Помоги проекту - поделись книгой:
Ветер ударил в форточку, лязгнули стекла, подруги вздрогнули. Погасла и задымилась последняя свечка.
– Слушай… а давай желания загадаем? – предложила Ника, кутаясь в плед, который притащила с собой вместе с подушкой.
– Как?
– Напишем на самолетиках. Ну, бумажных. И – в окно. Сегодня полнолуние как раз. И пятница, кстати. Все сбудется, вот увидишь. Колдовской час – между собакой и волком. Я сейчас!
Ника притащила из комнаты тетрадку в клеточку и фломастеры. При реанимированных свечах быстро свернула самолетик и, помедлив секунду, размашисто вывела красным на крыле: «Хочу влюбиться!»
Тишка тоже быстро чиркнула что-то на своем.
Они вдвоем влезли на широкий старинный подоконник, распахнули форточку пошире. Дождь сразу намочил лица, тополя внизу заметались и застонали. Одинокая машина, разбрызгивая лужи, промчалась по улице, подобно черному призраку с огненными глазами.
– Я первая! – крикнула Ника, с размаху пуская в темноту свой самолетик. Следом мелькнул Тишкин. Крутанувшись белыми обреченными птичками, оба пропали в шорканье дождя, в неверных блескучих тенях.
– Ты чего загадала? – спросила Ника, когда они уже удобно устроились на диване перед компом, собираясь посмотреть-таки «Шерлока».
– Я… да ерунду… выиграть конкурс в музыкалке. У меня родители спят и видят. Особенно мама, ну ты в курсе. Сама знаешь, она думает, что я – юный Шопен. А я – так, жертва великой музыки, младший деревянный брат рояля.
– Балда ты.
– Ну да, тоже верно. Ладно, включай.
Тишке было стыдно. Она соврала. Внутри самолетика, так, чтоб даже лучшая подруга не видела, она написала:
«Я хочу быть свободной!»
Наверняка и вы тоже проводили выходной у подруги без родителей, оттягивались на всю катушку, а потом возвращались домой, в знакомое кольцо срочных дел, несделанных уроков и обязательных обязательств. Вот и Ангелина вернулась от Ники чуть потерянная от недосыпа, грустная оттого, что было так хорошо – и все уже кончилось. Мама зашла к ней в комнату с дневником из музыкалки – там снова тревожно сигналила красная запись.
– Ангелина, на тебя жалуется учитель, что у вас за конфликт? Не понимаю тебя совершенно. Конкурс на носу, о чем ты думаешь? А? Почему теперь тебе стало трудно? Раньше ты справлялась лучше. Как ты будешь выступать, скажи мне, если так мало занимаешься? Музыку делают пальцами, паль-чи-ка-ми. Железными пальчиками. Музыка – это борьба с собой. Это, надеюсь, понятно? Я хочу, чтоб ты выиграла конкурс, а ты хочешь отлынивать и бездельничать…
Ангелина опустила глаза, кивнула.
Конкурс. Мамина мечта.
Пальчики железные у нее, а мечта все-таки мамина.
Ангелина занималась с детства, сколько себя помнила – столько и занималась. Черное пианино всегда жило у нее в комнате. Пальцы бегали по клавишам, извлекая из черно-белых податливых ступенек – до-ре-ми… Ноты, гаммы, постановка рук – упражнения, упражнения, упражнения. Иногда пианино казалось ей черной будкой, к которой она пристегнута невидимой цепью, как собака. Иногда черной раковиной, по края залитой музыкальным морем. Иногда черным ящиком, где записаны чужая боль и смех, отчаянье и радость.
А иногда пианино превращалось в черного зверя с огромной пастью. Зверюга пережевывал ее жизнь черно-белыми зубами. И ни разу не подавился.
Она давно мечтала уйти из музыкальной школы. Мама права – музыка превратилась в ежедневную борьбу с собой. Но зачем? Для чего бороться? Для чего нужен конкурс, интриги, самоистязание, изматывающая работа?
Тишка вздохнула, привычно накрутила на палец прядку светлых волос.
Мама возлагает на нее большие надежды…
На вас когда-нибудь возлагали большие надежды? Смахивает на привязанный к спине гроб, который надо всегда таскать за собой. Вот я – а вот положенные на меня большие надежды.
Лежат и не колышутся.
Тяжело это.
Ангелину недаром прозвали Тишкой – Тихоней, Тишайшей, Тихим Ангелом. Она не умела бунтовать. Она не знала, как сказать маме, что ей давно осточертела музыка. Что рояль уже не дружит с ней, а только кусает за пальцы.
– Да, мама, я понимаю…. Ну, я постараюсь… конечно, учитель прав, – уныло согласилась она.
А хотелось крикнуть: «Да чтоб он провалился со своей правотой!»
Но она подхватила рюкзачок и покорно двинулась грузиться в мамину машину. Мама считала опоздание глубочайшим неуважением к людям. Поэтому в музыкалке они будут вовремя. И снова придется оправдываться, юлить, отмалчиваться, врать. Или пахать, пахать… С такой подготовкой она не то что конкурс – даже жвачку в автомате не выиграет.
Тупик, нудный, раздражающий всех тупик.
И с каждым днем все больше хочется, чтоб музыкалку смыло бродячим цунами. Боженька, ты же добрый, сотвори чудо, а? А то мне хочется то убить кого-нибудь за этим роялем, то самой умереть.
Город призраков
Дождь со всей дури хлестал в окна, невидимые копыта грохотали по водостокам. Ночь, полная кипящей воды, гремела за распахнутой форточкой, ломилась в дом. Ветер бесновался, тополя возмущенно махали мокрыми гривами.
– Скри-ип, скрррыыииип…
Старый тополь царапал веткой стекло. Ветер трепал листья, вцепившись ему в загривок. Тополь тряс мокрыми руками, но цепко держался за каменную землю города.
– Скриии-ып…
Тополь, похоже, никогда не стриг когти.
Дождевые струи то шарахались с размаху в окно, то, извиваясь, сползали наискосок, змеились по черному стеклу.
На что похож дождь? На русалочьи волосы? На мокрые прозрачные пряди? На прозрачные ниточки, из которых сотканы сны? На обрывки старого полиэтилена?
Вода из открытой форточки хлестнула на подоконник, обрызгав ей босые ноги.
– Брр!
Она резко задернула шторы, отодвинулась в глубь узкой комнатки, туда, где уютно желтел ночник над разобранным диваном.
– Девочкаа моя… слышишь меня… слышишь? Скрии… скррррииып… Никакой это не ветер, девочка, никакой не ветер… Я скажу, скажу, на что похож дождь, скажу-ууу… Это не волосы, нет, совсем не волосы. Это тонкие прозрачные червячки… Червиииии… (смешок)… ползут, ползут… Правда, смешно? Сейчас растекутся, растеку-утся… Прыгай на диван, скорей! Смотри, смотри – ползут за тобой, ползуууут… уже рядом, мокрые, склизкие, из-ви-ва-ю-щи-е-ся-а-а-а… ха-ха-ха!
Как все-таки ветер воет, точно брошенная собака.
Она торопливо вытерла мокрые ноги о домотканый коврик, накрылась с головой одеялом. Вода глухо капала с подоконника.
Она заткнула уши. Но сквозь ладони и одеяло все равно пробивалось:
– Скри-скры-скриии-скрыыы… Спи, моя девочка, спи. Я люблю, когда ты засыпаешь. Я люблю, когда ты плачешь перед сном. Я люблю дождь. У меня дома весь потолок зарос дождями. Хочешь взглянуть? Там хорошо, темно, тихо. Только одна стена у меня сухая – ну конечно, моя девочка, та самая, та самая… Я и сам не знаю, сколько их… не веришь? И правильно. Я помню их всех. Женщины, дети, мужчины, старики… Многие перевернуты, да. Ты уже догадалась? Верно, они мертвы, но не совсем, не совсем… Давай я расскажу тебе еще… еще про мокрые волосы. Мокрые, перепутанные с длинными склизкими прядями. Видела бы ты, как они колышутся в темной болотной воде – тихо-тихо. А вот лица у них белые, ослепительно белые… Пустые, да. Пустые. Ни глаз, ни губ. Зато какая снежная кожа… Я, знаешь ли, люблю лица без глаз. Я тебе покажу. Я все тебе покажу, девочка моя… только протяни мне руку…
– Скрииииыыып…
Ветер, проклятый ветер, когда же ты наконец заткнешься!
Мячик, игриво подпрыгивая, исчез под диваном. Милый, детский, розовый мячик в синих резиновых ромашках. Тишка на четвереньках заползла следом.
Там в полумраке валялась книжка «Не читайте черную тетрадь» Эдуарда Веркина. С обложки подмигивала кривая скелетная морда. Жутковатая книжка, притягательная в своей жути, до дрожи, до головокружения… она прятала ее от самой себя. Дальше плющилась одинокая тапочка, еще дальше – старая кукла с одной оттопыренной пластиковой ручонкой. Другая была оторвана давным-давно. Мячик, конечно же, закатился в самый пыльный угол. Они, мячики, такие – вечно норовят упрыгать подальше.
Ангелина подцепила его линейкой, толкнула наружу, вылезла, отфыркиваясь от пыли.
Мячик медленно подкатился к ее ногам. Она схватила его, собираясь швырнуть в корзину с игрушками, но мячик вдруг странно подался под пальцами. Розовый бок его лопнул, из трещины посыпалась черная земля.
Ангелина недоумевая смотрела, а земля все лезла и лезла наружу из розового бока.
– Геля, ты идешь?
– Сейчас, мама, сейчас…
Она положила мячик на коврик – осторожно, будто он умер. Вот только что был живой счастливый мячик – и умер. Прямо у нее на руках.
– Геля, да что такое? Мы опаздываем!
– Уже… иду.
– Ангелина!
Она ногой задвинула его обратно под диван.
Мама ворвалась в комнату как небольшая буря, распространяя волны взволнованных духов.
– Ты же знаешь, что сейчас в городе пробки! Вместо того, чтобы вовремя собраться, ты вечно торчишь у себя! Ну что еще? Что? Тетрадь? Сольфеджио? Что потеряла? Говори быстрей. Все на месте? Тогда бегом! Галопом! Я совершенно не понимаю, почему ты вечно…
Мама схватила ее за руку, другой сдернула собранный в музыкалку рюкзачок, потащила из комнаты.
– Мама, там земля.
– Что?
– В мячике, оказывается, земля.
– Да что же это за проклятие! Какая еще земля?!
– В мячике… Давай никуда не поедем, а?
Мама оттолкнула ее.
Тишка поняла, что сейчас разревется. Ключи от машины нервно подрагивали у мамы в руке.
– Твой отец дома не ночует, гробится на работе день и ночь со своим проклятым бизнесом. Чтоб ты могла учиться. Понимаешь? У-чить-ся! А ты… лентяйка, это еще мягко сказано. Бездельница. Никогда не собранна, вечно опаздываешь. Да что ты за ребенок вообще? Посмотри на себя. Рохля, растрёпа, лахудра!
Мамин голос крепчал, рос… как будто изо рта вылетали огромные пузыри… а потом самый большой пузырь лопнул. Теперь мама молча яростно шевелила губами.
– Мама, – испуганно позвала Ангелина.
Губы скривились, изо рта у мамы посыпалась земля.
– Мама!
Земля повалила комьями, угол рта лопнул, по лицу, как по розовому мячику, поползла черная трещина.
– Мамаааа!!!
Мама схватила ее за руку, дернула к себе. Теперь земля сыпалась Тишке прямо в лицо, в открытый кричащий рот. Она билась, пытаясь вырваться, но земля давила, душила, душила…
Наконец она вырвалась из разваленной, рассыпавшейся черными комьями земляной кучи. Осталась посреди красивого болотного ковра только вторая нетронутая земляная груда, из которой торчала рука с ключами от машины…
И тут же рывком Тишка проснулась, села на диване, отчаянно хватая ртом воздух. Торопливо включила ночник.
Постукивала открытая форточка, за окном шелестел дождь, с подоконника капало. Страшный сон медленно таял в голове. Только что она помнила его подробности – и вот всего лишь какая-то земля, ключи… мама. При чем тут мама? Сон пропал. Она помнила только, что был кошмар, непереносимая жуть… Ангелина свернулась пугливым комочком, натянула на голову одеяло. Сердце успокоилось, она расслабилась, задремала, согревшись…
И поэтому не видела, как со стороны улицы заглянуло в окно существо с белым лицом и длинными рыжими волосами. Оно долго сидело на подоконнике, всматриваясь внутрь, а потом бесследно исчезло, будто растворилось в черном дожде.
Свет в комнате так и горел до утра.
Срубленное тело тополя раскинуло сучковатые руки от гаражей до маленького желтого флигеля в углу двора. Сразу стало заметно, какой, в сущности, тесный у них двор-колодец. Дерево белело свежими спилами, терпко пахло содранной корой, мелкие веточки и листья сиротливо плавали в лужах.
– Ушел тополь со двора-то… Ох, не к добру. Последний был. Нечисть болотная его выгнала, помяни мое слово, она. Ушел. А теперь что? пни да дыры. Асфальт содрали, деревья сломали, прости хоссподи, чисто нелюди. Пни да прутья – а они разве помогут? Ох, тяжелый стал двор, житья нет и провалиться некуда.
Соседка каждый вечер кормила у подвала бездомных кошек. Те бесшумно выбирались на зов из черных подвальных дыр, вертелись под ногами. Тыкались в пластиковые миски, обступали подстеленную газетку, хватали мелкую рыбешку, сваренную с овсянкой. Бабка экономно выскребала огромную закопченную кастрюлю и тихо бормотала себе под нос.
Ника слушала, чуть трогая ладонью холодную стену подворотни. Она стояла на самой границе света и тени, в глубине арки, сливаясь с подворотным полумраком. Впрочем, кошки давно ее заметили, они время от времени тревожно косились поверх мисок. Девочка не шевелилась, успокоенные кошки продолжали пожирать рыбьи головы и хребты, урча и хищно прижимая уши к затылку.
Ладонь замерзла. Холодные кирпичи высасывали тепло. Ника вышла наконец из сумрака в подслеповатый питерский колодец с обшарпанными стенами. Соседка обернулась на шаги.
– Здрасссте, Маргарита Павловна, – привычной скороговоркой поздоровалась девочка и неожиданно для себя спросила: – А тут разве еще тополя росли?
Сколько она себя помнила – не было тут больше никаких тополей. С другой стороны, с улицы – пожалуйста, целая компания. Они шелестели как раз у нее под окном, их пятнистые тени всю ночь путешествовали по потолку. А здесь клен торчал, какие-то неопознанные кусты, рябинка, хилая березка в углу. И вот этот вот одинокий могучий тополь. Его корявые сучья дотягивались, казалось, от одной стороны двора до другой.
– Дождь соберется вскорости, – невпопад откликнулась соседка. – Росли тополя, а леший знает, когда и было. Теперь чего, теперь ушли старые деревья, так и знатья никакого нету. Помнят еще, которые старики-то, – а что толку? Память дырявая: что утром вспомнишь, то вечером опять решето, все без толку. Ключи вон на шее ношу, чтоб не забыть. Как тебя звать-то, дай бог памяти…
– Марина.
Враки. Никакая она не Марина. Просто она всегда называла старушке новое имя, а та всегда успевала позабыть его к следующей встрече. Такая получалась странная игра. Кем только не довелось ей уже побывать – Изабеллой, Настей, Александрой. Пусть будет Марина – «морская», изменчивая. Подходит.
– Марина… это с которого-то? С шестого? Котик у тебя дымчатый, помню, пушистый такой. Хулиган, ой хулиган.
Поделиться книгой: