Кинжал без плаща

– А я без рогов, я холостой! – бесшабашно отозвался Лека.

– Тебе их отращивать неоткуда, для них голова нужна!

– Заткнулся бы ты, рогатый, смотри лучше, чтобы сом потомство не откусил!

– Пап, а как можно откусить потомство?

– Это дядя Лека шутит так, Мирончик! Я вот счас ему оторву потомство, чтоб при ребенке так не шутил!..

…Все летят и летят в голове Мезенцова голоса из прошлого, осыпанные мелкой шелухой вечерних озерных звуков и укутанные запахом сырой земли. И пахнут надломленные зеленые стебли болотных аиров, сочных ослинников со взгорья, пахнут, хотя давно истлели и легли в толщу прибрежного ила, пахнут из далекого восемьдесят четвертого…

– Алан, а правда, что чуваши предком человека считают сома?

– Это националистический поклеп на чувашский народ, который, как и все прогрессивные нации мира, в соответствии с решением XXVII съезда партии, производит человека от обезьяны…

– Да ну тебя! Трепло ты, Алан… Ты как считаешь, человек мог произойти от обезьяны?

– Ты – безусловно!

– Я же серьезно! Мне не за себя – за державу обидно!

– А ты предпочел бы, шоб из Космосу нас ввезли, как щас модно принято?! Я не знаю… Может, человек и ввезен пришельцами, этими первопроходимцами звездных дорог, но скотина он порядочная! Знаешь, обезьяна – одно из редчайших млекопитающих, которое нельзя почему-то приучить срать в одно место… Ходит и гадит, где придется! Казалось бы, умное животное, кубики складывает, американцы вон ее языку глухих научили, а где припрет – там и влажно пукнет, культурно выражаясь… Меня это всегда в обезьянах удивляло…

– И что сие доказывает?! – обиделся буффонаде Лека. – Мы же вот приучились к отхожему месту…

– Хомо сапиенс конвертировал свое недержание помета в нравственную плоскость, в сферу, так сказать, тонких психических материй… Но, знаешь, на мой взгляд, так и остался засранцем… Приспичит ему – и тотчас спич выдаст, жидко и вонно, правда из верхних дыхательных путей!

– Ты, Алан, сволочь и циник, и ездишь не там, где надо! – взбаламутился Лека. – Париж, Женева, Лондон – разве там ты ищешь настоящего человека, героя нашего времени, Личность эпохи Черненко?! А я был в Воркуте, в Целинограде, в Тайшете, я видел не только фарцу, валютчиков и интердевочек, как ты… Я видел школьников на комбайнах, приехавших в каникулы работать на целинной пашне, я видел лица детдомовцев в маленьком провинциальном Осколе, приехавших на конкурс планеров…

– Хер ли ты в командировках делаешь, капитан?! – пожал плечами Алан. – Ты врагов искать должен, а ты все друзей режима с фонарем ишешь! А всяких блаженных, оглашенных, потенциальных клиентов детского крестового похода – их всегда хватало, и сейчас везде завались… Другое дело, что не они погоду делают! Тут разве что титаническая фигура Черненко что исправит (Алан сделал издевательский жест наподобие мусульманского намаза) – мир ему и хвала!

– Ты напрасно хихикаешь! – посуровел Лека Горелов. – Многое меняется! Партия признала намечающийся кризис общества и призвала к усилению работы с письмами трудящихся! Впрочем, ты птица вольная, все об Ильиче поешь, тебе простительно и не знать такого!

– Письма трудящихся! – просиял саркастическим лицом Григорян. – Н-да… Это многое меняет…

Мезенцов видел, что Алан вот-вот прыснет неудержимым хохотом, но упертый Горелов почему-то воспринял глумливый возглас всерьез. Пробормотал что-то – мол, вот как вас, неучей, надо фактами учить, и врубил кваканье нездешних лягушек погромче. Магнитофон болтался на его шее и снимался только, чтобы перевернуть кассету.

– Ализе де Пари… – легкомысленно затянул Алан диссидентскую мелодию. – Фьють-фьють-фьють…

Тогда он был влюблен в «Город Пари», как двусмысленно называл Париж, молодой легкомысленной страстью алкая Монмарт и Ле-бурже, как Лека алкал видеть целинников, БАМовцев и сирот-планеристов.

Мезенцов ненавидел «Город Пари» и всю цветочно-ванильную, конфетно-миндальную, слащаво-розовую страну под его главенством, даже на карте выкрашенную в цвет лесбиянки. Но он не мог рассказать об этом и близким друзьям. Он ненавидел Францию не всегда и вполне определенно с 16 ноября 1980 года. Ненавидел не саму по себе, а потому что она невольно открыла ему глаза на себя и на всю его проклятую Богом жизнь…

С 1978 года разгорался в Европе, навозной жижей растекался по ее чистеньким столицам Афганский скандал. Дряхлеющая империя в последний раз, гремя костями, проявила себя, ввалившись в горный кишлак под вывеской суверенного государства, туда, где, как с горечью повторял Лека, «много пчел и мало меда».

Европа бойкотировала Московскую олимпиаду. Напряжение нарастало. Поэтому площадку для следующей встречи с Хоком назначили не в Гифхорне и не в Гамбурге, а в дружественном Париже. Франция дергалась на поводке НАТО, рвалась на сторону, активно демонстрировала свою независимость. Кстати, из всего Западного мира только ее команда прибыла в Москву на Олимпиаду.

Встреча в Париже стала для Мезенцова поводом ненавидеть Францию навсегда в жизни, отныне и навеки, потому что за глянцевым фасадом, румянощеким обывательским благополучием цивилизации цветных экранов и сверхзвуковых лайнеров Франция открыла ему изнанку, мир приводных ремней и механизмов, полный дикого зверства, вампирского торжества биоса над биосом.

Где-то лазил по переулкам, по ленинским явкам и малинам писатель и разведчик Алан Григорян. Где-то жрал гамбургеры и жареные каштаны сопровождающий капитан Горелов. Не им – Лордику Мезенцову выпало видеть суть и ужаснуться миром.

* * *

Не каждому везет знать точный день и час превращения своей души в труху и склизь. Мезенцов их знал. Богом и людьми проклятый нацист Эрни Хок во время их французского рандеву вызвался показать Мезенцову сущностную изнанку мира и чеповечества.

Мезенцов мог бы отказаться. Но что-то говорило ему – это очередное испытание, без которого капризный Хок не станет работать с молодым внешторговцем и потребует из СССР замену представителя заказчика.

Лучше бы Хок так и сделал. Но тогда Мезенцову казалось, что нет ничего страшнее, чем вылететь из Внешторга с его и без того подмоченным личным делом…

Так в полночь, в час вампиров, Мезенцов оказался рядом с адовым экскурсоводом, у далеко запрятанных дебаркадеров, на ржавой и страшной барже. Невуеренный луч фонарика в руке старины Хока вел путников вперед в самое пекло преисподней – в гулкий металлический трюм.

– Я покажу Вам сырье, из которого делают волшебную вытяжку молодости… – улыбался Хок ровными перламутровыми зубами из фарфора.

В трюме было душно и сыро, а дрожащий лучик фонарика выхватил из кромешной тьмы белые от ужаса лица детей.

Ручки, стянутые пластиковыми жгутами, заклеенные скотчем рты, искаженные лица, выпученные в немой мольбе глаза маленькой бедноты из бразильских фавелл и таиландских трущоб…

Мезенцов разом покрылся холодной испариной, почуствовал позывы тошноты и поноса. Все перевернулось в нем, живое перестало жить в тот же миг.

– Зачем… мы здесь? – растерянно выдавил из себя Лордик. – Я… я сам… отец… Зачем вы мне эт-то показываете…

– Не «этто», а опору нашей цивилизации… Опору возлюбленных вами империй… Я же обещал Вам, что рассею все иллюзии в вашей голове…

Мезенцов плохо помнил продолжение – что-то вроде обморока, перенесенного на ногах. Ночь продолжалась. Это уже была ночь с верным Лекой Гореловым, ночь в «Плимуте», черной акулой несущимся по автобану из Франции в Германию…

Фары посылали вперед колышущиеся лучи желтого оттенка, и призрачная Европа стлалась за окнами. Из магнитофона орали рокеры – что-то энергичное и дикое. И в такт их отчаянным воплям бесноватых какая-то огромная черная тень, вроде гигантской собаки скакала за машиной по пустынному автобану, ровному, как стрела и гладкому, как тефлоновое покрытие сковородок.

– Скорее, Лека… – умолял изнуренный Лордик. – Скорее, догонит…

– Ты тоже ее видишь? – повернул к пассажиру перекошенное лицо офицер госбезопасности. – Бога ради, Лордик, объясни, что это такое?!

– Бога для нас больше нет, Лека! – сизыми губами шептал Мезенцов. – Поэтому жми на газ и не оглядывайся… Жми, родной…

Они ушли от черной тени, но сами стали этой черной тенью самих себя.

* * *

– Смотри, смотри! – возбужденно зашептал Алан, хватая Мезенцова за рукав штормовки. – Оно! Оно!

В щемящей и душной, спертой безветренной тиши ночного июльского омута что-то плеснуло, булькнуло – и зловонный дохлый поросенок, бочкообразно и неуклюже круживший над бездной, исчез. Огромный сом, килограммов на сто, если не на 150, был рядом, его извилистое тело прошивало теплые воды в расстоянии нескольких локтей.

Стараясь не греметь крышкой, Лека стал подливать мясной бульон. Лягушки квакали на кассете свою неумолчную песнь жизни, возбуждая охотничьи инстинкты Силуруса. Алан напрягся на багре, макая поросенка в воду и покрепче сжимая древко.

Лордика била нервная дрожь. Мирончик с берега смотрел напряженно, стараясь не дышать и не спугнуть рыбацкую удачу.

Новый всплеск – вокруг насадки на багре. Силурус – в двух шагах. Он скользит из глубины к поверхности, обводит добычу пристальным взглядом мертвых немигающих глаз-бусин. Вдали над горизонтом прогрохотал вестник идущей на жаркую хмарь лета грозы…

– Давай, давай! – умоляюще шепчет Алан, сжимая багор, как копье.

Силурус голоден – но он не торопится, он выжидает чего-то с дьявольской для хладнокровного гада сообразительностью. Вчерашний удар Лордиковским багром его чему-то научил, он стал опасаться людей, которых прежде презирал.

Плеск, круги… Сом кружит, но не клюет…

– Давай, давай… Ты самая большая удача в моей жизни, Силурус, не подводи…

Самая большая удача – думает Мезенцов. Первый звоночек неотступной меланхолии, первая гнильца по краю души, которая поползет плесенью к сердцу, удушая, мешая жить…

Трудно точно сказать, но к 1984 году, к «Солнечной эре Черненко», у Алана уже лежало в разных городах на разных сберкнижках несколько сотен тысяч полновесных советских рублей. Он уже не считал это удачей.

Если может человека подломить победа – то не пиррова, а наоборот, легчайшая, «за неявкой противника». Для Алана такой победой стал выпуск небольшой грампластинки, черного винилового диска в серой обложке «Битлз». Это был первый и последний в СССР выпуск ливерпульской группы, который Алан вначале пробил через редакцию «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», а потом скорифанил на Ташкентском заводе грампластинок. Алан очень презрительно относился к творчеству «Битлз», называл его «кошачьим мяуканьем для быдла». Но уже входили в моду всякие авторские права, и с самими битлами Алан связываться не хотел: вместо ливерпульцев промяукала несколько их песен малоизвестная, вскоре канувшая в лету, московская джазовая групешка.

Алан ждал успеха. Но все-таки не такого. Торговли в принципе и не было – был глухой маркетинговый пук, в один день безвольно дохнувший на прилавки советской торговли – и пластинок не стало. Они исчезли, растворились в воздухе, моментально растаяли, словно не из черного совкового стратегического винила были, а из сигаретного дыма.

Алан, загоревший в огнедышашей Ташкентской чиле (сорок самых жарких дней Узбекистана, когда все живое прячется в тени и бежит через солнцепек перебежками, сдерживая дыхание), вконец коррумпированный востоком, с оттопыренными от наличности карманами, казался унылым и тусклым, как выгоревшая на солнце картинка. Стертым пятаком он пришел в ресторан, где его ждал Мезенцов с поздравлениями.

Лордик знал, что Григорян недоволен успехами «Битлз». Что одной рукой загребая бакшиш, другой Алан крестится, помня, что Леннон заявил в интервью: «Ради успеха я заложил душу дьяволу».

Мезенцов ожидал громоподобного Алановского мата, огней и молний в тупую, скотскую толпу, жрущую что попало. Но Алан был тихий, как после леченого запоя, скромный. Заказал почему-то жареную картошку и долго торговался с официантом, чтобы жарили не на сливочном масле, а на растительном.

– Я не хочу, Лордик, очень жирно у них, пусть подсолнечного нальют, я по нему соскучился… – бормотал Григорян, сминая в руке даровой ресторанный кусочек хлеба.

– Коньячку? За твой успех? Родного «Арарату»? – предложил Лордик.

– А, да, успех… – саркастически скривился Алан. – Народ наш как всегда неподражаемо умен, беспросветно проницателен и чертовски дееспособен… Я думаю, надо бы запретить ему пользоваться ножами, бритвами и ножницами, как в дурдоме, по причине крайней, чрезвычайной дееспособности…

Пришел официант, заявить, что постного масла в ассортименте нет, и что картошку можно поджарить только на сливочном. Для Алана это значило чего-то больше, чем мог услышать и почуять душой Лордик Мезенцов, потому что легкая судорога пробежала по растрескавшемуся под солнцем усталому лицу Григоряна. Тогда-то впервые Лордик и задумался: да, вот так выглядит воспетая сопроматом «усталость металла» – то состояние, когда сталь, всегда бесстрастная и безупречная, готова изойти в крошево.

– А если я не хочу-таки на сливочном! – тихо, но с рычашей угрозой начал Алан. – А если у меня печень заболела? Может у человека печень заболеть, я вас спрашиваю?! Дайте немедленно жалобную книгу, потому что не может не быть у вас гребанной бутылки гребанного растительного масла!!!

– Тише, тише! – потянул Лордик друга за рукав. – Ты чего развоевался?!

Официант ушел, пообещав разобраться с проблемой.

– С ними только так… – ворчал Алан, как собака после драки. – Только так с этой сволочью…

В силе всплеска чувствовался прежний Алан – насмешник и элитарист до мозга костей, тот, что получив от официанта мелочь на сдачу, намеренно ронял монетку под стол, а потом поджигал свернутый трубочкой четвертной, светил официанту под скатерть:

– Ну-ка, подбери свои чаевые…

Но задача, которую решал теперь Алан – нелепая задача по получению жареной картошки на постном масле – казалась Мезенцову иной, из иного мира, иной системы координат.

Постное масло нашлось. Картошку пожарили и подали капризному клиенту вместе со счетом на 8 копеек. Алан долго, мутными от коньяка глазами вглядывался в счет…

– Как тебе нравится, Лордик?! Бегать, работать, грызть жизнь и все углы, продавать, предавать… Ради того, чтобы узнать однажды, что твое единственное искреннее желание стоило 8 копеек…

– Селяви… – развел руками Мезенцов. Он тоже порядочно подустал от жизни и не желал спорить с другом с позиций оптимизма.

– Я всегда говорил – помнишь?! – что в совдепии незачем иметь большие деньги… Тут просто нечего на них купить… Но теперь я стою на пороге великого и ужасного открытия! Помотавшись по загранкам, я начинаю понимать… хм… что большие деньги вообще не нужны… Нигде… По мере расширения личного таксопарка понимаешь, что ехать некуда и незачем…

…Теперь Алан обрел себя в поимке большого сома. Лордик понимал его чувства: когда черная меланхолия, гниль и плесень, съедающие душу с краю до оселка, слишком разъели твою ткань, простое и естественное дело может их не то, чтобы соскрести, но как-то заморозить…

Ночь стояла поистине Вагнеровская: с громом литавр неба, с хохотом валькирий под облаками, с плещущим чудовищем в заводи. Гроза, летняя пышная гроза надвигалась на мир Кувшинки, истомленный многодневной безветренной жарой. Все – и земля, и камни, и бревенчатые срубы пансионата напряглись в ожидании расправы небес.

Грянули раскаты грома прямо над головой, небо раскололось сине-багровыми трещинами молний, хлынули первые струи, погрузившие все в причудливую, полуводяную смесь, совместившие омуты и берега толстыми нитями единородной среды.

– О, е! – заорал Лека, побежав спасать стремительно мокнущий кассетник «Электроника».

Иглы теплого дождя вонзались в травы с шорохом, в тела с гулом, в воды – с плеском и бульканьем. Возбужденный буйством стихий Алан сверкал сквозь ночь глазами и орал сквозь невообразимый шум ливня какую-то оперную арию.

– Папа! Папа! Смотри! – закричал Мирончик.

Глядя по направлению его пальчика, Мезенцов увидел фантасмагорию грозы: Силурус, как и положено сомовьей породе, в пору грозы сошел с ума. Невелик умишко у перерослого размеры головастика, а все же сообщал ему лет за сто основы здравомыслия. Но гроза, ее шум и внешняя катастрофичность, непостижимая энергия природы, заложенная в ее свершение, заставляют сомов утрачивать и осторожность, и опыт.

Силурус танцевал свой танец смерти, почти выпрыгивая из вод, бурно шлепаясь боком в изрытую оспинами дождя стихию, извиваясь и корчась в немыслимой страсти и немыслимом жоре, нападающем на сомов в грозу.

– Килограммов на сто потянет! – восторженно проорал Алан, и лицо его, с ручейками сбегающей с волос воды, сияло нимбами счастья…

В прыжке, внезапно, Силурус подхватил дохлого зловонного поросенка на багре. Требовалась немыслимая сноровка рыбака, чтобы вот так, без гибкого удилища и лески осуществить подсечку – но Алану это удалось.

Зазубренный крюк багра пробил небо Силуруса, прочно застряв над верхней губой.

– Держи! Держи! – вопил Алан, которого сом, легко, как тряпичную куклу, выдернул с отстоянного места и потащил на глубину. Тут древко багра подхватил Мезенцов. Ринулся было на помощь Мирончик – но отец жестом отогнал мальца: мало ли что тут может случиться?

Но и вдвоем, толча ногами тину, вздымая буруны брызг и пузырьков, Алан и Лордик не могли удержать Силуруса, неумолимо уходившего под родные донные коряги.

– Лека! Быстрее! Лека! Уйдет!

Лека тоже подоспел, как та мышка в сказке про репку. Тянут-потянут, а вытянуть не могут. Трое здоровых мужиков смогли лишь задержать могучую рыбу в ее порыве на глубину, но не переменить вектор движения.

Наступило странное, как в революцию пятого года, равновесие сил: Силурус не мог уйти, а рыбаки – вытащить его.

– Мирон! Мирон! – первым сорвался на фальцет Алан. – Ну дерни тоже! Помоги!

– Мирон! – умолял Лека, отфыркивась под струями дождя, отбрасывая радужные брызги. – В воду! Помоги!

Мирончик застыл на берегу, как охотничья собака в стойке – и ждал слова отца. Отец не то, чтобы сказал – чуть-чуть кивнул – и малец, поднимая тучи брызг, со всех ног ринулся с берега в воду.

Дедка за репку, бабка за дедку…

Тут наступил коренной перелом – и дебелая туша слизистой голокожей рыбы медленно, но с нарастающим ускорением поползла из воды к берегу. Как гвоздь из доски, сом выходил с натугой, с кряхтением и сопением. Алан очень боялся, что соскочит крюк с багра, но там был подбит и загнут гвоздик – так что обошлось.

Еле-еле Силурус, дух здешних вод, злой бог местных лягушек, был выволочен на траву, где еще долго трепыхался и разевал губастый рот, поднимал башку с неопрятной «бородой» мерзких отростков. Рыбаки в изнеможении повалились вокруг кто где смог и почти час отдыхали, отлаживали сорванное в борьбе дыхание.

Матерый хищник сам попал другим хищникам на обед. С утра у берега собралась толпа зевак – посмотреть-подивиться. Сома подтянули на вес через крепкий сук ольхи, и в вертикальном положении он был ростом с Леку. Лордик оказался даже немного ниже.

– Ого-го! – гомонили зеваки. – Это же монстр! Он же мог и купальщика заглотить! А мы и не знали! Это-ж надо?! Ты посмотри, какое чудище! Неужели здешний?! Быть не может, чтобы здесь такие здоровые водились!!!

– А чего вы хотите! – со счастливым видом знатока объяснял Алан. – Сомы и по триста кило, и по полтонны могут вырастать. Наш по сравнению с прежними – еще недомерок! Такие бывали сомы в девятнадцатом веке! Телят с водопоя на дно утаскивали!