Большая книга ужасов 2015 (сборник)

Котиков Маргарита Павловна помнила всех на километр вокруг.

– А их давно срубили?

Соседка поправила на плечах дырчатый пуховый платок, в который вечно куталась. Солнце ли, холод – серая соседка заворачивалась в свой серый плат по самые уши («плат» – так она его по старинке звала). А дождь чуяла – никогда не ошибалась.

– Того и гляди закапает. Повадились шляться. То один с болота притащится, то другой. Ходят и ходят – шу-шу-шу, шу-шу-шу, шептуны болотные. Не просыхает с самого марта. Ржавая вода, дурная… давненько срубили, а остатние сами ушли. Обиделись.

– Как это – ушли? Они же деревья.

– А так и ушли. Отчего бы им не уйти? раз жизнь такая. Шумят по телевизору-то – благосостояние, мол, растет, а какое тут благо, когда за квартиру платим бешеные деньги? У тебя внутри, вон, тоже дерево, только красное, – а ты ходишь-бегаешь. В каждом человеке, Мариночка, дерево красное растет, а ничего, ходим как-то потихонечку, даже мы, старики, ковыляем. Кис-кис, иди сюда, не бойся! Васька со Штирлицем, оглоеды, поели уже, хулиганы, ох хулиганы, не тронут, иди, иди.

К миске подкрался невесомый черный котенок, особо пугливый и настороженный.

Ника уже пожалела, что остановилась поболтать. Бред же, красные деревья в людях… но вдруг вспомнила картинку из атласа по анатомии. Кровеносная система. Пожалуй, что-то в этом есть. Если подумать, то рисунок сосудов внутри человека и вправду напоминает красное дерево. А сердце – единственное созревшее яблоко.

Трехцветная полосатая кошка потерлась о ее ноги, села рядом.

– А любят тебя кошки-то, Мариночка.

– Так у меня свой зверь дома, она, наверно, чует, – Ника улыбнулась. – Смешно. А в кошках тоже красные деревья растут? На деревья-то не тянут, мелкие.

– А в кошках, деточка, вообще крови нету. В них лунный свет протекает, так-то. Беги, беги, вижу, торопишься ты.

– А! Да… До свиданья.

– И тебе посчастливу.

Ника вошла в старый гулкий подъезд, переполненный запахами затхлых подмокших труб, штукатурки, чужих ужинов. И кошек. В подъезде пахло кошками, чего уж там. Маргарита Павловна их не только на улице привечала.

Ника быстро скользнула вверх по лестнице, гибко перешагивая сразу через две ступеньки. На поворотах она помогала себе, цепляясь за чугунные тяжелые перила. Ей с самого детства казалось, что изгибы перил напоминают головы драконов. Поэтому она всегда бралась за них настороженно, готовая в любую минуту отдернуть руку. Но перила притворялись смирными.

Подъезд тяжело хмурился, желтые слабые лампочки мрачно мерцали в недосягаемой высоте дореволюционных потолков. Сверху сыпались какие-то хлопья – то ли штукатурка, то ли паутина, то ли крылья невинно замученных призраков. Окна, замазанные краской, пропускали не свет, а сумрак.

* * *

Питер, говорят, город благородных линий и строгой геометрии, а вот Москва – большая деревня, огромное гнездо двуглавой курицы. Питер же – черный квадрат Малевича, царство прямых углов, столица призраков.

«Невы державное теченье, береговой ее гранит…»

Не верьте.

Никогда не верьте путеводителям.

Город надо вдохнуть и выдохнуть, попробовать на вкус, побродить по его каменной груди. Подержать его за руки, за гранитные лапы – и только тогда станет ясно: прямой он или кривой, ангельский или адский.

Если, к примеру, свернуть на Лиговку, а оттуда взять вправо и углубиться в самую середину обшарпанных старых кварталов за Невским… Или выйти на Садовой и двинуть вдоль трамвайных рельсов, заглядывая по пути во все низкие арки… Или запутаться в переулках за Казанским – вот тогда вокруг вырастет настоящий Питер.

Он сумрачный и тяжелый.

Он медленно откроет узкие северные глаза и глянет на вас сквозь решетки, которыми теперь перекрыты его бесчисленные подворотни.

Раньше центр можно было пройти подворотнями насквозь, пересекая его поджарый кирпичный живот. Теперь остались только пути по крышам.

Но все равно, если вы свернете с парадной улицы, он распахнет еще одну пару глаз, их у него много.

О, это ледяные глаза охотника за черепами! Питеру нравятся те, кто чувствует его настоящую душу.

Огромные тополя засевают его пухом в июне – но что за деревья роняют в черную декабрьскую воду крупные снежные хлопья? Невидимые леса шевелятся рядом с нами, замерзшие хрустальные птицы серебристо звенят на голых ветках. Красные дома сменяются желтыми, а потом – серыми, пепельными, призрачными. На задворках из асфальта вдруг пробиваются камыши.

Этот город медленно плавает над бездной, под ним шевелятся корни давно срубленных чащ. Змеятся по стенам трещины. Нева роется в подвалах, метро путается с речными жилами, и мертвому лесу вдоль Фонтанки до сих пор снится рыжий огонь.

Питер любит отражения, он весь утыкан зеркалами. Дожди застилают его мокрой фольгой, и пока человек бежит от станции метро до остановки маршрутки, лицо его успевает отпечататься в сотне бездонных луж.

Он качает фонари в каналах, усмехается в ярких окнах кафе, в бутылках, в ларьках, в глазах северных девушек с прозрачной кожей.

Питер любит смотреть на самого себя – и пугаться собственных призраков.

А еще он любит кошек.

Львиные морды смотрят с желтых и красных стен, как будто звери прячут гранитные тела в засаде, в кирпичных расселинах домов.

Не кони, не птицы и не собаки заселили эти гранитные болота, а львы.

Львы в логовище дождей.

Такого зверя завел себе город, и отражения львов гуляют рядом с тенями знаменитых питерских покойников.

Конечно, все знают про его белые ночи, но ведь у него есть еще и черные. Фонари роняют чешуйки света. Прохожие, выскочив из метро, тут же ускоряют шаги. Машины разбрызгивают слякотное месиво. Редко кто суется на улицу в такое время. Только собаки терпеливо таскают за собой своих укутанных в темные бесформенные пуховики хозяев.

Этот город любит одиночек.

Он давно рассадил их по клеткам и кормит черствым каменным хлебом. Тут легко страдать, хандрить, тосковать, маяться, болеть, унывать, ворчать, стареть, распадаться – короче, умирать, умирать, умирать…

Счастливые видят совсем другой город, для них светит особое питерское солнце – солнце детей, собак и влюбленных.

А я видела однажды в дождливую ноябрьскую ночь, как по улицам ползла медленная тьма, поднявшаяся из подвалов. Как будто во всех могилах разом качнули черепами все его мертвецы.

Они, кстати, всегда улыбаются.

* * *

Ника на ходу промахнула свой шестой этаж, привычно поднялась по черной железной лесенке на огромный чердак. Тут пахло голубями, близким небом, свежим дождем и одновременно – затхлыми клочьями стекловаты, плесенью, старыми досками. Косые балки отбрасывали острые тени, которые перекрещивались в солнечную погоду с золотыми лучами. По бокам светились окна-бойницы, а дальше деревянная лесенка в три ступеньки выводила прямо на крышу.

Она толкнула тяжелую дверь.

Серые, рыжие и серебристые крыши открывались далеко вперед, кое-где торчали верхушки деревьев и узкие провалы улиц. Девочка пробралась по краю и уселась спиной к кирпичной трубе. Ей нравилось иногда заглядывать внутрь черных дыр вентиляций, отмахиваясь от липких запахов кухонь, которые ползли изнутри. Иногда оттуда выплескивались голоса, смех, ругань. В вентиляции жили не люди, а призраки, совсем не похожие на соседей.

Солнце уже начало проваливаться между домами, низкие мягкие лучи позолотили окна. Близкая туча чесала брюхо о растопыренные антенны.

Подкрадывалась дождливая ночь.

Вспомнилась соседка. А ведь и правда, затянулась весна. Разверзлись хляби небесные, как говорится, и хлябают уже месяц подряд. А пора бы им и обратно сверзнуться… лето на носу, а она еще ни разу в футболке не выходила, только в куртке.

Хорошо было смотреть на закат, на крыши, дышать близким дождем.

Ради таких моментов стоило жить.

Ника совсем не любила день. Днем скучно. Днем школа, магазин, кухня, уроки. «Ты уже не маленькая», – вечный припев от мамы. Или, для разнообразия: «Опять ты читаешь всякую ерунду».

День командует коротко и ясно. Вынеси мусор. Ешь быстрей, а то остынет. Почему у тебя книги на полу? Сделай тише. Ты уже три часа сидишь не разгибая спины. Ты сделала уроки?

Не щурься. Не горбись.

Не лезь. Не спорь.

Можно вынести мусор, перемыть все полы, съесть тазик борща, наворачивая его большой поварешкой, – только какая от этого радость? Про уроки вообще молчу.

Не, днем, конечно, тоже бывают минуты… Устроиться, например, на широченном теплом подоконнике, лениво щурясь на улицу. Читать хорошую книжку, с хрустом грызть красное яблоко, брызгая соком, дразнить кота… Но в основном день – это скукотища.

То ли дело ночь.

Все меняется. Собственная кухня кажется поляной в диком лесу. Тени шевелятся. Красные стоп-сигналы, синие фонари, золотые окна, зеленые глаза светофоров, а на самом деле – неведомых тварей… Ночью и книги вкусней, и яблоки слаще.

Солнце садилось, смеркалось.

Что сейчас Тишка делает, интересно? Фортепьяно терзает или английский мучает? Тишка (в миру – Ангелина) была ее самой близкой подругой. Увы, виделись они редко. У Тишки-ангела весь день был загружен и расписан по минутам – музыка, упражнения, уроки, занятия. Уроки, музыка, упражнения, выступления. Она никогда не выбегала просто так во двор – не хватало времени. Она даже в магазин не ходила. Куда ни дернись – то с бабушкой, то с родителями, то на музыку, то на язык под конвоем.

И даже книжки Тишке выбирала мама. Тишайшая Ангелина тайком скачивала и читала с компа запретные романы, а фильмы и мультики смотрела в гостях у нее, у Ники.

Даже компьютер подруге разрешали только по расписанию. Предполагалось, что ее будут интересовать исключительно видеоуроки, концерты классики и научные фильмы. Но Тишка быстро оценила сокровища Интернета, научилась добывать запретные знания, шифроваться и заметать следы. Завела вторую почту, открыла пару тайных страниц «ВКонтакте». Правда, и за компом ей было особенно не расслабиться, потому как упражнения хочешь не хочешь – а делай. На свободу она вырывалась только у Ники в гостях, в единственном месте, куда ее время от времени отпускали.

Это вообще удивительно, как они подружились. При таком режиме Ангелине светило пожизненное общение только с подобными же оранжерейными растениями.

Они столкнулись в гимназии, когда родители Тишки переехали в этот район. Раньше она паслась в частной гуманитарной школе, отстойнике юных элитных овечек. Об их гимназии шла хорошая слава, к тому же идти от дома было всего ничего, пару кварталов, вот Тишку и определили сюда после долгих колебаний.

И в первый же учебный день на нее наехала местная малолетняя шпана. Музыкальная девочка растерялась. Казалось, она ни разу в жизни не слышала волшебных слов: «Ты че, нарываешься? Самая умная, да? Пошли за школой перетрем по-взрослому». Она, правда, была очень умная, тонкая, слабая – таких особенно любят тыкать мордой в асфальт. Дело могло кончиться совсем плохо, но Ника вступилась за новенькую.

Противно смотреть, как чморят слабых.

Сама Ника тоже не Кинг-Конг – тонкая, невысокая, – но связываться с ней желающих не нашлось. Потому что она – дикая. Даже боли во время драки не чувствует, только злое желание бить, рвать и кусаться до последнего. А кому охота, чтобы всю физиономию расцарапали или ногой саданули по косточке со всей дури, как она однажды врезала угрюмой Меге. В глубине души Ника знала, что сама отмороженная, похлеще Меги. И девчонки это чувствовали. Может, поэтому близких подруг у нее в классе до сих пор не было. Так, приятельницы.

А Тишка сразу к ней прилепилась – сначала из благодарности, а потом черт знает с чего. С разницы полюсов, что ли? Говорят же, что противоположности притягиваются. Общего у них только и было что любовь к книгам, фильмам и кошкам. Но подружились они быстро и крепко, по-настоящему.

Ника даже поклялась как-нибудь сводить Тихоню ночью на любимую крышу. Но для этого нужен был особый случай – чтоб мама дежурила, чтоб Тишке разрешили у нее ночевать, чтоб дождя не было, чтобы хватило храбрости на двоих…

Пока случая не представилось.

Но это обязательно будет. Может, на выпускной. Пусть Тишка увидит, как тьма нависает над городом, как поднимается над антеннами луна…

Потянуло сыростью, сквозным ночным ветерком. Тут на крыше всегда дул ветер, словно над городом текла невидимая воздушная река. А Ника сидела в самой глубине этой реки. Возле дна. Квадратные и прямоугольные колодцы дворов казались отсюда глубокими речными ямами, полными темноты с золотыми рыбками фонарей.

Пора было возвращаться.

На чердаке ее встретила темнотища, хоть глаз выколи. Она быстро перебежала знакомое гулкое пространство. Где-то рядом спросонья оглушительно захлопал крыльями голубь, у них тут были гнезда. Повозился, стих.

Ника прислушалась – нет ли кого внизу? – и быстро спустилась по лесенке в подъезд. Никто не знал про ее любовь к крышам. Ни мама, ни соседи, никто.

Только Тишка.

Но Тихоня никогда никому ничего не рассказывала.

* * *

А Ангелина между тем мельком покосилась в темное окно и прилежно раскрыла книжку по русской истории. Она любила древнюю историю разных народов. Боги и волшебные звери смешивались там с людьми, герои и призраки запросто жили рядом. Да и просто было интересно – как наши предки жили, чем занимались, о чем думали? Ни Интернета, ни телевизора, ни мобильника, ни дорог, ни магазинов… Зато сидели по вечерам у теплой печки, глядя, как бабушка сучит нитку с кудели, намотанной на рогатую прялку, слушали неторопливые сказки. Ангелина уже видела красноватые сполохи от огня, бабушкины проворные молодые руки, полосатого кота, устроившегося у нее в ногах… Она мечтательно вздохнула и принялась читать.

«В старые времена древняя Корела слыла краем колдовским и богатым. Издавна стеной стояли тут непроходимые чащи. Воистину дремучие, где деревья спали стоя, развесив седые лишайники, ничего не ведая про человека с топором.

Дремучий лес, дрема, так-то.

Немало охотников находилось пограбить зажиточный лесной народ. Сновали по рекам узкие новгородские лодки-ушкуи, похожие на голодных щук. Викинги шли по озерам, косились с бортов красиво изогнутых боевых драккаров на жирные берега. Шли пути и по мутному Волхову, и по седому Ильменю, и по великому морю Нево, до самого Онегушки страховитого, в логово карельских медведей, к чумам лопарских колдунов.

Разбойное было время, шалое. Приставали к скалам корабли, прыгали с бортов страшные беловолосые воины с мечами, шарили в селеньях в поисках поживы.

Оттого устроены были по озерам на скалах засеки с наблюдателями. Чуть свистнут – «Корабль урманский!» – и жители побережья, привычные к тревогам, натягивают охотничьи луки, гонят в укрытие скот, женщины тащат детей… Но куда было прятаться от боевых дружин? Найдут ведь, выследят, выкурят из леса, возьмут свое по праву сильного…

Спасали болота. Сквозь топи и птица клевучая не пролетит, и зверь рыскучий не проскочит.

Болото с железной ржавой водой, «красный рот земли», одинаково жадно пожирало и человека, и лося. Но местные знали все нужные тропы, смело ходили туда и за железной рудой, и за кислой ягодой клюквой. Клюквы было столько, что хоть дом по крышу на зиму засыпай. Да и железа хватало. Еще больше богатели карельские жители, звенели в новгородских кузнях молоты, текло в Господин Великий Новгород карельское железо. Процветала и пушная торговля. Били в лесах рыжих огневок, шелковых куниц, седых бобров, белку без счета, быстрых горностаюшек, бусых волков, черных медведей… Щедры были карельские чащи, густы карельские шубы, чисты карельские реки, хороши карельские лесные девки.

Вот и притягивали лихих людей, вот и приходилось нырять в болота, уходить тайными тропами, оставив за спиной пустые дома. Охотники путали следы, стелили невидимые гати, петляли по мхам. Тяжелые викинги в кольчугах проваливались по пояс, поминали недобрым словом лесных демонов. Напрасно рыскали по берегу страшные урманские волкодавы ростом по плечо мужику – болота прятали, топили следы. Распрямлялся мох, замирала черная торфяная жижа – и исчезала тропа, будто никогда ее и не было.

Так и получалось, что болото в одно время – и страх, и богатство, и морока, и спасенье.

На болотах жизнь тихая, только лягухи бормочут да комары дзинькают. Бродят на длинных ногах чуткие горбоносые лоси, посвистывают болотные кулики. А следом за лягухами выползают блестящие ужи да черные гадюки. Полным-полно их на островках-грядах, выступающих из сердцевины топей. Греются змеи на серых камнях, шипят, коли их потревожить, скользят лентами из-под ног. Болотное царство – гадючье, змиево.

Как соберут урожай да улетит на белых гусях-лебедях лето красное, так жди в гости Марью-Моревну, Морозову внучку. Едет она на пегой кобыле, поводом потряхивает, белым рукавом машет. Где махнет – там снег идет. А то свистнет своих белых волков, расхохочется, распустит белые косы – и помчится над лесом впереди бури. Застонут деревья, заревут вздыбленные озера. Тут сам лесной хозяин, леший то есть, под землю уйдет, спрячется до весны. А с ним и медведь, солнечный зверь, полезет в свою берлогу. Долго будут спать хозяева леса, до первых проталин.

Вот и змеиная царица тоже от Дикой Охоты под землю уходит. А царство у нее там не простое – золотое. И все змеи со змеенышами следом за ней в золотое царство уползают. Змеиная царевна зовется змея Скоропея. Бывает, явится перед человеком: сама как дева, волос длинный, блестящий, из одного рукава золотая пыль сыплется, из другого – черная, угольная. Кого золотой коснется рукой – осчастливит, кого черной – превратит в каменного истукана. Еще Бажов про нее сказы свои писал.

А под золотым царством подземный океан шумит, там сам Ящер-Царь пасть разевает, солнце на ночь глотает. А дочери его наверху на болотах правят. У каждой реки, у каждого озера, у каждой болотины – своя хозяйка.

Змея Скоропея болотные сокровища хранит, а змей Юж – дух болотный, Черный Царевич, он тут полный господин. Захочет – закружит тебя по топям, тумана напустит, заведет в место гиблое… а там и мох под ногами сам собой разойдется. Захохочут болотницы, Южевы дочки. Сами красавицы, а вместо ног у них – гусиные лапы. Да зубы во рту острые, как у волков. Подплывет Юж снизу, дернет за ноги… только черные пузыри забулькают.

Говорят, болото своих мертвецов навечно сохраняет. Колышутся они у дна в черной топи, волосы по воде распускают, руками машут, а уплыть не могут – Юж не пускает. Говорят, забирает он у них часть души вместе с памятью, а еще лица крадет… Волосы колышутся, кожа белая, а лица вовсе и нету. Вот такие архаичные преданья до сих пор встречаются в отдаленных уголках Русского Севера».

Скелет бабочки

Вот скажите – для чего человеку жизнь? Зачем она? Чтоб в школу ходить? Работать? Получать зарплату? Сидеть перед ящиком? Готовить обед? Потом его есть? Мыть посуду? Пить чай? А потом что?