев Александру, он задохнулся, готовясь залаять, но хозяйка звонко шлепнула себя ладонью по бедру:

– Цыц, кому сказала! Идемте в дом, тут стоять нечего. Скотину я поила, да ладно… Подождет малость.

Александра, радуясь уже тому, что ее впустили, молча последовала за женщиной. Дом, куда она вошла, казался таким же большим и неуютным, как двор. Несмотря на то что день стоял теплый, здесь было прохладно. В «парадной» комнате, куда ее провели, Александра увидела полированную мебель восьмидесятых годов, пожелтевшую от осевшей пыли дорогую хрустальную люстру, нелепо торчавшую из центра низкого, бугристого от штукатурки потолка, вышитые крестиком многочисленные подушки на диване. Неизбежные ковры на стенах, а на коврах – увеличенные, отретушированные фотографии членов семьи. На одну из них, висевшую в самом центре, женщина указала гостье:

– Он, Иван.

Александра молча всматривалась в это ничем не примечательное, круглое лицо, в глубоко посаженные светлые глаза без всякого выражения. На парне (ему в момент фотографирования было лет восемнадцать) был новый костюм, белая рубашка и галстук.

– Это он перед армией, – пояснила женщина, также не сводившая взгляда со снимка. – А когда вернулся, нашел себе в Лунинцах, на танцах, девушку… Эту самую Наташу. Да вы садитесь.

Она отодвинула от полированного стола, накрытого вязаной скатертью, старый, но крепкий венский стул. Александра присела. Она ни о чем не спрашивала, чувствуя, что женщина сама настроена на рассказ. Так и оказалось: едва начав вспоминать, Лариса Сергеевна (так она представилась) уже говорила без умолку.

– Наташа мне не слишком нравилась, да и семья у нее бог знает какая… Мачеха эта, мужики ее… Конечно, девочка была не виновата, что так получилось, но все равно: какая-нибудь грязь прилипнет. По соседям жила, к нам хотела перебраться. Я, конечно, была против, она же была еще несовершеннолетняя! Если бы кто-то захотел нам доставить неприятности, Ивана и посадить за нее могли! А завистников у нас всегда было много, из-за того, что хозяйство крепкое. Как будто все это даром дается…

Посмотрев в окно, женщина внезапно всхлипнула, хотя ее глаза оставались сухими.

– Ну вот, встречались, гуляли, на танцы ходили. То он к ней ездил, то она к нам. Потом Иван стал болеть… Повезли его в Гродно – Матерь Божия, рак! Такой молодой… Молодые как раз и болели часто, вот старики почти не хворали этой заразой. У нас же тут заражено было сильно… Кто-то уехал, а нам хозяйство это помешало. Куры, утки – ладно, их прирежешь и всегда на рынке продашь. А свиней колоть? А коров? Два коня… Это не шутки… Огород опять же… И потом, где бы не жить, все равно – помрешь!

Женщина подошла к портретам, висевшим на ковре, и коснулась правого:

– Вот моя дочка, видите? Алла. Она, когда заболел Иван, сразу уехала отсюда, я сама, своими руками, ее собрала и отправила подальше. Сейчас живет в Смоленске, там училась в техникуме, там и замуж вышла. Вот – Денис, они с Иваном погодки. Его мы тоже услали. Он сейчас в Бресте. Мы с отцом ему деньгами помогли, он там бизнес небольшой открыл, мебель делает. Неплохо живет. И вот – Илья… Он недавно уехал.

Показав на крайний левый портрет, мать ничего больше не добавила. Александра ждала продолжения, но хозяйка внезапно сделалась молчаливой. Снова подойдя к окну, она смотрела во двор, хотя смотреть было совершенно не на что, за исключением Серко, который, успокоившись, развлекался тем, что ловил у себя на спине блох.

– И остались мы со стариком одни, – заключила наконец женщина, не сводя глаз с собаки, ожесточенно выгрызающей свою свалявшуюся шерсть.

– Понятно… – тихо сказала Александра, только чтобы не молчать. Этот вымерший дом, откуда ушла молодость и жизнь, где остались у своего хозяйства стареющие одинокие люди, наводил на нее тоску. – Значит, Наташу вы не видели очень давно…

– Давно… – кивнула Лариса Сергеевна. – Последний раз – в марте.

У художницы сильно забилось сердце. Сглотнув, она вдруг осипшим голосом переспросила:

– В марте этого года?

– А какого же? Этого самого. Чаю, может, хотите? – Женщина повернулась наконец к гостье. Ее голос, прежде неприветливый, сухой, смягчился. – Я против Наташи ничего никогда не имела. Просто невезучая она, видно. Сперва ей слишком рано было с Иваном водиться, вот я и гнала ее отсюда… От греха. Он взрослый был парень, она – школьница. Ну а теперь – теперь уж им поздно миловаться… Разве что осталось на могилу сходить. Мы с ней и сходили.

Она вновь всхлипнула, не изменив выражения лица, не проронив ни слезинки.

– Прибрались… – продолжала женщина, вновь обращая взгляд к фотографиям. – Цветы еще рано было сажать, да и оградку красить тоже, середина марта была, снег не сошел. Ну, мы хоть снег пораскидали, памятник почистили. Потом дома посидели, помянули его. Сколько лет прошло, а все не зажило… Какой парень был! Поплакали…

– Наташа приезжала в середине марта? – уточнила Александра, внимательно слушавшая рассказ. – Не в конце?

– В самой середине, – подтвердила хозяйка. – Не то тринадцатого, не то четырнадцатого числа… По календарю можно глянуть, это как раз было воскресенье. Мы батюшку позвали, панихидку на могиле отслужили.

Достав мобильный телефон, Александра нашла календарь за март.

– Четырнадцатого было воскресенье, – сказала она, недоуменно глядя на женщину. – Значит, Наташа к вам приезжала…

Художница осеклась. Сообщать матери, еще горюющей об умершем любимом сыне, что ее несостоявшаяся невестка приезжала на могилу как раз в те дни, когда развивался ее короткий и неудачный роман с питерским туристом, было неуместно. Лариса Сергеевна, явно поглощенная своими мыслями, не заметила ее замешательства. Кивнув, она пробормотала:

– Значит, четырнадцатого. Мы и не ждали, как снег на голову свалилась… Она ведь была только на похоронах Ивана, после мы ее и не видели и не слыхали о ней ничего. Конечно, я обрадовалась… Все же не чужая. Тоже помнит – значит, сердце живое. Раньше она мне казалась… Как бы сказать? Бесчувственной, что ли? Скажешь ей что-нибудь – промолчит, с места сгонишь – встанет, уйдет. Только это не от кротости, а потому, что ей все равно, будто не слушает, о своем думает… Потому я решила тогда, что она моего Ваню не любила, а так, на наше хозяйство польстилась. Мы и сейчас хорошо живем, а тогда у нас еще больше скотины было. Она-то по чужим углам мыкалась, одной картошкой питалась, конечно, ей у нас хотелось прижиться. На похороны она приехала, плакала, но там все ревели, вся деревня. Ну, а вот теперь, когда она без всякой причины явилась, я и поверила, что у нее с Иваном все было всерьез.

Вздохнув, женщина поправила скатерть на столе, явно бессознательно расправляя грубыми, почерневшими от работы пальцами кружевные рюши. Александра молчала. Ее мысли путались, лихорадочное состояние, внезапно охватившее ее вчера в Пинске, после визите к Мирославе, вернулось: лоб горел, виски слегка ломило. Она ощущала легкий озноб. «Как это расценивать?! Как?! Наталья завела любовника и в самый разгар романа вдруг приехала на могилу к своему жениху?! Зачем? Что ее сюда привело – угрызения совести?! Как все-таки диковинно устроен человек… А как же быть с тем, что рассказала Марьяна? Та утверждала, что видела женщину, похожую на Наталью, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта. Ошиблась числами? Вряд ли, она ведь встречала мужа и должна помнить, в середине марта он приезжал или в самом конце!»

– А все-таки лучше бы она не приезжала, – внезапно заявила Лариса Сергеевна, совсем другим, жестким голосом. – Из-за нее Илья, мой младший, вдруг взбеленился. Он давно рвался уехать куда-нибудь, тут ему скучно, понятно, вся молодежь разъезжается… А мы с отцом хотели, чтобы он при нас оставался. И работа всегда есть, и не бедствуем, слава богу, зачем ехать за сто верст, киселя хлебать? Нет, она ему наговорила с три короба про городскую жизнь, он и завелся после ее отъезда. Уеду да уеду. И уехал!

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что младший сын, внезапно взбунтовавшись, заставил отца позвонить дальнему родственнику, живущему в России, в Ленинградской области. У того был небольшой бизнес, ему были нужны рабочие руки. Правда, мать рассчитывала, что сын задержится дома до конца года.

– Начиналась весна, самая горячая пора. Не нанимать же нам было работника вместо сына?! Мы его уговорили повременить, до Нового года. Как раз свиней колем, колбасу делаем… А там – пусть поезжает… Он вроде был согласен. И тут Наташка опять явилась, в самом конце марта. Мы уже спать ложились, она как снег на голову свалилась. Пустите ночевать, говорит! Утром сказала – из музея уволилась, в Питер едет. Взбаламутила Илью, он за день собрался, в ночь сели на брестский поезд и уехали. Она в Питер, а он до Лодейного Поля. Вот такая… Стрекоза, одно слово!

– То есть Наталья приезжала к вам еще и в конце марта? – с замиранием сердца уточнила Александра. – А она сказала, зачем?

– Затем же за самым, что и в первый раз, – пожала плечами женщина. – Повидаться да и проститься, ведь она собиралась в Питер переезжать.

– Совсем переезжать? – Александра вспомнились вещи, оставленные в шкафу, на квартире у Мирославы. – А кто ее там ждал?

– Да она как-то странно сказала… – задумчиво произнесла Лариса Сергеевна. – Вроде по делу ехала по какому-то важному. Говорила: «Теперь пан или пропал!» Я спросила ее, когда опять ждать в гости, что-то она разъездилась к нам. Неспроста как будто… А она ответила, чтобы вовсе ее не ждали, теперь у нее новая жизнь начнется.

– Новая жизнь… – тихо повторила Александра.

– А вы правда ничего не знаете, где она сейчас, как устроилась? – охваченная внезапным приступом подозрительности, осведомилась хозяйка. – А то я что-то разболталась, всю душу перед вами вывернула, а кто вы, зачем пришли – толком не понимаю… И фамилии вашей не знаю…

Александра представилась по всей форме и заверила хозяйку, как могла, в том, что ей ничего неизвестно о Наталье. Она с наигранной бодростью повторяла легенду о том, что разыскивает девушку ради того, чтобы устроить ее на выгодное место, а мысли ее вращались вокруг одного. «Она! Она! Пан или пропал… Новая жизнь… Никогда не вернусь!» И вот с таким настроением она поехала в Питер и утром, тридцатого, была там…»

– Мой старик вернулся, – вдруг произнесла хозяйка, глядя в окно, где на цепи бесновался, радостно скалясь и повизгивая, Серко. Ворота была открыты настежь, в них въезжал мини-грузовичок. – Сейчас пообедаем. Удивляетесь, что так рано, полудня нет еще? Так мы встаем в четыре утра, а ложимся с курами! Садитесь с нами!

Обед был простой, но обильный. Ели в кухне – комната, где хозяйка приняла Александру, служила, вероятно, для парадных случаев. Кухня же, тесная, заставленная разномастной старой мебелью, уже ничего не говорила о состоятельности владельцев – такая могла быть в самом бедном деревенском доме. В углу шипела газовая колонка, на плите исходил паром борщ. Помимо борща, огородной зелени и домашнего, щедро наперченного сала, хозяйка выставила графинчик водки на лимонных корках. Ее муж – сухощавый, жилистый, с виду еще очень крепкий, пил водку аккуратно, без жадности, маленькими стопками, промокая каждый раз тыльной стороной ладони свои длинные, седые гуцульские усы. Его внимательные черные глаза цепко, с затаенным любопытством и недоброжелательством деревенского жителя к чужаку, оглядывали Александру.

– Что же вы не пьете и не едите ничего? – потчевала гостью Лариса Сергеевна. – Все свежее, свое. Мы один хлеб покупаем, сахар да соль. Ну, и по мелочи там. А так, ни у кого не одолжаемся! Сами едим, на рынок возим и детям посылаем. Тоже, знаете, наш, деревенский продукт с покупным не сравнится. Казалось бы, картошка! Что такое картошка? А домашняя вкуснее! Мы всем посылаем: и Аллочке, и Денису, и Илюшке…

– Вы ешьте, в самом деле! – присоединялся к уговорам и хозяин. – Или вам неможется? Что-то бледная…

– Простудилась немного, в поезде, – сообщила Александра.

– Тогда водочки?! – дружно воскликнули хозяева.

Александра, вообще не терпевшая крепких напитков, согласилась выпить самую малость. Крошечный глоток обжег язык и нёбо, оставил цитрусовое послевкусие. К ее щекам прилила кровь, она ощутила смелость спросить о том, о чем боялась даже думать. Ее не оставляли мысли о том, кто был спутником Натальи во время ее визита к Игорю. В том, что девушка была у него в тот злосчастный день, художница больше не сомневалась.

– Значит, Наташа и ваш младший сын уехали вместе, – обратилась она к хозяйке. – Он первый сошел с поезда, а она поехала дальше, так?