«В воскресенье не гуляла…»
Перевод М. Комиссаровой
{121}
* * * В воскресенье не гуляла, Ниток-шёлку покупала Да платочек вышивала. Вышивая, напевала: «Платочек ты мой вышитый, Узорчатый мой! Вышиваю для подарка, Поцелует милый жарко, Платочек ты мой, Раскрашенный мой! Пусть увидят утром люди — Сироте платочек будет Узорчатый мой, Раскрашенный мой! А я косу расплетаю, С милым-суженым гуляю, Долюшка моя, Матушка моя!» Так вот шила, вышивала И в оконце взгляд бросала: Что, не слышно круторогих? Не идет чумак с дороги? Он идет из-за Лимана С чужим добром, бесталанный, Чужих волов погоняет, Погоняя, напевает: «Доля моя, доля! Что ж ты не такая, Как вон та, чужая? Пью ли я, гуляю? Силы ль не хватает, Или к тебе дороженьки Я в степи не знаю? Иль тебе своих подарков Я не посылаю? Одарю дарами — Карими очами. Молодую мою силу Богачи купили; Может, без меня невесту С другим обручили… Научи же меня, доля, Гулять научи!» И заплакал горемыка, Степью идучи… Ой, заухал серый филин В степи на могиле. Загрустили чумаченьки, Тяжко загрустили: «Атаман, дай позволенье Здесь остановиться И товарища снести нам В село причаститься!» Грех простили, причастили, Гадалку спросили, — Все напрасно! С горемыкой В дорогу пустились. То ль работа задавила Молодую силу? Неусыпная ль кручина С ног его свалила? То ли люди так хотели, Чтобы молодому На возу приехать с Дона{122} Мертвой кладью к дому? Думал хоть бы повидаться С невестой своею, Да не вышло. Схоронили — И кто пожалеет? Поставили товарищи Крест над сиротою, Разошлись… И, как былинка, Как лист за волною, Ушел казак прочь со света, Все забрал с собою… А где же тот узорчатый Вышитый платочек? Где ж веселая такая Девушка-цветочек? На кресте могильном ветер Платок развевает, А невеста в темной келье Косу расплетает. 18 октября 1844
С.-Петербург
«Что же мне так тяжко…»
Перевод Е. Благининой
* * * Что же мне так тяжко? Отчего так больно? Что бедное сердце рыдает, кричит, Как дитя?… О сердце, перестань, довольно! Что тебя тревожит, гложет и томит? Голод, или жажда, или спать ты хочешь? Засни, успокойся, замолкни навек!.. Открыто, разбито… А злой человек Пускай сатанеет. Закрой, сердце, очи!.. 13 ноября 1844
С. П. Б.
«Зачаруй меня, волшебник…»
Перевод П. Семынина
{123}
* * * Зачаруй меня, волшебник, Друг мой седоусый! Ты закрыл для мира сердце, Я ж еще боюся, — Страшно мне дотла разрушить Дом свой обгорелый, Без мечты остаться страшно С сердцем опустелым. Может, явится надежда С той живой водою, С той целительной отрадой — Светлою слезою. Может, сжалится, вернется Вновь на пепелище, И хотя б внутри побелит Темное жилище, И натопит, обогреет, И огонь засветит; Может, раз еще проснутся Мои думы-дети. Может, с ними, как бывало, Помолюсь, рыдая, И увижу солнце правды Хоть во сне, хоть краем!.. Обмани, но посоветуй, Научи, как друга, Что мне, плакать, иль молиться, Иль виском об угол??! 13 декабря 1844
С.-Петербург
Гоголю
Перевод М. Исаковского
{124} За думою дума летит, вылетает; Одна давит сердце, другая терзает, А третья тихонечко плачет в обиде У самого сердца — и бог не увидит! Кому ж ее покажу я, Где найду такого, Кто бы понял и приветил Великое слово? Все оглохли, все ослепли, В кандалах… поникли… Ты смеешься, а я плачу, Друже мой великий, Что ж из плача уродится? Лишь трава дурная… Не услышит вольных пушек Сторона родная. Не зарежет старый батько Любимого сына За свободу, честь и славу Своей Украины. Не зарежет, а выкормит Да царю на бойню И отправит. Скажет: это Наша лепта вдовья; Дань отечеству, престолу, Чужеземцам плата… Что же, пусть их. Мы же будем Смеяться и плакать. 30 декабря 1844
С.-Петербург
«Не завидуй богатому…»
Перевод Е. Нежинцева
* * * Не завидуй богатому: Богатый не знает Ни любви, ни уваженья, — Он их покупает. Не завидуй могучему: Тот всех угнетает; Не завидуй и славному. Хорошо он знает, Что не люди его любят, А тяжкую славу, Что добыл он со слезами Людям на забаву. А сойдутся молодые — Любовно, не споря, Как в раю, а присмотреться Шевелится горе… Никому ты не завидуй, Приглядись ты к свету: На земле не видно рая, И на небе нету! 4 октября 1845
Миргород
«Не женися на богатой…»
Перевод Е. Шумской
* * * Не женися на богатой — Выгонит из хаты. И на бедной не женися — Знать не будешь сна ты. А женись на вольной воле, На казацкой доле. Не богата, но зато уж И простора вволю. Но зато никто не лезет: «Что ты, друг, невесел Да отчего да почему Голову повесил?» Вдвоем, дескать, как-то легче, Если кто обидит, Ты не верь им: легче плакать, Коль никто не видит. 4 октября 1845
Миргород
Еретик
Перевод П. Карабана
{125}
Шафарику{126}
Подожгли соседи злые У соседа хату, И лежат они, погревшись, Мирным сном объяты. Да забыли серый пепел По ветру развеять. Лежит пепел на распутье, А в том пепле тлеет Искра пламени большого И не погасает, Ждет поджога, точно мститель Часа ожидает, Злого часа! Тлела искра, Тлела — ожидала На широком раздорожье, Да и гаснуть стала. Так и неметчина спалила Большую хату и семью, Семью славян разъединила{127} И тихо-тихо к ним впустила Усобиц лютую змею. Полилися реки крови, Пожар потушили, А сирот и пепелище Немцы поделили. И в оковах вырастали Славянские дети И в неволе позабыли, Кто они на свете. А на старом пепелище Искра братства тлела, Дотлевала, ожидала Крепких рук и смелых — И дождалась!.. Ты увидел Под пеплом глубоко Огонь добрый смелым сердцем И орлиным оком! И зажег ты яркий светоч — Светоч правды, воли, И славян семью большую Во тьме и неволе Сосчитал ты до едина — Сосчитал лишь трупы,{128} А не славян. И восстал ты На крутых уступах — На всемирном раздорожье — Иезекиилем. И — о, чудо! — трупы встали И глаза раскрыли; Обняли друг друга братья И заговорили Языком любви сердечной, Подружась навеки! И слились в едином море Славянские реки! Слава тебе, ученому, Чеху-славянину, Что не дал ты уничтожить Немецкой пучине Нашу правду! И родное Славянское море Снова станет многоводным, И в его просторе, С верным кормчим, под ветрилом, Свежим ветром полным, Поплывет наш челн по морю, По широким волнам. Будь же славен ты, Шафарик, Вовеки и веки, Что в одно собрал ты море Славянские реки! Так прими же в своей славе, Повстречай приветно Эту думу немудрую, Дар мой неприметный, Про того святого чеха, Мученика Гуса! Прими, отче! А я тихо Богу помолюся, Чтобы стали все славяне Братьями-друзьями, Сыновьями солнца правды И еретиками, Вот такими, как Констанцский — Муж великий, правый{129}! Принесут они навеки Миру мир и славу! 22 ноября 1845
в Переяславе
Камень егоже небрегоша
зиждущий, сей бысть во главу
угла: от господа бысть сей и
есть дивен во очесех наших.
Псалом 117, стих 22 «Кругом неправда и неволя{130}, Народ замученный молчит, А на апостольском престоле Монах раскормленный сидит. Он кровью, как в шинке, торгует,{131} Твой светлый рай сдает внаем! О царь небесный! Суд твой всуе, И всуе царствие твое. Разбойники, людоеды Правду побороли, Осмеяли твою славу, И силу, и волю! Земля скованная плачет, Словно мать по детям: Кто собьет оковы эти, Встанет в лихолетье За Евангелие правды, За народ забитый? Некому! Неужто ж, боже, И не ждать защиты? Нет! Настанет час великий, Час небесной кары! Распадутся три короны Высокой тиары{132}… Распадутся! Благослови На смерть и на муки, Благослови мои, боже, Нетвердые руки!..» Так в келье Гус с неправдой злою Решил бороться — разорвать Оковы ада… и святое, Святое чудо показать Очам незрячим. «Поборюсь… Со мной всевышний! Да свершится!» И в Вифлеемскую каплицу{133} Пошел молиться добрый Гус. «Во имя господа Христа, За нас распятого на древе, И всех апостолов святых, Петра и Павла особливо, Мы отпускаем все грехи Вот этой буллою… святою Рабыне божьей…» «Этой самой, Что позавчера водили По улицам Праги. Этой самой, что шаталась, Упившися хмелем, По шинкам да по казармам, По монашьим кельям. Она деньги раздобыла Да буллу купила — И теперь свята… О боже! Великая сила! Великая слава! Помилуй людей! Отдохни от гнева в светлых сенях рая! За что погибают? За что ты караешь Своих и покорных и добрых детей? За что ты ослепил им очи И вольный разум их сковал Оковами кромешной ночи?… Прозрейте, люди, день настал! Глаза раскройте, шире груди! Проснитесь, чехи! Вы же люди, А не потеха чернецам! Злодеи, палачи в тиарах Все обратили в прах и дым, Как там, в Московии, татары, И догматы свои слепым — Нам навязали!.. Кровь, пожары, Все зло на свете, войны, свары, Мученья адские, а Рим Распутством одержим. Вот все их догматы и слава! Чего славней!.. А нынче — вот Установление конклава{134}: Кто, буллы не купив, умрет, Тот — прямо в ад. А если плату Ты внес двойную — режь хоть брата. Всех, кроме пап и чернецов, И в рай ступай в конце концов! И вор у вора без пощады Ворует… тут же, в церкви. Гады! Насытились ли вы вполне Людскою кровью?… Нет, не мне, Великий господи, простому Рабу, судить твои дела Великие: ведь людям зла Не причинишь ты по-пустому! Молю я, господи, помилуй, Спаси ты нас, святая сила! Язык мой язвами клейми, Но язвы мира изыми! Не дай глумиться ты лукавым Над вечною твоею славой И над смиренными людьми!..» И плакал Гус, творя молитву, Слезами тяжкими… Народ Дивился молча: что творит он? II на кого он восстает? _____ «Глядите, люди! Вот вам булла, Что я читал!» И показал Ее народу. Всколыхнуло Толпу: он буллу разорвал! Из Вифлеемской той каплицы До самой мировой столицы Громами эхо понеслось. Монахи скрылись… Грозной карой В конклаве эхо отдалось — И дрогнула, кренясь, тиара! Зашипели в Ватикане Змеями монахи. Авиньон с монашьим Римом Зашептался в страхе, Зашептались антипапы{135} — Потолки трясутся От шепота. Кардиналы Гадюками вьются Вкруг тиары. И украдкой Меж собой грызутся, Что коты за мышь… И как же! Тут ведь меху, кожи Горы целые… А мяса!!! Даже стены тоже Вздрогнули при вести: в Праге Уж гогочут гуси{136} И летят с орлами биться… Всполошился, струсив, Собрался конклав… Решили: Меж собой не споря, Встать на Гуса и в Констанце Воронью быть в сборе! Да стеречь везде позорче, Глядеть сверху, снизу, Чтоб не дать в славянском поле Скрыться птахе сизой. То не воронье слеталось — Монахи толпою Повалили. Степь, дороги Точно саранчою Покрылись: герцоги, бароны, Псари, герольды, шинкари И трубадуры-кобзари… Змеятся латников колонны. За герцогинями без счета Все немцы: соколов несут, Те едут, те пешком идут… Кишат! Всяк рвется на охоту, Как гад на солнышко спеша! О чех! Жива ль твоя душа? Глянь, сколько силы повалило, Как бы на сарацина, в бой Иль на великого Аттилу! А в Праге ропот, гул глухой, И кесаря, и Вячеслава,{137} И весь собор тысячеглавый Там вслух бранят наперебой, В Констанц не отпуская Гуса. «Жив бог! Жива душа моя! Я смерти, братья, не боюся! Я докажу тем змеям! Я У ненасытных вырву жала!..» И Гуса Прага провожала, Как дочь — отца… На заре Констанц проснулся В колокольном звоне. Собирались кардиналы, Как быки в загоне, И румяны и дородны; Прелатов орава, Трое пап, князья, баронство, Венчанные главы Собралися, как иуды На суд нечестивый Над Христом. И брань и ссоры, Вой и крик визгливый, Будто в лагере татарском Иль в еврейской школе, И вдруг разом онемели!.. Как в ливанском поле Гордый кедр — так Гус, в оковах, Встал перед собором, И окинул нечестивых Он орлиным взором. Задрожали, побледнели, Молча взор вперили В мученика. «Что ж, меня вы Спорить звали или Любоваться оковами?» «Стой, предерзкий, молча! — Гадюками зашипели, Завыли по-волчьи. — Еретик ты! Еретик ты! Ты погряз в расколе! Ты усобицы лишь сеешь, Ты святейшей воли Не приемлешь!» — «Одно слово!..» «Господом проклятый, Еретик ты! Еретик ты! — Ревели прелаты. — Ты усобник!» — «Одно слово!..» «Замолчи, проклятый!» Гус взглянул на пап и молча Вышел из палаты. «Победили! Победили!..» Словно озверели. «Аутодафе! Аутодафе!..» — Разом заревели. И всласть монашеская братья Всю ночь с баронами пила. На Гуса сыпались проклятья… Но вот гудят колокола, Идут молиться в церковь божью За грешника монахи в ряд. Горит багровая заря — И солнце хочет видеть тоже, Что с Гусом праведным творят?! Загудел Констанц от звона. В кандалах, под стражей, На Голгофу ведут Гуса… И не дрогнул даже Пред костром, ступил на пламя Он с молитвой смело: «О господи милосердный, Что, скажи, я сделал Этим людям, твоим людям? За что меня судят? За что меня распинают? О, молитесь, люди Неповинные! И с вами То же, то же будет! Лютый зверь пришел, овечьей Шкурою покрытый! Точит когти… Горы, стены От него защиты Не дадут вам!.. Разольется Багряное море Крови, крови детей ваших… О, горе! О, горе! Вон те звери! В светлых ризах, Злобой полон каждый… Жаждут крови…» «Жги! Пожарче!» Крови! Крови жаждут! Вашей, вашей крови!..» Дымом Праведника скрыло. «О, молитесь же! Молитесь! Господи! Помилуй, Прости ты им — ведь не знают…» И не слышно стало. Вкруг огня, как псы на страже, Цепь монахов встала — Все боялись, чтоб не выполз Он змеей из жара, Не обвил кольцом корону Или же тиару. Погас костер; дунул ветер, Всюду пепел сея. Видели простые люди Огненного змея На тиаре. Расходились И Те Deum[13]{138} пели, И за трапезой монахи, Вкушая, сидели День и ночь — опухли даже. Малою семьею Сошлись чехи. Из-под пепла Горсть земли с собою Взяли в Прагу. Так монахи Гуса осудили И сожгли. Но божье слово С ним не умертвили, — Не думали, что ринется После гуся яро Орел с неба и расклюет Гордую тиару. Да и что им! Разлетелись Монахи, бароны, Точно с пира кровавого Черные вороны. Разгулялись по хоромам, Даже не вспомянут! Знай пируют да порою Те Deum затянут. С корнем вырвали… Постойте! Вон над головою Старый Жижка{139} из Табора Взмахнул булавою. 10 октября 1845
с. Марьинское
Слепой
Поэма
Перевод Н. Асеева
Думы мои молодые, Те, что в небе реют, Не вернутся с того света, Стен не обогреют. Покинули сиротою, С тобою одною — Сердцем моим, светом моим, Раем, тишиною! Никому мой рай не ведом, Ты сама не знала, Что звездою путеводной Надо мной сверкала. Я гляжу, не налюбуюсь… Вот сверкнула снова, Вот склонилась, уронила Ласковое слово, Вот мелькнула, улыбнулась. Гляжу — и не вижу; А проснусь — и плачет сердце. Из глаз — слезы брызжут. Спасибо, звездочка! Темнеет Мой день печальный. Вечереет. Над головой уже трясет Косою смерть. Срок подоспеет, — Умру, и след мой занесет Холодный ветер. Все стареет. Быть может, и тебя овеет, Брызнувши слезами, Моя дума. И тихими, Тихими речами Ты промолвишь: «Я любила, Я его любила, А он не знал!» Звезда моя! Над моей могилой Гори, звезда… А я буду, Святая, родная, Петь о тебе, с того света К тебе прилетая. Этот — бродит за морями По белому свету, Ищет счастья — не находит, Нигде его нету. Как вымерло! Другой рвется Из последней силы За удачей… Вот-вот догнал И — сразу в могилу! А третьему — как нищему; Ни хаты, ни поля, Одна сума, а из сумы Глядит его доля, Как ребенок. А он ее Хает, проклинает, Продает и пропивает — Нет, не покидает! Как репей, что прицепится К нищенской заплате И с чужого урожая Колосья прихватит. А там снопы, а там скирды. Глядишь — и в палате Сидит себе побирушка, Словно в своей хате. Вот оно — какое счастье! Не догнать — упрямо, А полюбит — дастся в руки С колыбели самой. В рубахе чистой, отбеленной, Веселый, в новых сапогах, Сидел на троицын день зеленый Старик с бандурою в руках, Седой казак. «И так и сяк… И нужно бы, да неохота… А все же нужно. Хоть два года Пускай по свету он порыщет И сам судьбу свою поищет, Как я искал ее… Ярина! А где Степан?» — «А вон под тыном, Как в землю вкопан, нем и глух!» «А мне и невдомек… Эй, друг, Иди сюда! Идите оба! Как вам такая дробь на пробу?» И грянул по струнам. Он играет, а Ярина Со Степаном в пару. Он играет, подбавляет Каблуками жару: «Кабы мне такого бы горя: Со свекровью жить, да не споря, Кабы мне молодой муженек, От меня б не отходил весь денек! Ой, гоп, чики-чики, Кабы новы черевики, Еще бубен да цимбалы, Я бы только то и знала — Молодого обнимала! Ой, гоп гопака, Оженили казака! Он и печь затопил, И борща наварил!» «А ну, дети, еще этак!» Разобрало старика. Как ударит, как ушкварит, Кулаки упер в бока… «А и то не беда, Что выросла лебеда! Кроши густо, На капусту — Будет добрая еда! А вот это — так беда, Что женили смолода, Оженили, Не спросили — Не осталось и следа!» «Нет, не то уж — подкосилась Бывалая сила! Утомился. А это вы Подбавили пыла. А, чтоб вам! Года-годочки К земле клонят низко… Состарился. Иди, дочка, Готовь чашки, миски. Сказать правду — я голоден, Солнце над стеною. А ты, сынок, до полудень Останься со мною. Садись, браток. Как отец твой В Польше пал убитым, Ты после него остался Сиротой забытым…» «Так я, значит, не родной вам, Я не сын ваш? Боже!..» «Слушай, милый! Вот вскорости Мать умерла тоже. Остался ты, я и сказал Покойной Марине, Жене своей: «Возьмем его Себе вместо сына», — Тебя, значит. Она рада. Вот вы близнецами С Яриною и выросли… А что дальше — сами Посудите. Ты в возрасте, Она взрослей стала. Надо думать, как жить дальше Вам бы подобало. Что скажешь ты?» — «Я не знаю… Я думал, что это…» «Что Ярина сестра твоя? А глядишь, не это… Дело просто: если люба, Можно повенчаться. Только вот что: нужно раньше В людях потолкаться, Приглядеться, как живут, То ль пашут, То ль по непаханому сеют, И прямо жнут, И немолоченое веют, А что размелют — прямо в рот, — Узнай народ! Так вот что, милый: нужно в люди Тебе пойти на год, на два. Чужая выучит братва! Тогда и порешим, как будет. Тому, чья не крепка спина, И в жизни будет грош цена. А ты как думаешь, дружище? Но если хочешь точно знать, Где легче горем торговать, То в Сечь иди: там хватит пищи. Поможет бог — найдешь свой кус. А мне на вкус До сей поры тот хлеб не сладок. Добра добудешь — принесешь, А не добудешь — проживешь Мной нажитым. Да повадок Запорожских наберешься, Увидишь широкий Свет совсем иным, чем в Братстве{140}. Ты живые строки В синем море прочитаешь; В честном рукопашье Богу выучат молиться, А не по-монашьи Бормотать под нос. Вот так-то! Помолимся богу Да сивого оседлаем — И айда в дорогу! Идем, дружок, полудновать… Ну, как там? Готово, Яриночка?» — «Уже, отец!» «Вот, сын, мое слово!» Не естся, не пьется, и сердце не бьется, И разум затмился, и взор не глядит, Как будто глухой и незрячий сидит, Замест куска хлеба за кружку берется… Ярина глядит и тихонько смеется: «Что это с ним сталось? Не ест и не пьет! Уж не разболелся ль? То бледен, то красен!» Она его взгляда ответного ждет — Глаза он отводит. Старик же бесстрастен, Как будто не видит. «Что жать, что не жать, А сеять-то нужно, — в усы рассуждает Отец про себя. — Ну, пора и вставать. А я, может, в церкви еще побываю. А ты, Степан, ложись-ка спать — Ведь завтра рано нам вставать Да коня седлать». «Степаночко, голубчик мой, На что ты в обиде? Улыбнись мне, усмехнись мне… Разве ты не видишь, Как горько мне? Растревожил Тебя насмерть кто-то, И на меня глядишь так, что Заплакать охота. Я убегу, вот увидишь! Ответь мне, Степанко! Может, болен? Я достану С настоями склянку, Я побегу за бабкою… Может, глаз нечистый?» «Нет, Ярина, мое сердце, Цветок мой душистый! Я не брат тебе, Ярина, Я завтра покину Тебя с отцом сиротами И навеки сгину. А ты меня и не вспомнишь, Забудешь, Ярина, Какой я был!..» — «Перекрестись! То с дурного глазу! Я — не сестра?… Кто ж тогда я?… Он потерял разум! Что тут делать? Отца нету, Кого пойду звать я? А он, видно, в лихорадке — Совсем без понятья… Или ты меня дурачишь? Разве ты не знаешь, Что умрешь ты — и нас с отцом В землю закопаешь?» «Нет, Ярина, не умру я, Я уеду далеко… И вернуться раньше года Мне не будет срока. Возвращусь я с Запорожья Женихом — не братом. Пойдешь замуж?» — «Да ну тебя Со свахой и сватом! Шути еще». — «Не шучу я! Ей-богу, Ярина, Не шучу я!» — «Значит, правда? Ты завтра покинешь Меня с отцом… Отвечай же — Это все не шутка! Значит, правда — не сестра я?» «Нет, моя голубка, Сердце мое!» — «Боже ты мой! Как же я не знала! Разве б я тебя любила, Разве б целовала?… Ой, стыд какой! Отойди же, Пусти мои руки! Ты не брат мне… Ты не брат мне… Муки мои, муки!» И расплакалась Ярина, Как дитя, рыдает. «Он уедет! Он забудет!..» — Плачет, причитает. Словно явор, наклоняясь Над речною кручей, Сердце свое Степан выжег Слезою горючей, Как смолою. А Ярина Молит, попрекает, То замолкнет, поцелует, То вновь зарыдает. Не видели, как стемнело. И сестру и брата, Словно скованных друг с другом, Застал старый в хате. И день настал. А Ярина Не знает покою. Вот уже Степан выводит Коня к водопою. Подхватила ведра, мчится, Будто бы не тужит, Хозяйствует. В это время Старое оружье Отец вынес из чулана, Глянул, веселеет, Примеряет… Будто снова Старый молодеет! Прослезился. «Сабля моя, Сабля боевая, Годы мои молодые, Сила молодая! Послужи, мое оружье, Юношеской силе Той же верной той же службой, Что и мне служила!..» И Ярина держит саблю, А Степан седлает Коня — друга боевого, Жупан надевает; Он берет кривую саблю, Копье боевое, Самопал семипядевый Повис за спиною. Как взглянула — обомлела, И старик заплакал, Оглядевши верхового Доброго вояку. Ведет коня за уздечку И плачет Ярина. Седой отец идет рядом, Наставляет сына: «Нужно честно отслужиться, Правила держаться, С побратимами дружиться, В обозе не жаться… Пускай бог тебе поможет!» Напоследок стоя, При словах этих прощальных Зарыдали трое. Степан свистнул — пыль вздымилась, Закрыла дорогу… «Возвращайся, сын, скорее К родному порогу!» — Закричал отец сквозь слезы… Как елка в долине, Пошатнулась, наклонилась Без слова Ярина. Только слезы утирает Да путь озирает — Там лишь тень в пыли мелькает И вновь пропадает. Будто перекати-поле Катится, чернеет, Будто мошка исчезает, Только пыль над нею… И пропала. Долго-долго Вдаль, на ту дорожку Устремляла взор Ярина — А уже той мошки Нет, исчезла. И дивчина Тяжело вздохнула И с отцом своим печально К дому повернула. Проходят дни, проходит лето; Настала осень, шелестит Сухой листвой. Не видя света, Старик на приступке сидит. Яринина не слышно смеха — Отца единая утеха Больна. С кем будет век дожит? Чем старость обогреть? И снова Он вспомнил сына молодого, Свои цветущие лета. Припомнив, заплакал Седой богатый сирота. Заплату к заплате На плечи нашили лета. «В твоих руках все на свете, Свята твоя воля. Что случится — тому и быть. Знать, такая доля!» И барвинком и мятою, Травой повиликой Весна землю одевает В радости великой, И солнышко среди неба Засияло смело, Землю, как жених невесту, Взглядом обогрело. И Ярина на свет божий, Хату покидая, Выползает, улыбаясь, Слабая такая. Все ей ново, все ей мило, Все свежо, как в юность; Но ножом беда лихая В сердце повернулась И свет заслонила, И подкошенной травою Ярина склонилась; Словно листья под росою, Побелели губы. И отец над ней склонился Подсеченным дубом. Ко всем киевским святыням С мольбой обращалась, У Межигорского Спаса{141} Трижды причащалась И в Почаеве{142} священном Рыдала, молилась, Чтобы счастье со Степаном Хоть во сне приснилось. Нет, не снилось! Возвратилась. Снова забелела Зима снегом. Новой весной Степь зазеленела. Вновь Ярина, кинув хату, Вышла, хорошея, Но уже не к святым молиться — Гадать к ворожее. Ворожея ворожила, Заговоры клала, За три деньги судьбу-счастье Воском выливала: «Вон видишь: конь оседланный Машет головою. А вот казак. А вот идет Старик с бородою. Это к деньгам. Глянь — сопливый! Вот бы догадался Пугнуть деда! А и пугнул! За курган забрался, Видишь, вон считает деньги. Вот он вновь, по склону, Закрыв глаза, идет с сумой, Чтоб никто не тронул, Чтоб за ним погоня вражья Следом не метнулась…» И веселая с гаданья Ярина вернулась. Уже третье, четвертое И пятое лето Кончается — немалый срок, А Степана нету. И тропочки-дороженьки Яром да горою, Что хожены, ворожены, Заросли травою. И Ярина в монашенки Постричься решает. Старый отец на коленях Просит, умоляет — Хоть годочек, хоть леточко, Хоть тройцы б дождались!.. Дождались — и стены хаты Зеленью убрали, И мятою, и цветами И в рубахах белых Тихонечко перед хатой, Как сироты, сели. Сидят они печальные — Вдруг, слышат, играет И под тихий ропот кобзы Кто-то напевает: «В воскресенье раным-рано{143} Сине море выло; Казачество кошевого На кругу просило: «Разреши ты, атамане, Парусам подняться, Чтоб за Тендер прогуляться{144}, С турком потягаться». Чайки и челны спускали, Пушками их уставляли. Из широкого устья днепровского выплывали. Среди ночи темныя, Среди моря синего За островом Тендером утопали, Погибали… Один утопает, Другой выплывает, К казакам-товарищам из волны тяжелой Руку подымает, окликает: «Пускай вам, товарищи, господь помогает!» И в волне тяжелой, утопает, Погибает. Лишь три челна, слава богу, Атамана куренного, Сироты Степана молодого Сине море не разбило, В турецкую землю, к нечестивцам, Без рулей и весел относило. Тогда сироту Степана, Казака реестрового, Атамана честного, Турки-янычары{145} ловили, Из пушки стреляли, В кандалы ковали, В Царьградскую башню заключали, Тяжелой работой изнуряли. Ой, Спасе наш чудотворный, Межигорский Спасе! И лютому ворогу Не дозволь попасться В турецкую землю, в тяжкую неволю! Кандалы там по три пуда, Атаманам по четыре. И света божьего не видят, не знают, Под землею камень ломают, Без напутствия святого умирают, Погибают. Вспомнил сирота Степан в неволе Матерь свою Украину, Неродного отца седого, И коника вороного, И сестру Ярину, — Плачет, рыдает, Руки к небу подымает, Кандалы ломает, Убегает на вольную волю!.. На третий день в поле Турки-янычары его догоняли, К столбу вязали, Глаза вырывали, Горячим железом выжигали, В кандалы забивали, В тюрьму сажали И замуровали». Вот так, на улице, под тыном, Еще не стар кобзарь стоял И про неволю распевал. За тыном слушала Ярина — Не дослушала, упала. «Степаночко! Степаночко! — Рыдала, кричала. — Степаночко, сердешный мой, Что ж ты затаился?… Отец! Это же Степан наш Там остановился!» Вышел отец за ворота, Насилу, насилу Признает его: так горе Хлопца подкосило. «Сыночек мой бесталанный, Дитя дорогое, Где скитался ты по свету, Гонимый бедою?» Плачет старый, обнимает, И слепой заплакал, Точно солнце он увидел Из вечного мрака. И берут его под руки, И приводят в хату, И Ярина ему служит, Как родному брату, Голову ему помыла И ноги обмыла. И в сорочке тонкой, белой За стол усадила. Накормила, напоила И спать уложила, Вышла с отцом из горницы И двери прикрыла. «Нет, не надо, отец милый, Милая Ярина! Я уже навек пропащий И вновь вас покину. За что ты свой век девичий Со мною загубишь, С калекою?… Нет, Ярина! Засмеют нас люди. Видно, счастье этой хаты Неугодно богу. Он от нас его прогонит К чужому порогу. Нет, Ярина! Бог не бросит. Ты найдешь другого, А я уйду в Запорожье Петь под кобзу снова, Меня любят…» — «Нет, Степан мой, Ты мне ближе сына! И бог тебя покарает, Если нас покинешь». «Оставайся, Степаночко! Не хочешь венчаться — Станем жить как брат с сестрою И не разлучаться. Будем радостью, опорой Старика седого. Сердце мое, Степаночко, Не бросай нас снова!.. Не покинешь?» — «Нет, Ярина!» И Степан остался. Весел старый, как ребенок, И за кобзу взялся — Хотел струнным перебором Возвратить веселье. На завалинке у хаты Втроем они сели. «Расскажи теперь, Степан мой, Как беда случилась. Ведь и мне в плену турецком Бывать приходилось». «Вот меня, уже слепого, Турки выпускали С казаками. Товарищи На Сечь отбывали, И меня с собой забрали, И через Балканы Торопились на родину Вольными ногами. И на тихом на Дунае Нас перегоняют Сечевики-запорожцы И в Сечь возвращают. И рассказывают, плача, Как Сечь разоряли, По церквам оклады-ризы, Свечи забирали. Как казаки-запорожцы Ночью отступали И на тихом на Дунае Новой Сечью стали{146}. Как царица по Киеву С Нечосом гуляла,{147} Как Спас она Межигорский Ночью поджигала, Как с Днепра на это пламя Тайно любовалась, В золотой своей галере Плыла, улыбалась. И как степи запорожьи Тогда поделили, За панами запорожский Народ закрепили. Как Кирилл{148} со старшинами В парики влезали И царицыны сапожки, Словно псы, лизали. Вот так, батько! Я и счастлив, Что слепцом блуждаю, Что всего того на свете Не вижу, не знаю. Как шляхтичи все забрали, Кровь повыпивали, А царя и самый воздух В цепи заковали. Вот что было. Тяжко, отец, От своего дому Уходить просить защиты К нехристю, к чужому! Теперь будто Головатый{149} Остатки сбирает, На Кубань их подбивает, Черкеса пугает. Пускай ему бог поможет! А что с того будет, Святой знает: послушаем, Что расскажут люди». Вот так они каждодневно Вдвоем до полночи Рассуждают. А Ярина Хозяйкой хлопочет. Вспоминают Запорожья Прошедшую славу И тихонько напевают{150} Про Чалого Савву, Про Хмельницкого Богдана, Злосчастного сына, И про Гонту-мученика, Про славу Максима{151}. А Ярина их слушала Да святым молилась. Умолила. Перед постом Они поженились. Вот и конец моей песне. Не дивитесь, люди! Что бывало — миновало И снова не будет. Позабыты мои слезы, Не бьется, в обиде, Сердце старое, черствеет, И очи не видят… Ни хатенки этой белой Под синью небесной, Ни долины приветливой, Ни темного леса, Ни девической улыбки, Ни красы ребячьей Я веселыми не вижу: Все гибнет, все плачет. Я и рад бы где укрыться, Только где — не знаю. Всюду горе, всюду стонут, Бога проклинают. Сердце вянет, каменеет, И не носят ноги, И устал я, одинокий, На своей дороге. Оттого кричу, как ворон, На злую примету: Солнце тучею покрылось, И не видно свету. Еле-еле к полуночи Сердцем прозреваю, Свою немощную песню Людям посылаю. За живой водой и мертвой Ворон улетает, Иногда, ее добывши, Сердце окропляет. И зажжется огонечек, С темнотою споря, И начну рассказ про счастье, А сверну на горе. Вот и нынче про слепого Я рассказ кончаю, А свести концы с концами Как складней — не знаю. Так как не было на свете Этакого дива, Чтоб жена с незрячим мужем Прожила счастливо. А вот — сталось это диво: Год, другой на убыль, Вот они в саду друг с дружкой, Радостны и любы. И старик — отец счастливый — Перед светлым домом Учит маленького внука Вежливым поклонам. 16 октября 1845
с. Марьинское
Подземелье
Мистерия
Перевод Ф. Сологуба
{152}
Положил еси нас [поношение]
соседом нашим, подражнение
и поругание сущим окрест нас.
Положил еси нас в притчу во языцех,
покиванию главы в людех.
Псалом 43, ст. 14 и 15 ТРИ ДУШИ Как снег, три пташечки летели Через Субботово{153} и сели На крест, который чуть стоит На старой церкви. «Бог простит: Мы — пташки-души, а не люди. Отсюда нам виднее будет, Как разрывать начнут подвал. Хоть бы скорей уж начинали, Тогда б и в рай нас повпускали, — Ведь так господь Петру сказал: «Тогда ты в рай их повпускаешь, Когда начальство раскопает И славный обкрадет подвал». Первая душа
Как была я человеком, То Присею звалась; Здесь-то вот и родилась я, Здесь и вырастала. Здесь, бывало, на погосте Я с детьми гуляю, Да с Юрусем-гетманичем{154} В жмурки я играю. Гетманша, бывало, выйдет, Позовет, бывало, В дом — вон там, где клуня нынче, И всего немало Даст — инжиру да изюму И на руках носит. Если ж к гетману приедут Из Чигрина гости, Так вот и шлют вновь за мною. Оденут, обуют, На руки берет сам гетман, Носит и целует. Вот так-то я в Субботове Росла-вырастала! Как цветочек; и меня все Любили, ласкали. Не сказала я вовеки Даже слова злого Никому. Была красива, Да и черноброва. Все-то мною любовались, Уж и сватать стали; У меня ведь в это время Полотенца ткались. Вот-вот скоро б подавала, Да вдруг наважденье! Ранним-рано, в пост Филиппов{155}, Как раз в воскресенье, Я шла за водою… Уж давно криница Обвалилась и высохла, А я-то — все птица!.. Вижу: гетман и старшины. Я воды набрала, С полными прошла пред ними{156}; А того не знала, Что все царю в Переяслав Присягать летели!.. И уж как, сама не знаю, Воду еле-еле Донесла до хаты. Что ж я Ведер не разбила! Мать, отца, себя и брата, Собак отравила Этою водой проклятой! Вот за что терзаюсь, Вот за что меня, сестрички, И в рай не пускают. Вторая душа
А меня, мои сестрички, За то не пустили, Что московскому царю я Коня напоила — Там, в Батурине; как ехал В Москву из Полтавы{157}. Я была еще подросток, Как Батурин славный Рать царева подпалила, Чечеля убила,{158} И малого и старого В Сейме потопила. Я валялась среди трупов, И рядом со мною Тут же, во дворце Мазепы, Моя мать с сестрою (Их зарезали обеих), Обнявшись, лежали; И насилу-то, насилу Меня оторвали От покойной, от родимой. Уж как я просила Московского капитана, Чтоб меня убили! Не убили, на забаву Солдатам пустили! И насилу я спряталась, И меня забыли. А в Батурине один лишь Домик сохранился. В этой хате уцелевшей Царь остановился, Едучи из-под Полтавы. Я шла от криницы По задворкам, и он меня Поманил рукою, Просит дать коню напиться. А я — напоила!.. И не знала, что я тяжко, Тяжко согрешила! Я едва дошла до хаты, Замертво упала. А как только царь уехал, Бабка, что осталась После этого пожара, Та, что приютила Меня в хате непокрытой, Меня же зарыла И умерла на другой день И в хате истлела, Никого-то из народа Там не уцелело. Уж их хату раскидали, И пожрало пламя Бревна, балки и стропила!.. А я над ярами И степями казацкими И досель летаю! А за что меня карают, И сама не знаю! Может быть, за то, что всем я С радостью служила… Что московскому царю я Коня напоила! Третья душа
Я же в Каневе, сестрицы, На свет народилась. Я была еще в пеленках, И не говорила Я еще, когда царица В Канев проезжала{159}. С матерью мы над Славутой{160} Были, я кричала, Плакала, сама не знаю, — Есть ли мне хотелось, Иль, быть может, у малютки Что-нибудь болело? Мать, чтобы меня забавить, Реку озирала, — Мне галеру золотую Она показала, Словно домик; на галере Вельможи сидели, Воеводы… и меж ними Царица сидела. Я взглянула, засмеялась, — Дух перехватило! Умерла и мать! В могиле Одной схоронили. Вот за что, мои сестрицы, Я теперь терзаюсь! Вот за что меня на тот свет Досель не пускают. Разве знала я, ребенок, Что это царица — Лютый ворог Украины, Алчная волчица!.. Скажите, сестрицы? «Вечереет. Полетим-ка, Заночуем в Чуте{161}, Если будет что твориться, Близко нам вернуться». Беленькие встрепенулись, В рощу полетели И на ветке на дубовой Ночевать присели. ТРИ ВОРОНЫ
