«Плыви, плыви, лодочка, за Дунай; За Дунаем погуляю, молода, С казаками, молодцами мертвыми, С казаками-мертвецами». Чур меня! Чур меня! Чур меня! Пойдем скорее. Ах, постой! Я потеряла башмаки. А башмаки ведь дорогие, Да ноги жгли мне, все равно Мне их не жаль, и босиком Дойдем до гроба… (Поет.)
«Полетела пташечка Через поле в гай, Уронила перышко На тихий Дунай. Плыви, плыви, перышко, Плыви за водой!..»[10] Я все молчала, все молчала, А он шептал и целовал. Сулил манисто с дукачами. Зачем ты не велела брать? Ведь им бы можно удавиться. А знаешь что? Пойдем к реке Купаться просто, и утонем, И будем щуками в воде. И пташкам воля в чистом поле, И пташкам весело летать; А мне так весело в неволе Девичью молодость терять. Я разве грешница какая? Отраву, что ли, я варю? Нет, я не грешница; ты знаешь, Всему я верила, всему! Но кто поверил моей вере? Теперь не то. Летит, летит! Нет, ты не вылетишь, проклятый. Я задушу тебя! Держите — Красный змий! Красный змий! Он рассыплется… Потом… Га! га! ги!.. И, будто мщение живое, Она с распущенной косой, С ножом в руках, крича, летела И с визгом скрылася в огне. Вдруг крик пронзительный. Вздрогнула Слепая молча и, крестясь: «Аминь, аминь, аминь!» — шептала. И крик сменил протяжный гул, Стена упала, гул ревел И смолк в долине безучастной, Как в глубине души бесстрастной. Пожар, лютея, пламенел. Слепая, бедная, стояла В дыму и пыли снеговой, Она Оксаны дожидала И «со святыми упокой» Невольно с трепетом шептала. И не дождалася слепая Своей Оксаночки; ушла Из погорелого села, Псалом любимый напевая: «Кого, рыдая, призову я Делить тоску, печаль мою? В чужом краю кому, тоскуя, Родную песню пропою?» [Петербург, 1842]
Гамалия
Перевод Н. Асеева
{101} «Ой, все нет и нет ни волны, ни ветра От матери-Украины; Там идут ли речи про поход на турок — Не слышно нам на чужбине. Ой, подуй, подуй, ветер, через море Да с казацкого поля, Высуши нам слезы, утоли печали, Облегчи неволю. Ой, взыграй, взыграй синевою, море, Колоти в борт волнами… Лишь мелькают шлыки{102} — то плывут казаки К султану за нами. Ой, боже наш, боже, хоть и не за нами — неси ты их с Украины: Услышим про славу, казацкую славу, Услышим и свет покинем». Вот этак в Скутари казаки стонали, Стонали, бедняги, а слезы лились, Казацкие слезы тоску разжигали… Босфор задрожал — потому не привык К казацкому плачу: вскипел величавый И серую шкуру подернул, как бык, И дрожь пробежала далеко, далеко, И рев его к синему морю дошел, И море отгрянуло голос Босфора, В Лиман покатило и дальше в просторы, И в Днепр этот голос волной донесло. Загрохотал старик, вскипая, Аж ус от пены побелел: «Ты спишь? Ты слышишь? Сечь родная!» И Луг Великий{103} загудел За Хортицею: «Слышу! Слышу!» И Днепр покрыли челноки, И так запели казаки: «У турчанки — высок терем, Богата светлица. Гей, гей! Море, бей! Выше скал волны взвей! — Едем веселиться! У турчанки-басурманки Дукаты в кармане. Не дукаты считать, Едем вас выручать, Братья христиане! У турчанки — янычары Со своим пашою… Гей, ги! Эй, враги! Свою жизнь береги — Мы смелы душою!» Плывут себе, поют они, А ветер крепчает… Впереди их Гамалия Дубом управляет.{104} Гамалия, водяные Взыграли просторы. Ничего! И лодки скрылись. Одни волны-горы. Спит, дремлет в гареме в раю Византия, И дремлет Скутари. Босфор же не спит, Он, точно безумный, гнет волны крутые, Он сон их встревожить желает, кипит. «Не тебе, Босфору, вступать со мной в ссору! — Шумит ему море. — Я твою красу Песками закрою, коль дойдет до спору. Разве ты не видишь, каких я несу Посланцев к султану?…» Так море сказало. (Любило отважных чубатых славян.) Босфор усмирился. Турчанка дремала. Ленивый, в гареме дремал и султан. И только в Скутари очей не смыкают Казаки-бедняги. Чего они ждут? По-своему богу мольбы посылают, А волны на берег бегут и ревут. «О милый боже Украины! Не дай погибнуть на чужбине В неволе вольным казакам! И тут позор, позор и там — Встать из чужих гробов с повинной, На суд твой праведный прийти, В железах руки принести, В цепях-оковах перед всеми Предстать казакам…» «Жги и бей, Режь нечестивца-басурмана!» — Крик за стеною. Голос чей? Гамалия, глянь, какие Янычары злые! «Режьте! Бейте!» — над Скутари Голос Гамалии. Ревет Скутари, воет яро, Все яростнее пушек рев; Но страха нет у казаков, И покатились янычары. Гамалия по Скутари В пламени гуляет, Сам темницу разбивает, Сам цепи сбивает. «Птицы серые, слетайтесь В родимую стаю!» Встрепенулись соколята, Распрямили плечи, Давным-давно не слыхали Христианской речи. Испугалась ночь глухая, Тот пир наблюдая. Не пугайся, полюбуйся, Наша мать родная! Темно всюду, точно в будни, А праздник не малый: Что ж, не воры у Босфора Едят молча сало Без шашлыка! Осветим пир! До облак из гари — С кораблями, с парусами Пылает Скутари. Византия пробудилась, Глазищами блещет, Плывет своим на подмогу — Зубами скрежещет. Ревет, ярится Византия, Руками берег достает; Достала, гикнула, встает — И — на ножи валится злые. Скутари, словно ад, пылает; Через базары кровь течет, Босфор широкий доливает. Как птиц разбуженная стая, В дыму казачество летает: Никто от хлопцев не уйдет, Их даже пламя не печет! Ломают стены. Золотыми До верху шапки их полны, Ссыпают золото в челны… Горит Скутари. В сизом дыме Казаки сходятся. Сошлись, От жара трубки закурили, На челноки — и понеслись, Меж волн багровых заскользили. Плывут себе как из дому, Будто бы гуляют. И — конечно — запорожцы, Плывя, распевают: «Атаман Гамалия Стал недаром зваться, Собрал он нас и поехал В море прогуляться;. В море прогуляться, Славы добиваться, За свободу наших братьев С турками сражаться. Ой, добрался Гамалия Да самой Скутари, Сидят братья запорожцы, Ожидают кары. Ой, как крикнул Гамалия: «Братья! Будем здравы! Будем здравы, хлебнем славы, Разметем оравы, Рытым бархатом покроем Курени дырявы!» Вылетало Запорожье Жать жито на поле, Жито жали, в копны клали, Дружно запевали: «Слава тебе, Гамалия, На весь мир великий, На весь мир великий, По всей Украине, Что не дал ты запорожцам Пропасть на чужбине!» Плывут они, поют, плывет В челне последнем Гамалия, Своих орлят он стережет; Догнать не смеет Византия Казачьи лодки удалые; Она боится, чтоб Монах{105} Не подпалил Галату{106} снова, Не вызвал чтоб Иван Подкова На поединок на волнах. Встает волна за волною, Солнце на волне горит; Перед ними их родное Море плещет и шумит. Гамалия, вот родные Пред нами просторы… И не видно лодок, только Волн живые горы. [Октябрь — первая половина ноября 1842]
Тризна
На память 9 ноября 1843 года
княжне Варваре Николаевне Репниной
[11]
ПОСВЯЩЕНИЕ Душе с прекрасным назначеньем Должно любить, терпеть, страдать; И дар господний, вдохновенье, Должно слезами поливать. Для вас понятно это слово!.. Для вас я радостно сложил Свои житейские оковы, Священнодействовал я снова И слезы в звуки перелил. Баш добрый ангел осенил Меня бессмертными крылами И тихостройными речами Мечты о рае пробудил. Яготин
11 ноября 1843
Души ваши очистивше в послушании истины духом, в братолюбии нелицемерно, от чиста сердца друг друга любите прилежно: порождеии не от семени нетленна, но не нетленна, словом живаго бога и пребывающего вовеки. Зане всяка плоть, яко трава, и всяка слава человеча, яко цвет травный: изеше трава и цвет ея отпаде. Глагол же господень пребывает вовеки. Се же есть глагол, благовествованный в вас.
Соборное послание первое святого апостола Петра; I, 22, 25 Двенадцать приборов на круглом столе, Двенадцать бокалов высоких стоят; И час уж проходит, Никто не приходит; Должно быть, друзьями Забыты они. Они не забыты, — в урочную пору, Обет исполняя, друзья собрались И «вечную память» пропели собором, Отправили тризну — и все разошлись. Двенадцать их было; все молоды были, Прекрасны и сильны; в прошедшем году Наилучшего друга они схоронили И другу поминки в тот день учредили, Пока на свиданье к нему не сойдут. «Счастливое братство! Единство любови Почтили вы свято на грешной земле; Сходитеся, други, как ныне сошлись, Сходитеся долго и песнею новой Воспойте свободу на рабской земле!» Благословен твой малый путь, Пришелец убогий, неизвестный! Ты силой господа чудесной Возмог в сердца людей вдохнуть Огонь любви, огонь небесный. Благословен! Ты божью волю Короткой жизнью освятил; В юдоли рабства радость воли Безмолвно ты провозгласил. Когда брат брата алчет крови — Ты сочетал любовь в чужих; Свободу людям — в братстве их Ты проявил великим словом: Ты миру мир благовестил; И, отходя, благословил Свободу мысли, дух любови! Душа избранная, зачем Ты мало так у нас гостила? Тебе здесь тесно, трудно было! Но ты любила здешний плен, Ты, непорочная, взирала, Скорбя, на суетных людей. Но ангела недоставало У вечного царя царей; И ты на небе в вечной славе У трона божия стоишь, На мир наш, темный и лукавый, С тоской невинною глядишь. Благоговею пред тобою, В безмолвном трепете дивлюсь; Молюсь тоскующей душою, Как перед ангелом молюсь! Сниди, пошли мне исцеленье! Внуши, навей на хладный ум Хоть мало светлых, чистых дум; Хоть на единое мгновенье Темницу сердца озари И мрак строптивых помышлений И разгони и усмири. Правдиво, тихими речами, Ты расскажи мне все свое Земное благо-житие И научи владеть сердцами Людей кичливых и своим, Уже растленным, уже злым… Скажи мне тайное ученье Любить гордящихся людей И речью кроткой и смиреньем Смягчать народных палачей, Да провещаю гимн пророчий, И долу правду низведу, И погасающие очи Без страха к небу возведу. И в этот час последней муки Пошли мне истинных друзей Сложить хладеющие руки И бескорыстия елей Пролить из дружеских очей. Благословлю мои страданья, Отрадно смерти улыбнусь И к вечной жизни с упованьем К тебе на небо вознесусь. Благословен твой малый путь, Пришелец неславленный, чудесный! В семье убогой, неизвестной Он вырастал; и жизни труд, Как сирота, он встретил рано; Упреки злые встретил он За хлеб насущный… В сердце рану Змея прогрызла… Детский сон Исчез, как голубь боязливый; Тоска, как вор, нетерпеливо В разбитом сердце притаясь, Губами жадными впилась И кровь невинную сосала… Душа рвалась, душа рыдала, Просила воли… ум горел, В крови гордыня клокотала… Он трепетал… он цепенел… Рука, сжимаяся, дрожала… О, если бы мог он шар земной Схватить озлобленной рукой Со всеми гадами земными; Схватить, измять и бросить в ад!.. Он был бы счастлив, был бы рад. Он хохотал, как демон лютый, И длилась страшная минута, И мир пылал со всех сторон; Рыдал, немел он в исступленье, Душа терзалась страшным сном; Душа мертвела, — а кругом Земля, господнее творенье, В зеленой ризе и цветах, Весну встречая, ликовала. Душа отрадно пробуждалась, И пробудилась… Он в слезах Упал и землю лобызает, Как перси матери родной!.. Он снова чистый ангел рая, И на земле он всем чужой. Взглянул на небо: «О, как ясно, Как упоительно-прекрасно! О, как там вольно будет мне!..» И очи в чудном полусне На свод небесный устремляет И в беспредельной глубине Душой невинной утопает. По высоте святой, широкой Платочком белым, одинока, Прозрачна тучка вдаль плывет. «Ах, тучка, тучка, кто несет Тебя так плавно, так высоко? Ты что такое? И зачем Так пышно, мило нарядилась? Куда ты послана и кем?…» И тучка тихо растопилась На небе светлом. Взор унылый Он опустил на темный лес… «А где край света, край небес, Концы земли?…» И вздох глубокий, Не детский вздох, он испустил; Как будто в сердце одиноком Надежду он похоронил. В ком веры нет — надежды нет! Надежда — бог, а вера — свет. «Не погасай, мое светило! Туман душевный разгоняй, Живи меня твоею силой И путь тернистый, путь унылый Небесным светом озаряй. Пошли на ум твою святыню, Святым наитием напой, Да провещаю благостыню, Что заповедана тобой!..» Надежды он не схоронил, Воспрянул дух, как голубь горний, И мрак сердечный, мрак юдольный Небесным светом озарил; Пошел искать он в жизни доли, Уже прошел родное поле. Уже скрывалося село… Чего-то жаль внезапно стало, Слеза ресницы пробивала, Сжималось сердце и рвалось. Чего-то жаль нам в прошлом нашем, И что-то есть в земле родной… Но он бедняк, он всем не свой И тут и там. Планета наша, Прекрасный мир наш, рай земной, Во всех концах ему — чужой. Припал он молча к персти милой И, как родную, лобызал, Рыдая, тихо и уныло На путь молитву прочитал… И твердой, вольною стопою Пошел… и скрылся за горою. За рубежом родной земли, Скитаясь нищим, сиротою, Какие слезы не лились! Какой ужасною ценою Уму познания купил И девство сердца сохранил. Без малодушной укоризны Пройти мытарства трудной жизни, Измерить пропасти страстей, Понять на деле жизнь людей, Прочесть все черные страницы, Все беззаконные дела… И сохранить полет орла И сердце чистой голубицы! Се человек!.. Без крова жить (Сирот и солнышко не греет), Людей изведать — и любить! Незлобным сердцем сожалея О недостойных их делах И не кощунствуя впотьмах, Как царь ума. Убогим, нищим, Из-за куска насущной пищи Глупцу могучему годить, И мыслить, чувствовать и жить!.. Вот драма страшная, святая!.. И он прошел ее, рыдая, Ее он строго разыграл Без слова; он не толковал Своих вседневных приключений, Как назидательный роман; Не раскрывал сердечных ран, И тьму различных сновидений И байронический туман Он не пускал; толпой ничтожной Своих друзей не поносил; Чинов и власти не казнил, Как N., глашатай осторожный, И тот, кто мыслит без конца О мыслях Канта, Галилея, Космополита-мудреца, И судит люди, не жалея Родного брата и отца; Тот лжепророк! Его сужденья — Полуидеи, полувздор!.. Провидя жизни назначенье, Великий божий приговор, В самопытливом размышленье Он подымал слезящий взор На красоты святой природы. «Как все согласно!» — он шептал И край родной воспоминал; У бога правды и свободы Всему живущему молил И кроткой мыслию следил Дела минувшие народов, Дела страны своей родной, И горько плакал… «О святая! Святая родина моя! Чем помогу тебе, рыдая? И ты закована и я. Великим словом божью волю Сказать тиранам — не поймут! И на родном прекрасном поле Пророка каменьем побьют! Сотрут высокие могилы И понесут их словом зла! Тебя убили, раздавили; И славословить запретили Твои великие дела! О боже! Сильный и правдивый! Тебе возможны чудеса. Исполни славой небеса И сотвори святое диво: Воскреснуть мертвым повели, Благослови всесильным словом На подвиг новый и суровый, На искупление земли, Земли поруганной, забытой, Чистейшей кровию политой, Когда-то счастливой земли». Как тучи, мысли расходились, И слезы капали, как дождь!.. Блажен тот на свете, кто малую долю, Кроху от трапезы волен уделить Голодному брату и злобного волю Хоть властью суровой возмог укротить! Блажен и свободен! но тот, кто не оком, А смотрит душою на козни людей И может лишь плакать в тоске одинокой — О боже правдивый, лиши ты очей!.. Твои горы, твое море, Все красы природы Не искупят его горя, Не дадут свободы. И он, страдалец жизни краткой, Все видел, чувствовал и жил, Людей, изведавши, любил И тосковал о них украдкой. Его и люди полюбили[12], И он их братиями звал; Нашел друзей и тайной силой К себе друзей причаровал; Между друзьями молодыми Порой задумчивый… порой Как волхв, вещатель молодой, Речами звучными, живыми Друзей внезапно изумлял; И силу дружбы между ними, Благословляя, укреплял. Он говорил, что общее благо Должно любовию купить; И с благородною отвагой Стать за народ и зло казнить. Он говорил, что праздник жизни, Великий праздник, божий дар, Должно пожертвовать отчизне, Должно поставить под удар. Он говорил о страсти нежной; Он тихо, грустно говорил — И умолкал!.. В тоске мятежной Из-за стола он выходил И горько плакал. Грусти тайной, Тоски глубокой, не случайной, Ни с кем страдалец не делил. Друзья любили всей душою Его, как кровного; но он Непостижимою тоскою Был постоянно удручен, И между ними вольной речью Он пламенел. Но меж гостей, Когда при тысяче огней Мелькали мраморные плечи, О чем-то тяжко он вздыхал И думой мрачною летал В стране родной, в стране прекрасной, Там, где никто его не ждал, Никто об нем не вспоминал, Ни о судьбе его неясной. И думал он: «Зачем я тут? И что мне делать между ними? Они все пляшут и поют, Они родня между родными, Они все равны меж собой. А я!..» И тихо он выходит, Идет, задумавшись, домой; Никто из дому не выходит Его встречать; никто не ждет, Везде один… тоска, томленье!.. И светлый праздник Воскресенья Тоску сторичную несет. И вянет он, вянет, как в поле былина. Тоскою томимый в чужой стороне; И вянет он молча… Какая кручина Запала в сердечной его глубине? «О, горе мне, горе! Зачем я покинул Невинности счастье, родную страну? Зачем я скитался, чего я достигнул? Утехи познаний?… Кляну их, кляну! Они-то мне, черви, мой ум источили, С моим тихим счастьем они разлучили! Кому я тоску и любовь расскажу? Кому сердца раны в слезах покажу? Здесь нету мне пары, я нищий меж ними, Я бедный поденщик, работник простой; Что дам я подруге моими мечтами? Любовь… Ах, любови, любови одной! С нее на три века, на вечность бы стало! В своих бы объятьях ее растопил! О, как бы я нежно, как нежно любил!» И крупные слезы, как искры, низались, И бледные щеки и слабую грудь Росили и сохли. «О, дайте вздохнуть, Разбейте мне череп и грудь разорвите, Там черви, там змеи, — на волю пустите! О, дайте мне тихо, навеки заснуть!» Страдал несчастный сирота Вдали от родины счастливой И ждал конца нетерпеливо. Его любимая мечта — Полезным быть родному краю, — Как цвет, с ним вместе увядает! Страдал он. Жизни пустота Пред ним могилой раскрывалась; Приязни братской было мало, Не грела теплота друзей: Небесных солнечных лучей Душа парящая алкала. Огня любви, что бог зажег В стыдливом сердце голубином Невинной женщины, где б мог Полет превыспренный, орлиный Остановить и съединить Пожар любви, любви невинной; Кого бы мог он приютить В светлице сердца и рассудка, Как беззащитную голубку, От жизни горестей укрыть; И к персям юным, изнывая, Главой усталою прильнуть; И, цепенея и рыдая, На лоне жизни, лоне рая, Хотя минуту отдохнуть. В ее очах, в ее томленье И ум и душу утопить, И сердце в сердце растопить, И утонуть в самозабвенье. Но было некого любить; Сочетаваться не с кем было; А сердце плакало и ныло, И замирало в пустоте. Его тоскующей мечте В грядущем что-то открывалось, И в беспредельной высоте Святое небо улыбалось. Как воску ярого свеча, Он таял тихо, молчаливо, И на задумчивых очах Туман ложился. Взор стыдливый На нем красавица порой Покоя, тайно волновалась; И симпатической красой Украдкой долго любовалась. И может, многие грустили Сердца девичие о нем, Но тайной волей, высшей силой Путь одинокий до могилы На камнях острых проведен. Изнемогал он, грудь болела, Темнели очи, за крестом Граница вечности чернела В пространстве мрачном и пустом. Уже в постеле предмогильной Лежит он тих, и — гаснет свет. Друзей тоскующий совет Тревожит дух его бессильный. Поочередно ночевали У друга верные друзья; И всякий вечер собиралась Его прекрасная семья. В последний вечер собралися Вокруг предсмертного одра И просидели до утра. Уже рассвет смыкал ресницы, Друзей унылых сон клонил, И он внезапно оживил Их грустный сон огнем бывалым Последних пламенных речей; И други друга утешали, Что через семь иль восемь дней Он будет петь между друзей. «Не пропою вам песни новой О славе родины моей. Сложите вы псалом суровый Про сонм народных палачей; И вольным гимном помяните Предтечу, друга своего. И за грехи… грехи его Усердно богу помолитесь… И «со святыми упокой» Пропойте, други, надо мной!» Друзья вокруг его стояли, Он отходил, они рыдали, Как дети… Тихо он вздыхал, Вздохнул, вздохнул… Его не стало! И мир пророка потерял, И слава сына потеряла. Печально други понесли Наутро в церковь гроб дубовый, Рыдая, предали земли Остатки друга; и лавровый Венок зеленый, молодой Слезами дружбы оросили И на могиле положили; И «со святыми упокой» Запели тихо и уныло. В трактире за круглым, за братским столом Уж под вечер други сидели кругом: Печально и тихо двенадцать сидело: Их сердце одною тоскою болело. Печальная тризна, печальны друзья!.. Ах, тризну такую отправил и я. Согласьем общим положили, Чтобы каждый год был стол накрыт В день смерти друга; чтоб забыт Не мог быть друг за их могилой. И всякий год они сходились В день смерти друга поминать. Уж многих стало не видать: Приборы каждый год пустели, Друзья все больше сиротели — И вот, один уж, сколько лет, К пустым приборам на обед Старик печальный приезжает; Печаль и радость юных лет Один, грустя, воспоминает. Сидит он долго; мрачен, тих, И поджидает: «Нет ли брата Хоть одного еще в живых?» И, одинокий, в путь обратный Идет он молча… И теперь, Где круглый стол стоит накрытый, Тихонько отворилась дверь, И брат, что временем забытый, Вошел согбенный!.. Грустно он Окинул стол потухшим взором И молвил с дружеским укором: «Лентяи! Видишь, как закон Священный братский исполняют! Вот и сегодня не пришли, Как будто за море ушли!» И слезы молча утирает, Садясь за братский круглый стол. «Хоть бы один тебе пришел!» Старик сидит и поджидает… Проходит час, прошел другой, Уж старику пора домой. Старик встает. «Да, изменили! Послушай, выпей, брат, вино, — Сказал слуге он, — все равно Я не могу; прошло, что было, Да поминай за упокой; А мне пора уже — домой!» И слезы снова покатились. Слуга вино, дивяся, выпил. «Дай шляпу мне… какая лень Идти домой!..» — и тихо вышел. И через год в урочный день Двенадцать приборов на круглом столе, Двенадцать бокалов высоких стоят. И день уж проходит, Никто не приходит, — Навеки, навеки забыты они. [Яготин, 1843]
Разрытая могила
Перевод М. Славинского
Край мой тихий, мать Украйна, Чем ты искупаешь Грех великий, за кого ты В муках погибаешь? Или ты молитвы ранней Богу не творила? Иль детей своих ты честно Жить не научила? «Я молилась, я трудилась, Я глаз не смыкала, И детей своих я в добрых Нравах наставляла. Как цветочки в чистом поле, Вырастали дети, Знала власть я, знала волю На широком свете. О Богдан мой{107}, сын мой милый! Горе мне с тобою, Что ты сделал, неразумный, С матерью родною? Над твоею колыбелью Песни злой неволи Пела я и со слезами Ожидала воли. О Богдан, когда б я знала, Что мне жизнь сулила, Я тебя бы в колыбели Насмерть задушила Овладели чужеземцы Моими степями{108}, Дети мои на чужбине Бродят батраками. Днепр мой, брат мой, высыхает Средь степей унылых, А москаль по степи бродит, Роется в могилах. Не свое он роет, ищет, Могилы тревожит; Но растет уж перевертень… Вырастет, поможет Он хозяйничать в отчизне Чужаку… Спешите И рубаху вы с матери Худую снимите! Звери, звери, мать родную Терзать помогите!» Вся раскопана, разрыта Старая могила… Что нашли в ней? Что отцами Закопано было? Эх, когда бы отыскать нам… Отыскать нам клады, что земля сокрыла, Не плакали б дети, мать бы не тужила!.. 9 октября 1843
Березань
«Чигрине, Чигрине…»
Перевод Л. Длигача
{109}
* * * Чигрине, Чигрине, Все на свете минет! И святая твоя слава, Как пылинка, сгинет. Мчит слава с буйным ветром, В тучах пропадает… Над землею летят годы, А Днепр высыхает. Рассыпаются курганы — Гордые могилы — Твоя слава… Не сберег ты, Старче, прежней силы, И никто не молвит слова, Никто не покажет, Где ты стоял, зачем стоял, И в шутку не скажет! За что же мы панов рубили? Орду бесчисленную били И ребра пикой боронили Царевым слугам?… Засевали, Жаркой кровью поливали И саблями боронили. Что ж мы сжали, что скосили??! Злые травы… злые травы… Воли горькую отраву. _____ А я, горемыка, на твоих руинах Даром слезы трачу; дремлет Украина, Бурьяном покрылась, цвелью зацвела, Сердце молодое в сырости сгноила. И в дупле холодном гадюк приютила, А детям надежду в степи отдала. А надежду эту… Ветер гнал по свету, Сила моря разнесла. Пускай же ветер все разносит На трепетном своем крыле. Пускай же сердце плачет, просит Священной правды на земле. _____ Чигрине, Чигрине, Друг ты мой единый! Проспал простор степей и гор И всю Украину. Спи, опутанный корчмами, Пока день не встанет, Пока гетманам подняться Время не настанет. Помолившись, и я б заснул… Так думы мешают, Думы душу мне сжигают, Сердце разрывают. Ой, не жгите, подождите, Может быть, я снова Найду правду горестную, Ласковое слово. Может, выкую из слова Для старого плуга Лемех новый, лемех крепкий. Взрежу пласт упругий… Целину вспашу, быть может, Загрущу над нею… И посею мои слезы, Слезы я посею. Пусть ножей взойдет побольше Обоюдоострых, Чтобы вскрыть гнилое сердце В язвах и коросте. Пусть выцедят сукровицу, А нальют горячей, Светлой, свежей, чистой крови Молодой — казачьей!!! Может… может… А пока что Меж ножами снова Рута-мята расцветает, И тихое слово, Мое слово, слово песни Богобоязливой Вспомнят люди, и девушка С сердцем боязливым Встрепенется, будто рыбка, Слыша это слово… Слово мое, слезы мои, Рай мой, рай суровый! Спи, Чигрине! Пусть погибнут Вражеские дети. Гетман, спи, пока не встанет Истина на свете. 19 февраля 1844
Москва
Сова
Перевод П. Карабана
Родила казачка сына В зеленой дуброве; Дала ему кари очи И черные брови. Китайкою повивала, Святых умоляла, Чтобы их святая воля Сыну долю слала. «Пошли тебе матерь божья Своей благодати — Всего, чего мать не может Дать сама дитяти!» Брала воду до восхода, В барвинке купала, До полночи колыхала, До зари певала: «Спи, мой милый… Я в рощу ходила, Кукушку слыхала. Она предсказала: Сто лет любоваться Я буду тобою, В шелка наряжаться И жить госпожою. Не замечу даже, Как промчатся сроки — Станешь, словно княжич, Как ясень высокий, Стройный и красивый, Веселый, счастливый И не одинокий. Хоть со дна морского Сыну я достану Сотничью, купцову Дочку черноброву — Ианну так уж панну! Ходит в красных черевичках, В зеленом уборе По светлице павой-панной, С ласкою во взоре Да с тобой ведет беседу; В хате — словно в храме. Я ж сижу в углу почетном Да любуюсь вами. Ты, дитятко, сын мой, Любимый, единый, — Есть ли лучше в целом свете, По всей Украине? Нету лучше и не будет — Полюбуйтесь, люди! Нету лучшего!.. А счастье — Счастье он добудет!» Ой, кукушка, кукушечка, Зачем куковала? Долгие зачем ей годы — Сто лет предсказала? Разве есть на этом свете Счастливая доля? Эх, когда бы… мать смогла бы С далекого поля Приманить для своих деток И долю и волю… Где там… Ведь беда-злосчастье Встретит, не забудет… На дороге ль, без дороги — Всюду, где есть люда! Как цветок под ясным солнцем, Сына мать растила, Любовалась… Той порою Лег отец в могилу. Мать осталася вдовою — Хоть и молодою И с сыночком, а все тяжко… С горем да тоскою Пошла она у соседей Попросить совета; А они совет — батрачить — Дали ей на это… Извелась и обнищала, Бросила подворье И пошла в батрачки… Злое Не минуло горе. Дни и ночи надрывалась, Подати платила… И за три полтины сыну Жупанчик купила, Чтоб и ее, вдовье, в школу Дитятко ходило! Ой вы, беды-напасти, Вдовье горькое счастье! Где гуляешь ты с ватагой Ясным днем и в ненастье Оборванцем бродягой? Богатому и на гору Вода потечь рада, А бедному и в овраге Рыть колодец надо. У богатых растут дети — Вербы на раздолье. У вдовы ж один — и этот Что былинка в поле! Дождалась батрачка счастья, Вырастила сына: И грамотный и красивый, Хлопец — что картина. Безмятежно и привольно Жизнь катилась вдовья; И засматривались девки, Рушники готовя. Полюбила богатая — Не поцеловала, Только зря ему платочек Шелком вышивала. Кралось горе из-за моря Чрез леса и степи — И подкралось… Стали хлопцев Заковывать в цепи{110}; И по тракту потащились К городу обозы. Шла вдова меж матерями, Проливая слезы. Ночью на привале Стражу выставляли, Старую вдову к обозу И не подпускали. Ой, к приему привезли их — Забривать в солдаты. Все-то мелки, недомерки, Все сынки богатых: Тот калека спокон века, Этот грудью шире, Тот горбатый, тот богатый, Тех в дому четыре. И всех долой, и всех домой, Всем удача в мире. У вдовы один лишь сын, И тот как раз под аршин! Снова бросила хозяйство, Сыновнюю хату. Работала у евреев За жалкую плату — Ведь крещеные не взяли: «Стара, молвят, больно, Не справится!» И огрызок Кинут недовольно, Христа ради… Не дай боже, Лучше б не родиться, Не дай боже, чтоб богатый Дал глоток водицы! По копейке получала — Полтинник собрала, Письмо сыну написала Да в войско послала. Полегче стало. Год прошел, И второй, и третий, И четвертый, и десятый, А ответа нет ей. Нет весточки. Как тут быть? Суму нужно брать ей, Идти… идти собак дразнить — В путь, от хаты к хате. Взяла суму, прошла селом, На выгоне села И в село не возвращалась… День и ночь сидела За околицей. А годы Пролетают глухо. Сгорбилась да почернела — Не узнать старуху. Да кому и узнавать-то! Нищенкой убогой Все сидит себе да смотрит В поле, на дорогу. Дни за днями, ночь за ночью, От ночей к рассвету… А солдата — ее сына — Нету, нету, нету!.. В час вечерний над озером Буйный ветер лозы гнет. К ужину родная сына До зари напрасно ждет. В час вечерний над озером Шелестит камыш слегка. Поджидает подруженька В темной роще казака. В час вечерний ветер веет, Клонит кустик тощий; Плачет мать родная в хате, А девушка — в роще. Поплакала молодая — Запела на зорьке; Поплакала мать седая — Зарыдала горько. И молилась, и рыдала, Кляла все на свете. Ох, для матери вы тяжки, Несчастные дети! Искалеченные руки К небу подымала, Свою долю проклинала, Сына призывала Иль, оставив причитанья, Смолкнет — и с тревогой, Удрученная, сквозь слезы Смотрит на дорогу. День и ночь глядит. И стала Всех встречать вопросом: Может, где-нибудь солдата Видеть довелось им — Ее сына? Нет, не знают, — И проходят мимо. Сидит она, уж не плачет, Тиха, недвижима, Помешалась с горя! Камень К сердцу прижимает, То ругает, то ласкает, Сыном называет И сквозь слезы тихонечко Песню напевает: «Змея хату подпалила, Детям каши наварила, Расстелила белый плат, Гуси серые летят; Разлетелись гуси шире, По четыре, по четыре. Полетели в дол, в дол! На кургане — орел. На кургане среди ночи Он клюет казачьи очи, А дивчина до восхода Ждет дружочка из похода». Днем на свалках по задворкам Черепки сбирала, Бормотала, что гостинец Сыну припасала. А ночами — растерзана И простоволоса — Бродит, песни распевает Дико, безголосо. Люди злились… Она, видишь, Спать им не давала И крапиву под их тыном Да бурьян топтала. Дети с палками гонялись Утром за вдовою По улицам; и в насмешку Дразнили Совою. 6 мая 1844
С.П.Б.
Девичьи ночи
Перевод Н. Ушакова
Высушили кари очи
Девичии ночи…
«Черница Марьяна» Расплелася коса-краса Вся до пояса; Грудь открылась, словно в море Волны на просторе; Карие сверкнули очи — Звезды среди ночи; Руки в муке потянулись, Взяли б — прикоснулись, Обвились бы, — вокруг подушки Холодной сомкнулись, И застыли, и замерли, Без сил разомкнулись. «Для чего мне коса-краса, Зачем очи эти, Стан мой гибкий… коль друга нет У меня на свете. Ведь не с кем мне полюбиться, Сердцем поделиться… Сердце мое, сердце мое! Трудно тебе биться Одинокому. С кем жить мне, С кем жить, мир лукавый, Ты мне скажи. Зачем, скажи, Эта слава… слава. Я любить, я жить желаю Сердцем — не красою! А мне еще завидуют, Гордою и злою Злые люди называют, А того не знают, Что я в сердце затаила… Пускай называют — Грех им будет… боже правый! Почему не хочешь Укоротить жестокие, Тяжелые ночи… Днем не так я одинока — С полем говорю я, Говорю — недолю в поле Забываю злую. А в ночи…» — да и замолкла, Слезы навернулись… Руки в муке протянулись, Напрасно сомкнулись. 18 мая 1844
С.П.Б.
Сон
Комедия
Перевод В. Державина
Дух истины, егоже мир
не может прияти, яко
не видит его, ниже знает его.
Иоанна, глава 14, стих 17 {111} У всякого своя доля И свой путь широкий: Этот строит, тот ломает, Этот жадным оком Высматривает повсюду Землю, чтобы силой Заграбастать и с собою Утащить в могилу. Третий в карты, словно липку, Обдирает свата, Тот тихонько в уголочке Точит нож на брата. А тот, тихонький да трезвый, Богобоязливый, Как кошечка, подкрадется, Выждет несчастливый День для вас, да как запустит Когтища в печенку, — Не разжалобят злодея И слезы ребенка! А тот, щедрый, храмы строит. Тысяч не жалеет, А уж родину так любит, Так душой болеет За нее, так из сердешной Кровь, что воду, точит!.. Молчат люди, как ягнята, Вытаращив очи! Пускай: «Может, так и надо?» — Скажет люд убогий. Так и надо! Потому что Нет на небе бога! Под ярмом вы падаете, Ждете, умирая, Райских радостей за гробом — Нет за гробом рая! Образумьтесь! Поглядите; Все на этом свете — И нищие и царята — Адамовы дети! Тот… и тот… А что же я-то? Я, добрые люди, Лишь гуляю да пирую И в праздник и в будень. Вам досадно? Сетуете? Слушать не хочу я! Не бранитесь! Я свою пью, А не кровь людскую! Так, вдоль плетней тропой знакомой Идя с пирушки в час ночной, Болтал я пьяный сам с собой, Покуда не добрел до дому. Нет у меня детей; жена Не бранит, встречая. Дом отрадней рая, — Кругом такая тишина И в сердце и в хате… Вот и лег поспать я… А если пьяный да заснет, Пусть хоть орудья катят, — Он усом не моргнет. И сон же, сон на диво дивный В ту ночь мне снился. Тут и непьющий бы напился, Последний скряга дал бы гривну, Чтоб глянуть, хоть едва-едва… Да — черта с два! Вот вижу: вроде как сова Летит над балками, прудами и лугами, Над оврагами и рвами, Над широкими степями И пустырями. А я за нею подымаюсь, Лечу, лечу, с землей прощаюсь. «Ты прощай, земля родная, Край скорби и плача! Мои муки, злые муки В облаках я спрячу. Ты ли стонешь, Украина, Вдовой бесталанной! Прилетать к тебе я стану Полночью туманной. Для печально-тихой речи На совет с тобою Буду падать в полуночи Свежею росою. Побеседуем, покамест Утро не настанет, Пока твои малолетки На врага не встанут. Так прощай, земля родная, Отчий край убогий!.. Расти деток: жива правда У господа бога!» Летим… Гляжу — уже светает, Край неба пылает, Соловейко в темной роще Солнышко встречает. Видно — степи голубеют, Тихо ветер веет; Меж ярами над прудами Вербы зеленеют. Разрослись сады густые. Тополя на воле Встали, словно часовые, Беседуют с полем. Вся страна моя родная Сияет красою, Зеленеет, умываясь Чистою росою. Хорошеет, умываясь, Солнышко встречая, Не видать ее просторам Ни конца, ни края! Не убьет ее, не сломит Никакая сила… Душа моя! Ты о чем же Снова загрустила? Душа моя! Ты о чем же Горько зарыдала? Чего тебе жалко? Иль ты не видала, Иль ты не слыхала рыданий людских? Гляди же! А я — улечу я от них За синие тучи высоко, высоко; Там нету ни власти, ни кары жестокой, Ни горя, ни радости там не видать, А здесь — в этом рае, что ты покидаешь Сермягу в заплатах с калеки снимают, Со шкурой дерут, — одевать, обувать Княжат малолетних. А вон — распинают Вдову за оброки; а сына берут, — Любимого сына, единого сына, — В солдаты отраду ее отдают. А вон умирает в бурьяне под тыном Опухший, голодный ребенок! А мать Угнали пшеницу на барщине жать. А вон видишь? Очи, очи! Куда деться с вами? Лучше бы вас высушило, Выжгло бы слезами! То покрытка вдоль забора С ребенком плетется, — Мать прогнала, и все гонят, Куда ни толкнется!.. Нищий даже сторонится!.. А барчук не знает: Он, щенок, уже с двадцатой Души пропивает! Видит ли господь сквозь тучи Наши слезы, горе? Видит он да помогает, Как и эти горы Вековые, облитые Кровию людскою! Душа моя мученица, Горе мне с тобою! Так упьемся горьким ядом, Уснем под снегами, Пошлем думу прямо к богу; Там, за облаками, Спросим: долго ль кровопийцам Царствовать над нами? Лети ж, моя дума, моя злая мука! Возьми эту ношу мучений и зла — Друзей своих верных! Ты с ними росла, Ты с ними сроднилась; их тяжкие руки Тебя пеленали. Бери ж их, лети И по небу всю их орду распусти! Пускай чернеет, багровеет, Пламенем повеет, Пускай лютый змей всю землю Трупами усеет! А пока ты не вернешься, — Я, сердце скрывая, Белый свет пройду до края, Не найду ли рая. И вновь я над землею рею, И вновь прощаюся я с нею. Тяжко бросить мать-старуху Без крова, без хаты, Но страшнее видеть всюду Слезы да заплаты. Лечу, лечу, а ветер веет, Передо мною снег белеет; Глухие, топкие места, Туман, туман и пустота. Безлюдье, глушь, не знать и следу Злой человеческой ноги. Враги мои и не враги, Прощайте! В гости не приеду. Упивайтесь и пируйте, Не услышу боле, — Я один себе навеки Заночую в поле… И пока вы не узнали О крае далеком, Где не льются кровь и слезы, Я усну глубоко. Я усну… Но вдруг я слышу — Под землей неясно Цепи звякнули… Я глянул… О народ несчастный! Ты откуда, чем ты занят? Чего ищешь, роясь Под землею?… Нет, должно быть, Я от вас не скроюсь Даже на небе!.. За что же Мне такие муки? Кому что я сделал злое? Чьи тяжкие руки В теле душу заковали, Грудь испепелили И, как тучи галок, Думы распустили? За что, не знаю, а карают, И тяжко карают, Иль не будет этим мукам Ни конца, ни краю? Не вижу, не знаю! Пустыня вдруг зашевелилась… Земля, как тесный гроб, раскрылась, И из земли на Страшный суд За правдой мертвецы встают… Не мертвы они, не просят Жалости у судей! То идут, гремя цепями, Все живые люди,{112} Золото из нор выносят, Чтоб жадности лютой Заткнуть глотку. А за что ж их В рудники сослали? Знает бог… Хотя и сам-то Знает он едва ли! Вон — вор, клеймом отмеченный, Гремит кандалами, Другой, кнутами сеченный, Скрежещет зубами — Друга он зарезать хочет Своими руками. А меж ними, злодеями, Вон — в одежде рваной Царь всемирный, царь свободы, Царь, клеймом венчанный! Цепи носит и не стонет В муке бесконечной! Сердце, что добром согрето — Не остынет вечно! А где же твои думы в их вешнем расцвете? Любовно взращенные, смелые дети? В чьи руки ты, друг мой, судьбу их вручил? Иль, может быть, в сердце навек схоронил? Не прячь! Разбросай их, рассыпь их повсюду! Взойдут, разрастутся, могучими будут! Еще мытарство? Иль уж будет? Будет, будет, тут холодно! Мороз разум будит. И вновь лечу. Земля чернеет. И дремлет ум, и сердце млеет. Гляжу: дома стоят рядами, Кресты сверкают над церквами, По площадям, как журавли, Солдаты на муштру пошли, Хорошо обуты, сыты, В цепи накрепко забиты, Маршируют… Дальше глянул; Вот в низине, словно в яме, Город средь болот дымится. Над ними тучами клубится Мгла густая. Долетаю… То город без края! То ли турецкий, То ли немецкий, А быть может, даже русский? Господа пузаты, Церкви да палаты И ни одной мужицкой хаты! Смеркалося… Огнем, огнем Кругом запылало — Тут я струхнул… «Ура! ура!» — Толпа закричала. «Цыц вы, дурни! Образумьтесь! Чему сдуру рады, Что горите?» — «Экой хохол! Не знает парада! У нас парад! Сам изволит Делать смотр солдатам!» «Где ж найти мне эту цацу?» «Иди к тем палатам». Я пошел. Тут мне, спасибо, Землячок попался С казенными пуговками.{113} «Ты откуда взялся?» «С Украины». — «Ты ж ни слова Молвить не умеешь По-здешнему!» — «Э, нет, братец, Говорить умею, Да не хочу!» — «Вот чудак-то! Я все входы знаю. Я служу здесь… Если хочешь, Ввести попытаюсь Во дворец тебя, но только Здесь, братец, столица — Просвещенье! Дай полтинку!» «Тьфу тебе, мокрица Чернильная!..» Стал я снова, Как дух бестелесный, Невидим. Вошел в палаты. Царь ты мой небесный, Вот где рай-то! Блюдолизы Золотом обшиты! Сам по залам выступает, Высокий, сердитый. Прохаживается важно С тощей, тонконогой, Словно высохший опенок, Царицей убогой{114}, А к тому ж она, бедняжка, Трясет головою. Это ты и есть богиня? Горюшко с тобою! Не видал тебя ни разу И попал впросак я, — Тупорылому поверил Твоему писаке! Как дурак, бумаге верил И лакейским перьям Виршеплетов. Вот теперь их И читай, и верь им! За богами — бары, бары Выступают гордо. Все, как свиньи, толстопузы И все толстоморды! Норовят, пыхтя, потея, Стать к самим поближе: Может быть, получат в морду, Может быть, оближут Царский кукиш! Хоть — вот столько! Хоть полфиги! Лишь бы только Под самое рыло. В ряд построились вельможи, В зале все застыло, Смолкло… Только царь бормочет, А чудо-царица Голенастой, тощей цаплей Прыгает, бодрится. Долго так они ходили, Как сычи, надуты Что-то тихо говорили, Слышалось: как будто, Об отечестве, о новых Кантах и петлицах О муштре и маршировке, А потом царица Отошла и села в кресло. К главному вельможе Царь подходит да как треснет Кулачищем в рожу. Облизнулся тут бедняга Да — младшего в брюхо! Только звон пошел. А этот Как заедет в ухо Меньшему, а тот утюжит Тех, что чином хуже, А те — мелюзгу, а мелочь — В двери! И снаружи Как кинется по улицам И — ну колошматить Недобитых православных! А те благим матом Заорали да как рявкнут: «Гуляй, царь-батюшка, гуляй! Ура!.. Ура!.. Ура-а-а!» Посмеялся я и — хватит; И меня давнули Все же здорово. Под утро Битые заснули… Православные все тише По углам скулили И за батюшкино здравье Господа молили. Смех и слезы! Вот смотрю я На город богатый. Ночь как день! Куда ни глянешь — Палаты, палаты… А над тихою рекою Весь каменный берег. Я гляжу, как полоумный, И глазам не верю, — Не пойму, не разумею, — Откуда взялося Это диво?… Вот где крови Много пролилося Без ножа! А за рекою Крепость с колокольней{115}, — Шпиль как шило — как посмотришь, Жуть берет невольно. И куранты теленькают… Кругом озираюсь, Вот — конь летит{116}, копытами Скалу разбивает. Всадник — в свитке и не в свитке, Без седла, как влитый, И без шапки, только листом Голова повита. Конь ярится — вот-вот реку, Вот… вот… перескочит! Всадник руку простирает, Будто мир весь хочет Заграбастать. Кто ж такой он? Подхожу, читаю, Что написано на камне: «Первому — вторая» Поставила это диво. О! Теперь я знаю: Этот — первый, распинал он Нашу Украину.{117} А вторая доконала Вдову-сиротину.{118} Кровопийцы! Людоеды! Напились живою Нашей кровью! А что взяли На тот свет с собою? Так мне тяжко, трудно стало, Словно я читаю Историю Украины! Стою, замираю… В это время — тихо, тихо Кто-то запевает Невидимый надо мною: «Из города из Глухова Полки выступали С заступами на линию{119}, Наказным послали Гетманом меня в столицу, Вместе с казаками. О боже наш милосердный! О изверг поганый! Царь проклятый, царь лукавый! Здесь, в земле пустынной, Что ты сделал с казаками? Засыпал трясины Благородными костями; Поставил столицу Ты на их кровавых трупах! И в темной темнице Умер я голодной смертью, Тобою замучен, В кандалах!{120}.. О царь! Навеки Буду неразлучен Я с тобою! Кандалами Скован я с тобою На века веков! Мне тяжко Витать над Невою! Может быть, уж Украины Вовсе нет. Кто знает!.. Полетел бы, поглядел бы, Да бог не пускает. Может, всю ее спалили, В море Днепр спустили, Насмеялись и разрыли Старые могилы — Нашу славу. Боже милый, Сжалься, боже милый». Все замолкло. Вот я вижу; Туча снегом кроет Небо серое. А в туче Зверь как будто воет. То не туча — птица тучей Белой закружила Над тем медным исполином И заголосила: «Кровопийца! Мы навеки Скованы с тобою. На суде последнем, Страшном Мы бога закроем От глазищ твоих несытых. Ты нас с Украины Гнал, холодных и голодных, В снега, на чужбину! Погубил нас, а из кожи Нашей багряницу Сшил ты жилами погибших, Заложил столицу В новой мантии! Любуйся ж На свои палаты! Веселись, палач свирепый, Проклятый! Проклятый!» Рассыпались, разлетелись. Солнышко вставало. Я стоял и удивлялся Так, что жутко стало. Вот уж голь закопошилась, На труд поспешая, Уж построились солдаты, Муштру начиная. Заспанные, проходили Девушки устало, Но — домой, а не из дому!.. Мать их посылала На ночь целую работать, На хлеб заработать. Я стою, молчу, понурясь, Думаю, гадаю: Ох, как трудно хлеб насущный Люди добывают. Вот и братия рысцою Сыплет в дверь сената, Скрипеть перьями да шкуру Драть с отца и брата. Землячки мои меж ними Шустро пробегают; По-московски так и режут, Смеются, ругают На чем свет отца, что с детства Трещать не учил их По-немецки, — мол, теперь вот Прокисай в чернилах! Эх ты, пьявка! Может, батько Продавал корову Последнюю, чтоб выучил Ты столичный говор! Украина! Украина! Твои ль то родные, Чернилами политые Цветы молодые, Царевою беленою В немецких теплицах Заглушены!.. Плачь, Украйна, Сирая вдовица! Глянуть, что ли, что творится В царевых палатах? Как-то там у них? Вхожу я, — Множество пузатых Ждет царя. Сопят спросонья, Все понадувались Индюками да на двери Косо озирались. Вот и двери отворились. Словно из берлоги Медведь вылез, еле-еле Подымает ноги. Весь опухший, страшный, синий: Похмельем проклятым Мучился он. Да как крикнет На самых пузатых. Все пузатые мгновенно В землю провалились! Тут он выпучил глазищи — Затряслись, забились Уцелевшие. На меньших Тут как заорал он — И те в землю. Он на мелочь — И мелочь пропала. Он — на челядь, и челяди Словно не бывало. На солдат, и солдатики — Только застонали, Ушли в землю!.. Вот так чудо Увидал я, люди! Я гляжу, что дальше будет, Что же делать будет Медвежонок мой? Стоит он, Печальный, понурый. Эх, бедняжка!.. Куда делась Медвежья натура? Тихий стал, ну — как котенок!.. Я расхохотался. Он услышал да как зыкнет — Я перепугался И проснулся… Вот какой мне Привиделся странный, Дикий сон. Такое снится Разве только пьяным Да юродивым. Простите, Сделайте мне милость, Что не свое рассказал вам, А то, что приснилось. 8 июня 1844. С.-Петербург
