Летним вечером

III

После работы Желтов как обычно пообедал, просмотрел газеты и не спеша отправился на каток.

Смеркалось. Цепочка огней протянулась вдоль пруда. На другом берегу, возле железнодорожной будки, зажегся красный глазок светофора.

Желтов зашел в раздевалку, обул ботинки с коньками и выбежал на лед. Увидел Аню Смородину.

«И эта где-нибудь тут же», — решил он, отыскивая глазами зеленую вязаную шапочку. Но сегодня Нины почему-то среди катающихся не было.

Заложив руки за спину, Желтов долго катался по кольцевой аллее.

Каток окружали высокие сугробы. Вокруг ледяного поля торчали в снегу пушистые елочки.

Желтов взобрался на вершину снежного вала и рассердился на себя: «Да что я в самом деле! Точно свидание ей назначил. Этого еще не хватало!»

Отогнув рукав, он взглянул на часы. Стрелка показывала начало десятого.

«Пора домой», — решил Желтов и, сделав по аллее еще два круга, направился в раздевалку.

Когда он поднялся в гору и вышел на площадь, часы на углу показывали уже половину десятого. Желтов пересек площадь и свернул в улицу. Редкие прохожие попадались навстречу. Фонари на столбах бросали матовые отблески света, и небо казалось от этого еще темнее. Через весь небосвод тянулась наискосок серебристо-голубоватая лента Млечного пути.

Поравнявшись с большими, ярко освещенными окнами аптеки, Желтов замедлил шаги, рассматривая сквозь зеркальное стекло витрин, запорошенных инеем, пузатые колбы и склянки с лекарствами.

Маленькая девичья фигурка скорым шагом скользнула мимо него и взбежала по каменным ступенькам на крыльцо аптеки.

Скрипуче запела пружина входной двери, и Желтов, повернувшись, увидел, как в дверях мелькнула знакомая вязаная шапочка и коротенькая шубка Нины Иванцовой.

«Чего это ей понадобилось ночью в аптеку?» — удивился он и, перейдя улицу, прислонился за выступом дома к ограде.

Немного спустя дверь опять заскрипела, и Нина Иванцова вышла из аптеки. И сейчас же навстречу ей из-за угла вышли трое парней и загородили ей дорогу. Обняв друг друга, они, шагая в развалку, пели.

Была-а-а бы то-о-олько ночк-а-а-а, Да ночка-а-а потемне-е-ей…

унылым голосом выводил тот, что шел в центре. Пальто у него было распахнуто, ворот рубашки расстегнут; шапка-кубанка, сдвинутая на затылок, держалась, уцепившись за прядь спутанных волос.

Желтов узнал Мишку Собакина, известного в поселке пьяницу и дебошира.

Двое других были ему незнакомы. Обнимая Собакина, они сбивчиво подтягивали Собакину.

Нина быстро пробежала в сторону, но тот, что шел справа, с неожиданным для его вялой покачивающейся походки проворством ухватил ее за локоть:

— Куда так спешишь, детка?

— Пустите! — Нина изо всех сил рванулась, но дружок Собакина крепко держал ее за руку.

— Какая симпатичная девочка! И с таким характером, — сказал он заплетающимся языком и засмеялся.

— Пустите меня! Слышите? — задыхаясь, выкрикнула Нина, пытаясь вырваться.

— Ха-ха! — осклабился второй спутник Собакина.

Желтов, переложив сверток с ботинками в левую руку, быстро пересек улицу и, подбежав к парням, схватил Собакина за плечо.

— А ну, пусти, — негромко и спокойно сказал он.

Собакин обернулся, его дружки тоже повернули головы, и Нина вырвалась.

— А-а-а, — промычал Собакин, — это еще что за рыцарь выискался? Тебе чего, жить надоело?

Рука его недвусмысленным движением полезла в карман.

Желтов, сжав кулаки, пригнулся и коротким резким движением, развернув плечи, ударил Собакина в челюсть. Тот охнул и сел на снег. Те двое, сквернословя, толкали Желтова к забору. Защищаясь, он успел ткнуть кулаком еще одного и с удовольствием услышал, как тот взвыл от боли. Но вслед за тем ему подставили ножку и ударили в лицо, он упал. Потом послышался милицейский свисток, скрип снега и топот убегавших ног.

Желтов поднялся, прислонился к забору. Рядом с милиционером, тяжело дыша, стояла Нина.

— Спасибо…

— Пойдем, я тебя провожу, — сказал ей Желтов.

— Пойдем, — тихо согласилась Нина.

Всю дорогу они шли молча, и только когда остановились возле двухэтажного деревянного дома, Нина промолвила:

— Вот здесь я живу. Спасибо, что проводил. — Она занесла ногу в ботике на ступеньку крыльца и, повернувшись к нему, неожиданно предложила:

— Зайдем к нам.

— Неудобно как-то, — смутился Желтов. — Ночь… Поздно уже…

— Пустяки… Зайдем, обогреешься…

Они поднялись на второй этаж. Щелкнул замок. Вошли в прихожую.

— Раздевайся, — сказала Нина и, наклонившись к его уху, прошептала: — У меня мама больна… Я сейчас, только дам ей лекарство.

— Ниночка, это ты? — послышался из комнаты слабый голос матери.

— Я, мама.

— Кто с тобой пришел?

— Это, мамочка, мой хороший товарищ.

И Нина улыбнулась Желтову доброй улыбкой.

Желтов разделся, повернулся к зеркалу и, ощупывая под глазом багровый синяк, подмигнул самому себе: «Да, товарищ симпатичный. Разрисован, как картинка».

…Потом они сидели с Ниной в комнате рядом с прихожей и вполголоса, чтобы не беспокоить маму, говорили о цехе, о прочитанных книгах, о новых кинокартинах.

В комнате стояли шкаф и этажерка с книгами. Над столиком висел портрет военного в старой форме с тремя кубиками в петлицах.

— Это мой папа, — сказала Нина, заметив, что Желтов смотрит на портрет. — Он погиб в Сталинграде. Я тогда была совсем маленькая. А это любимые папины книги, — добавила она, кивнув на этажерку. — Хочешь что-нибудь почитать?..

* * *

Прошло два года. Летними вечерами на главной улице города можно встретить высокого молодого мужчину.

Поправляя то и дело свисающий на лоб белесый чуб, он толкает детскую колясочку, рядом с которой идет маленькая пышноволосая женщина. Иногда они останавливаются. Мужчина берет ребенка на руки и в порыве восторга подбрасывает.

— Осторожней! — испуганно вскрикивает женщина.

Но румяный краснощекий крепыш вовсе не требует никакой осторожности. Он широко таращит на мир любопытные глаза и, когда отец подбрасывает его кверху, заливается радостным смехом.

Мастер Колотухин, недавно ушедший на пенсию, сидит на скамеечке возле своего дома и с улыбкой наблюдает за ними.

— Желтовы! — кричит им он. — Вы чего же в гости не заходите?

— Филипп Назарыч! — обрадованно подходит к мастеру Василий. — Здравствуйте! Мы вас и не заметили.

— Здравствуй, здравствуй, Ниночка! Здравствуй, Вася.

Колотухин пожимает Желтову руку и склоняется над коляской.

— А как у нас поживает Василий Васильевич, а? Растешь, рабочий класс? Ну, расти, расти.

Старик делает рукой «козу» и щекочет маленького Желтова. Ребенок смеется беззубым ртом и розовой пухлой ручонкой цепко хватает Колотухина за палец.

„ДИПЛОМАТ“

Полдень. По людной и шумной улице, размахивая сумкой, неторопливо возвращался из школы шестиклассник Никита Огурцов. На вид ему меньше двенадцати лет. Он мал ростом, толстоват. В классе его дразнят «бочонком». Пальто у него застегнуто только наполовину, шапка съехала набок, а лицо выражает самое благодушное настроение.

Время от времени останавливается, читает давно знакомые вывески сначала как положено, потом буквы переставляет с конца: аптека — акетпа, почта — атчоп…

Накануне выпал первый снег, и улица от этого кажется шире и просторнее. Воздух необыкновенно прозрачен. Ноябрьское солнце висит невысоко, но светит ярко. Снег сверкает мириадами ослепительно блестящих точек, так что становится больно глазам, и люди жмурятся и улыбаются, радуясь первому снегу.

Улица полна знакомых шумов. Резко гудят автомобили на перекрестке, веселыми звонками перекликаются трамваи, шуршит под ногами снег. Возле огромной витрины, над которой блестит золотыми буквами вывеска «Спорттовары», Никита замедляет шаги и прежде всего кидает взгляд на правый угол, туда, где лежит предмет его мечтаний — беговые коньки.

Вспоминает, как папа, просматривая школьный дневник, похвалил его за отметки и сказал, что если и дальше будет учиться так же хорошо, он обязательно купит ему коньки.

Сегодня как раз папин день рождения. Вечером придут гости, папа, как всегда, станет особенно добрым и, если попросить как следует, он действительно купит.

Никита подхватывает сумку с книгами под мышку и в радостном возбуждении мчится по улице.

Дома, еще в прихожей, слышит он, как на кухне гремят кастрюлями. Это возится у плиты домработница Глаша.

— А, это ты. Ники! — выглядывая из кухни, говорит мама.

В это время Никита привык видеть мать лежащей на кушетке и листающей «Журнал мод», но сегодня она тоже на кухне.

Никита быстро кладет сумку и проскальзывает на кухню. Красная, распаренная Глаша стоит возле плиты, а перед ней на тарелке горкой лежат пирожки, такие румяные и поджаристые, что Никита не может удержаться, чтобы не взять один.

— Ники, ты опять испортишь себе аппетит, — укоризненно говорит мама. — Скоро будем обедать.

Мама всегда называет Никиту «Ники». По правде сказать, ему это не очень нравится, особенно когда она называет его так во дворе, в присутствии мальчишек.

— Глаша, — обращается к домработнице мама. — Накрывай на стол. Сейчас Петр Леонтьевич придет.

Приходит с работы отец, и все садятся обедать.

Никита с аппетитом ест борщ и прислушивается к разговорам. Папа опять начинает рассказывать про какого-то Тимофея Ильича: он ужаснейший человек, карьерист, выскочка и подхалим. Но начальство почему-то ценит его и недавно выдвинуло на должность, которую, по всем расчетам, должен был занять папа.

Мама внимательно слушает и поддакивает. Но вот в прихожей громко дребезжит звонок, родители переглядываются, папа недовольно морщит лоб, а Никита срывается с места: встреча гостей — его обязанность.

— Постой, постой! — останавливает его отец. — Если будут спрашивать меня, скажи… что я еще не приходил.

— А если это Аделаида Петровна, — торопливо добавляет мама, — скажи, что я ушла к портнихе.

Никита вприпрыжку бежит к двери и откидывает крючок.

На лестничной площадке стоит незнакомый мужчина в промасленной телогрейке. У него худое, давно не бритое лицо, через всю щеку тянется багровый рубец. Должно быть, он не шел, а бежал, потому что грудь его высоко вздымается, дышит он тяжело и прерывисто.

— Здравствуй, малец, — хрипло говорит он, отдуваясь и делая шаг вперед, в прихожую. — Мне бы Петра Леонтьевича. Он дома?

— Да… Ой, то есть… нет! Он еще не приходил.

— Не приходил? Вот досада! Где же он тогда может быть? Не знаешь?

В словах человека такое неподдельное огорчение, что Никита невольно краснеет за свою ложь. К счастью, в прихожей темно.

Вошедший устало опускается на сундук возле двери, вытирает со лба пот и продолжает, словно рассуждая сам с собой:

— Понимаешь, малец, дело какое… Только Петр Леонтьевич вышел, а у нас чуть было авария не приключилась. Мастер говорит мне: «Беги, догони инженера. Он, наверно, еще до дому не дошел». Ну, я и побежал. Да вот незадача…

Человек с досадой машет рукой, встает и уже в дверях оборачивается, опять словно рассуждая сам с собой:

— Где бы это он мог быть?

При слове «авария» сердце Никиты тревожно сжимается, ему хочется сказать, что папа дома, что он тут, сидит за обеденным столом, но отступать уже поздно, и Никита продолжает лгать и изворачиваться так, как подсказывает ему его маленький житейский опыт:

— А он… а он вчера говорил, что у него какое-то совещание…

— Совещание! Какое совещание?

— Не знаю… Очень важное совещание, — добавляет Никита для большей убедительности.

— Ну, что ж. На нет и суда нет. — И человек уходит, устало вобрав голову в плечи.