Летним вечером

— Кто это был? — спрашивает отец, едва Никита появился в столовой.

Никита исподлобья глядит на родителей, в ушах его все еще стоит взволнованный голос: «Понимаешь, малец, чуть было авария не приключилась». И он не знает, как еще папа отнесется к его выдумке о совещании.

— Там был такой… такой высокий, худой, со шрамом.

— Иванов, — догадывается отец. — Что ему нужно было?

— Он спрашивал тебя. Говорил, какая-то авария чуть не случилась.

На лбу отца гармошкой собираются мелкие складочки, тревожный взгляд останавливается на Никите.

— И что же ты сказал?

— Я… я ответил, — нерешительно мнется Никита, которому все кажется, что сейчас должна разразиться гроза. — Я ответил, что ты на совещании.

Складочки на лбу отца раздвигаются, лицо проясняется, и, засмеявшись коротким довольным смешком, он притягивает Никиту к себе и ласково треплет за вихор:

— Да ты у меня настоящий дипломат! Дипломат!

— Папа, — робко спрашивает Никита, — а как же авария?

— Ничего, обойдутся без меня, — сухо говорит отец. Вопрос Никиты ему, видимо, неприятен, потому что он добавляет недовольным тоном: — Ты ешь, котлета остынет.

* * *

Вечереет. Опять падает редкий пушистый снежок, и белые хлопья, вылетающие из темноты, как бабочки, кружатся в свете уличного фонаря, что стоит у самого дома. Никита включает настольную лампу и садится за уроки. Из прихожей доносятся звонки, смех, оживленные возгласы мамы, снова звонки, и внимание его рассеивается: Никита скользит взглядом по строчкам, но ничего не видит. Кое-как успевает закончить письменные задания и берется за географию.

Он прислушивается к голосам, долетающим из столовой и, заткнув уши, начинает читать: «Азия — огромная часть света… Когда в Сингапуре солнце стоит прямо над головой, на мысе Челюскин оно бывает совсем низко над горизонтом…» Голоса из соседней комнаты слышны все громче и громче… Никиту мучает любопытство, он не выдерживает, отрывается от учебника и долго смотрит через щель в двери.

Видит стол под желтым шелковым абажуром, бутылки, рюмки, блюдо с закуской… Рассматривает гостей. Почти всех их Никита хорошо знает: они не первый раз собрались за этим столом.

Вон с краю сидит Вадим Григорьевич — длинный, нескладный молодой человек в пестром клетчатом костюме, с ярким малиновым галстуком. Никита знает, что мама, а за ней и все гости начнут упрашивать Вадима Григорьевича спеть, а тот, как всегда, будет долго ломаться, ссылаясь на то, что простужен и сегодня «не в голосе». Но дело кончится тем, что мама сядет к роялю, а Вадим Григорьевич откашляется и начнет петь романс: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Все будут аплодировать, а мама станет уверять Вадима Григорьевича, что он пел сегодня «совсем, совсем как Лемешев». Потом, когда гости уйдут, мама с папой станут смеяться и говорить, что у Вадима Григорьевича не тенор и даже не баритон, а «козлетон» и что с таким голосом петь только в сарае, а не в приличном обществе.

Рядом с Вадимом Григорьевичем сидит Аделаида Петровна — толстая красивая дама. Мать угощает ее вишневым вареньем, и при этом на лице у мамы такое выражение, что кажется, не сделай Аделаида Петровна одолжение и не отведай варенья, случится нечто ужасное — землетрясение, потоп, мировая катастрофа.

«Интересно, — думает Никита, — что сказала бы Аделаида Петровна, если бы узнала, что сегодня за обедом мама в разговоре с папой назвала ее «старой лошадью»?»

Дальше всех, у противоположного конца стола, сидит гость, которого Никита видит впервые. Отец, обращаясь к нему, называет его Тимофеем Ильичей, и Никита, вспоминая сегодняшний разговор, решает, что это и есть тот самый «ужаснейший человек», который «обошел» папу по службе. Но странное дело! Сколько ни всматривался Никита в этого гостя, он не находил в нем решительно ничего ужасного. Держится гость просто и как-то незаметно, только пристально наблюдает за всеми, и Никите чудится, что в уголках губ его прячется усмешка.

Стрелки часов движутся к десяти. Никита знает, что сейчас и его позовут к гостям, в столовую. Такой порядок установлен давно, еще в те дни, когда Никита был совсем маленьким. Родители выводили его на середину комнаты, и он, картавя и перевирая слова, декламировал:

Сидит кошка на окошке. Замурлыкала во сне. Что тебе приснилось, кошка? Расскажи скорее мне.

Гости шумно аплодировали; Аделаида Петровна, которая не была еще тогда такой толстой, гладила его голову и умиленно произносила всегда одно и то же: «Прелестный ребенок! Очаровательный ребенок!» А мама с папой таяли от удовольствия.

— Ники! — доносится из столовой голос матери. — Ники, иди же к нам. Хватит тебе заниматься.

Никита отскакивает от двери, поспешно одергивает рубашку и, выхватив из книжного шкафа первый попавшийся том Большой Советской Энциклопедии и придав лицу озабоченное выражение, выходит в столовую.

— Все занимаешься? — спрашивает его Вадим Григорьевич. — Грызешь, так сказать, гранит науки? Похвально, весьма похвально! Что это у тебя? Энциклопедия? М-да… Мудреная штуковина…

Вот уже который раз, заметив, что папе и маме это приятно, Никита появляется перед гостями с энциклопедией, и каждый раз Вадим Григорьевич называет ее «мудреной штуковиной».

— Он у меня дипломатом будет, — замечает отец.

Все выражают одобрение, и только в глазах Тимофея Ильича, чудятся Никите насмешливые искорки.

Гости расходятся далеко за полночь… Родители еще некоторое время сидят в столовой, делятся впечатлениями, и получается так, что о ком бы ни заговаривали мама с папой, они обязательно скажут одно плохое.

Перед тем как лечь в кровать, Никита еще раз нерешительно берется за учебник, но глаза слипаются.

«Ладно, завтра встану пораньше и выучу», — успокаивает он себя и, наказав Глаше разбудить его в половине седьмого, валится в постель и моментально засыпает…

Снится Никите густой лес. Верхушки деревьев сомкнулись над его головой, солнечные лучи не проникают вглубь, и Никита бредет по этому лесу почти ощупью. Вдруг впереди — поляна, а на ней — учитель географии Иван Максимович.

«Огурцов! — строго говорят он. — Покажи на карте Азию».

И видит Никита, что высоко над его головой, растянутая на двух соснах, висит огромная географическая карта. Такой большой карты Никита никогда не видел.

Он делает шаг вперед, хочет поднять руку, но рука не слушается, и самое страшное: Никита никак не может найти на этой громадной карте Азию. Все есть, все на своем месте, а Азии нет!

«М-да… Это мудреная штуковина», — говорит невесть откуда взявшийся Вадим Григорьевич.

«Ты не знаешь, где находится Азия?!» — кричит тоже неизвестно откуда подошедший Тимофей Ильич и начинает трясти Никиту за плечо. Никита оборачивается и с ужасом видит, что это не Тимофей Ильич, а лохматый бурый медведь, тот самый, которого Никита видел недавно в зоопарке. Никита хочет закричать и… открывает глаза. Возле постели стоит Глаша.

— Никита, я к тебе уже третий раз подхожу. Ты опоздаешь в школу.

Никита бросает взгляд на часы и в испуге вскакивает с теплой постели. Торопливо обрызгивает лицо водой, обжигаясь, выпивает чашку чая, хватает сумку и, на ходу жуя бутерброд, выбегает из дому. Родители еще спят.

Он едва успевает добежать до школы и раздеться, как в вестибюле и коридорах уже слышен звонок. Никита, опередив учителя на полминуту, влетает в знакомую дверь, на которой висит стеклянная табличка: «6-й класс «Б».

Урок географии.

Иван Максимович здоровается еще в дверях и внимательно обводит класс спокойными глазами. Лицо его, как всегда, немного суховато, подбородок чисто выбрит. Левой рукой он опирается о стол, а там, где должна быть правая, пустой рукав засунут в карман пиджака. Неторопливым мягким движением учитель раскрывает классный журнал.

— Пойдет отвечать… — размеренно говорит он и делает паузу.

Никита знает, что Иван Максимович сейчас просматривает весь список сверху донизу. «А вдруг меня» — мелькает мысль, и Никита втягивает голову в плечи. Сердце начинает колотиться так сильно, что ему кажется, будто стук этот слышит весь класс.

— Пойдет отвечать, — повторяет Иван Максимович и, закрывая журнал, добавляет: — Огурцов.

Никита тут же изображает на лице доброе настроение, вскакивает и быстро идет к доске.

— Сингапур — это порт на юге Азии, — громко и уверенно начинает он еще на ходу.

— Обожди, — останавливает его голос учителя. — Что было задано на сегодня?

— Азия… Величина, положение и очертания.

— Расскажи и покажи на карте.

Никита долго ищет указку, хотя она лежит на виду на столе, потом медленно подходит к карте.

— Азия… Азия — это огромная часть света. На севере ее мыс… мыс Челюскин… — Он несколько раз тщательно обводит эту точку указкой… — На юге… на юге…

— Ты не выучил урока?

Никита, опустив голову, изучает узелки на своих ботинках.

— Почему?

— Я… я не успел.

С дневником в руках возвращается он к парте и с горестным изумлением разглядывает графу, где против географии стоит двойка. Первая двойка за этот год! Она тонка, длинна, чуть запрокинута назад, в ней есть что-то ехидное.

Пятерки Иван Максимович всегда ставит с улыбкой, и они у него получаются четкие, круглые, веселые. Четверки и тройки он пишет потоньше. Двойки же ему, видимо, так неприятно ставить, что они получаются у него кривые и совсем тощие. Нет, лучше не смотреть на эту проклятую страницу!

Медленно бредет Никита после уроков домой. Возле магазина спорттоваров, он, как всегда, задерживается, но теперь знакомый блеск стальных лезвий уже не вызывает в нем тех радужных чувств, которыми он был полон накануне. Нет, не видать теперь Никите новых коньков, не видать, как своих ушей! Не кататься по сверкающему льду катка, который уже начали делать мальчишки на картофельном поле за домом.

Все так же, еле переставляя ноги, бредет Никита к дому, и когда поднимается по лестнице на третий этаж, у него такое чувство, будто к ногам привязаны пудовые гири.

Мамы, к счастью, нет, она ушла к портнихе. Дома одна Глаша, но она готовит обед, и ей не до него.

Никита проходит в свою комнату, садится у стола и сосредоточенно думает, подперев щеку кулаком.

Он представляет, как рассердится папа, узнав про двойку, как покраснеет, надуется и сразу станет чужим его лицо. «Дрянной мальчишка! — скажет он. — Вот как ты учишься!»

Тупым, невидящим взглядом обводит Никита комнату. Взор его равнодушно скользит по зеленым обоям, по картинам в дорогих золоченых рамах, по шкафу, за стеклами которого выстроились корешки энциклопедии. Потом Никита так же машинально и рассеянно переводит взгляд на письменный стол. На нем со вчерашнего вечера в беспорядке валяются книги, тетради. Вот лежит любимый блокнот в красном коленкоровом переплете. Рядом — цветные карандаши, альбом для рисования, чуть подальше — резинка с отпечатанным на ней лопоухим зайцем.

Резинка! Никите вдруг начинает казаться, что этот маленький, стертый с одного боку кусочек растет, пухнет, увеличивается в размерах. Ощущение это настолько явственно, что Никита закрывает глаза и трясет головой. А что, если… Нет, нет, только не это! Он хватает резинку и быстро, точно этот крохотный кусочек обжигает ему пальцы, выдвигает ящик стола, бросает резинку туда, подальше от глаз. Но мысль, однажды возникшая, уже не дает покоя и постепенно завладевает всем его существом. В комнате уже не один, а как будто два Никиты, и они вступают между собою в спор.

«Двойка совсем тоненькая, — шепчет тоном заговорщика один Никита, — ее легко стереть, подправить на пятерку, а потом, когда папа подпишет дневник, опять переделать ее на двойку. Резинка очень хорошая. Можно сделать так, что никто и не узнает».

«Нельзя, не смей этого делать! — с ужасом возражает ему другой Никита. — Если узнают, будет плохо».

«Как знаешь, — холодно соглашается первый. — А то можно было бы исправить».

«Нет, нет, не делай этого!» — шепчет второй, но голос этот звучит уже не так убедительно.

«А коньки? — настойчиво убеждает первый. — Подумай об этом. И потом: в следующий раз можно постараться и получить пятерку. Так что ничего плохого не будет, если немного схитрить».

«Ведь это обман!» — шепчет второй.

«Какой же ею обман? — зло отвечает первый Никита. — У папы на заводе чуть авария не случилась, а он и то велел сказать, что его дома нет! А ты такого пустяка боишься».

Эти доводы, кажется, окончательно рассеяли все колебания и сомнения. Никита решительно выдвигает ящик и достает резинку.

Через пять минут вместо тощей двойки в дневнике стоит аккуратная пятерка.

Вечером Никита с замиранием сердца входит к отцу в кабинет и дрожащей рукой протягивает ему дневник. Папа сидит в кресле и читает роман. Мысли его далеко, он с недоумением глядит на сына, точно видит его впервые и рассеянно спрашивает:

— Что такое?

— Подписать… Дневник.

— А, подписать?.. Сейчас, сейчас. — Папа раскрывает дневник, видит пятерку и улыбается: — Молодец! — говорит он, ставя размашистую подпись, и снова берется за книгу.

— Папа, — робко напоминает Никита, поспешно захлопывая дневник. — Ты обещал купить коньки. Ведь уже зима пришла!

— А-а-а, — смеется отец. — Извини, дружок, забыл, забыл. Хорошо, что напомнил. Можешь считать, что коньки твои. Завтра куплю. Ну, иди, иди, шалун, занимайся!

Никита на цыпочках, все еще не веря в удачу, идет к себе в комнату.

В воскресенье Никита появляется во дворе на новых коньках, и его сразу же окружают мальчишки. Все они долго рассматривают покупку, дают Никите советы.

— Ничего, подходящие! — тоном знатоков одобряют они, и в голосах их Никита слышит плохо скрытую зависть.

Он долго катается во дворе, потом уходит с друзьями в соседний парк, где на небольшом овальном озерце лед уже застыл. Домой возвращается Никита только под вечер, когда на улицах уже загораются фонари и над домами вспыхивают разноцветные огни реклам.

Никита поднимается по лестнице, уставший, раскрасневшийся, безмерно счастливый. В прихожей видит чье-то чужое и вместе с тем удивительно знакомое серое пальто с черным меховым воротником. Никита еще ничего не успевает сообразить, но неясное, безотчетное предчувствие надвигающейся беды уже начинает закрадываться в его душу.

— Кто это у нас? — шепотом спрашивает он у Глаши, но в это время дверь, ведущая в комнаты, распахивается, и на пороге появляется Иван Максимович.

— Вы извините меня, — на ходу говорит он, — но я сейчас спешу. Мне нужно зайти сегодня еще в два дома. Да вот и он сам, — добавляет Иван Максимович, увидев Никиту. — Здравствуй, Никита.

— Поди-ка сюда! — слышится из столовой голос отца, и голос этот не предвещает ничего доброго.

Никита медленно переступает порог и прежде всего видит красное, злое лицо отца. Мама лежит на кушетке и прикладывает к голове полотенце, смоченное в уксусе. На полу валяется его, Никитин, портфель, а на столе лежит дневник, раскрытый на той самой злосчастной странице.

— Дрянной мальчишка! — гремит над ухом Никиты отец. — Негодяй! Как мал, от горшка два вершка, и уже какой мошенник! Обманывать?! Кого?! Родного отца? Меня!?

— Боже мой! Боже мой! — стонет на кушетке мама. — Нет, я этого не перенесу! Ах, Ники, Ники! И в кого ты такой уродился?

Никита шмыгает носом и поднимает на родителей глаза, полные слез, словно опрашивая: в самом деле, в кого?

ГОСТЬ

Восемь часов утра. Знакомый хрустальный перезвон по радио. Анютка открывает глаза, зевает, потягивается и садится на кровати. Мать уже давно ушла на ферму. У стены в кроватке спит Васятка, рядом с ним, свернувшись клубком, мурлычет кошка Мурка. Окна до половины затянуты морозными узорами. Сквозь них в избу заглядывает синее утро.

Анютка спрыгивает с кровати, сует босые ноги в валенки и подходит к окну. Долго и старательно она дышит на стекло, пока не оттаивает дырочка, и смотрит на улицу. Стоять в одной рубашонке холодно, и Анютка зябко ежится и идет к печке. Мать истопила ее перед уходом, и девочка, прислонившись спиной, чувствует приятное тепло.

С тех пор, как закрыли ясли на ремонт, у шестилетней Анютки по утрам появилось множество важных дел. Не зря мать ласково зовет ее хозяйкой. Надо накормить кашей брата, позавтракать самой, убрать со стола посуду, подмести избу.

Живут Анютка с матерью и братом втроем. У Мишки, который живет по соседству, и у Таньки, что живет напротив, есть, кроме мамы, еще и папа. Был ли когда-нибудь папа у Анютки, она не знает. Как-то летом она спросила об этом маму, но та неизвестно почему рассердилась и прогнала Анютку на улицу.

Анютка натягивает платье, умывается и старательно расчесывает волосы. Васятка уже не спит. Лежа в кроватке, он смотрит на сестру из-под одеяла.