Помоги проекту - поделись книгой:
Бюрократическая машина сработала быстро: подлинники документов о преступлениях Эрни Хока в годы Второй Мировой войны были собраны в архивах КГБ, Министерства обороны, Военной прокуратуры СССР и срочно курьерской почтой доставлены в Гифхорн.
Через день их получил сам «виновник торжества», а еще через день он перезвонил Мезенцову в отель «Гертруда» по приложенной визитной карточке и пригласил зайти по-свойски. Хок говорил по-русски! В свое время подготовленный школой Абвера для войны с Россией, он не забыл, не утратил навык общения с «византийцами», как он называл жителей СССР.
Так Лордик Мезенцов впервые вошел в «тихую гавань» старого пирата, в воды комфорта и забвения. Он был собран и напряжен, по кошачьи упруго ступая по драгоценному паркету «базилика», он понимал – визит может окончиться чем угодно, вплоть до устранения нежелательного свидетеля.
У них уже была одна на двоих большая тайна – и вскоре должна была появиться вторая. А умные люди в торгпредстве недаром говорили: у кого тайны с Хоком – у того смерть сидит за плечами…
В доме Эрни обстановка успокаивала, убаюкивала внимание своей исключительно немецкой упорядоченностью, чинной чопорностью и неким сентиментальным провинционализмом. Диваны и кресла обтянуты прохладным полосатым шелком, их полированные подлокотники красного дерева удобно ложились в ладонь. Картины фламандской школы XVII–XVIII веков с сюжетами из жизни традиционного бурга выдавали в хозяине культуртрегера и почвенника Германии.
Лордик понимал, что он, как в сказке, попал в замок людоеда, но замок был далек от сказочной мрачности, развешанных черепов и скелетов на карауле. Разве что лепнина на потолке чуть отдавала сатанизмом – некие драконы, химеры, оскаленные псы щерились из-под побелки, словно замурованные в известковую скорлупу. Но в остальном – дом как дом, бизнес как бизнес…
– А может, так оно и есть? – подумал Мезенцов. – Дом как дом и бизнес как бизнес?
В сознании произошла странная аберрация – Хок вошел в обойму бизнесменов, вместо того, чтобы выпасть из обоймы рода человеческого. Лордик сидел внутри адского гнезда – и постепенно приучал себя к мысли, что все гнезда – адские.
Разговор шел неторопливо, издалека. Хок интересовался Россией, переменами к «свободе», потом как бы невзначай спросил у Мезенцова, что привело его в Гифхорн?
– Мне необходимо совершить определенную торговую сделку… – взял Лордик быка за рога. – Особого рода сделку… С вами…
– Хм… боюсь вас огорчить, но я уже не торгую щетиной… Я закрыл бизнес и живу на правах рантье…
– Я не интересуюсь щетиной, – тонко улыбнулся Лордик, – разве что бреюсь… иногда… Нет, херр Хок, мне необходим особый товар, тот, который называют эликсиром молодости…
Старик Эрни был выдержанным человеком. Он и бровью не повел. Отхлебывал из китайской фарфоровой чашки баварский шоколад и тихонько морщился, как от зубной боли.
– Объясните, молодой человек, почему я не должен немедленно вытряхнуть вас из своего дома?
– Если бы я был «подсадной уткой», я бы уже надел на вас наручники… – терпеливо, как ребенку объяснял Мезенцов – Я принес вам гору компромата, неужели вы думаете, херр Хок, что мне понадобилось бы подлавливать вас на эликсире молодости? По нацистским преступлениям нет срока давности…
– Хм… – поднял Хок седую, кустистую бровь, – тогда объясните другое… почему я не должен прихлопнуть вас, ключевого свидетеля, безотлагательно?
Русский язык в редактуре абвера был немного книжным. Он не выражал богатства образов, проносящихся за казенными, как из хрестоматии, фразами. Но суть Хок умел хорошо передать, тут уж не поспоришь.
– Потому что я представитель крупного заказчика, – разжевывал Мезенцов, – и потому что я принесу вам, герр Эрни, хорошие деньги на блюдечке.
– На блюдечке много не уместится… – придирчиво сверил мысль со своим фарфоровым блюдцем Хок. – Но вообще-то вы правы, я предпочитаю наличные и терпеть не могу банковских переводов. Говорят, что банки были придуманы для удобства людей… как бы не так, хе-хе, банки всегда были людям неудобны, но они хороши для фискальных целей государства… Банк – это тот же рентген, глаз Большого Брата… Как вы относитесь к государству?
– Герр Эрни, в вашем вопросе я чувствую заданный ответ. Но я не стану подлаживаться под собеседника. Я представляю величайшую империю на планете и я люблю ее. Это может показаться вам странным, но я, правда, люблю ее тяжкую поступь, ее ледяное величие, металлический кимвал ее голоса, звон литавр и рычание труб на ее парадах… Я слишком потерт жизнью, чтобы верить в ее справедливость, ее доброту или прогрессивность. Но я верю в Силу – Силу, равной которой нет. Мне кажется, вы, херр Хок должны это понимать.
– Сколько вам лет? – прищурился (прямо-таки по-Ленински) Эрни. – Вы кажетесь таким молодым…
– Это обманчиво, херр Хок. Я уже перевалил за ту черту, на которой остановили Христа. Я не могу считать себя молодым.
– Ха! 33 года! Поверьте старику, вы еще мальчик! Когда-то юный лейтенант райха Хок рассуждал именно так же. Но это пройдет! У каждого есть своя империя. Не каждому суждено пережить ее – но у каждого есть надежда пережить империю и увидеть ее слабость и агонию…
– Я работаю для того, чтобы никто этого не увидел и не пережил. Ради этого я и приехал к вам.
– Если вы приехали ко мне за божественным элексиром – за семь миль хлеб-соль хлебать (русские поговорки путались в старческой памяти Хока) – значит, ваши боги ослабли и алчут помощи. Империя на грани – и вы это понимаете, но не хотите открыть глаза до конца.
– Жизнь докажет, кто из нас прав, херр Хок!
Хок брал дорого. Но дряхлеющие вожди не жалели денег – и заветный контейнер был переправлен в Гамбург, на международный рейс. Лека до последнего носился по супермаркетам, собирая сомнительный товарец с яркими наклейками, а Мезенцов застыл перед отлетом в некоем ступоре, зараженный и подломленный словами Хока, как инфекцией.
Для друзей и знакомых он еще оставался Лордиком, но нечто тектонически перевернулось, не позволяя ему дальше так называть себя…
«Ностальжи». Музыка прошлого, замкнувшегося в кольцо, песня защемленной временем души. Неужели не прошло еще и минуты? Неужели песня не проиграна и до середины? И сколько будет обрастать деталями снежный ком ледяных, рвущих душу воспоминаний?
Мирона Леонардовича Мезенцова не стало в самом расцвете сил и молодости. Его убили на лесной дороге, потому что он ездил на роскошном «джипе». Его убили дорожные мародеры, чтобы угнать «тачку» и где-то в гараже разобрать ее на драгоценные запчасти…
Эту машину, ставшую причиной убийства, подарил Мирончику отец. Они давно были в разводе со Светланой, вернувшей себя даже девичью фамилию. Леонард Николаевич чувствовал себя виноватым перед сыновьями и потому все время осыпал их подарками. Осыпание обернулось оспой: Мирон, лучший, деловой, целеустремленный – погиб из-за отцовской щедрости. Младший, Сергей – теперь уже законченный алкоголик. Жизнь при виноватом отце показалась младшему слишком легкой штукой; когда спохватились – было уже поздно…
– Все к чему ты прикасаешься, становится или смертью, или говном! – визжала Светлана, сама все чаще прикладывавшаяся к бутылке. – Господи, Мезенцов, что ты за человек?! И человек ли вообще?! Это ты убил нашего сына! Ты со своими деньгами, будь они прокляты!
Леонард Николаевич стоял перед ней, в черном траурном костюме, с черной гвоздикой в петлице – бессильно сжимал и разжимал кулаки. Он сломал тогда себе зуб: так стискивал челюсти, что зуб не выдержал и треснул, раскололся от невыносимого давления не находящей выхода ярости.
Господи, почему ты забрал красавца, гордость, гвардейца Мирона? Отличника, блестящего финансиста, удачливого и добродушного человека? Почему не эту мегеру Светку, отравившую Мезенцову жизнь, причем так и не ясно – за что именно? Или… прости, Господи, но почему не… другого?! Сережа, Сергей Леонардович был младше на четыре года, он был зачат как-то нелепо, когда охладевшее брачное ложе не могло вместить в себя даже тени живого чувства. Зачатие Мирона все же приходилось на некий апогей пусть остывающей, но страсти, хотя бы животной, но похоти. Сергей – это химическая реакция, даже не случка – занудное исполнение долга, совокупность бессмысленных, но прописанных доктором телодвижений…
Сергей на похоронах брата был в зюзю пьяный и сопливый. Его уже пару лет до этого подбирали почти безжизненного с газонов, с лавок в парке культуры и отдыха, с магазинных ступеней. Если верно, что Бог карает через детей – что ж, велики были грехи Мезенцова-старшего, если отнято у него дорогое и оставлено позорящее…
Сейчас Сергей Леонардович – наследник довольно крупного состояния. Единственный. Леонард Николаевич и думать не хотел, как мот и тунеядец, алкаш и придурковатый «свой парень» в любой компании, распорядится – в буквальном смысле кровью! – заработанными деньгами.
Зачем жить? Разве для того, чтобы прослушать песню «Ностальжи» в чужом и холодном городе, далеко от дома (весьма теперь условного понятия) ожидая постаревшего и такого же потерянного в пустынях Вселенной друга? Стоит ли жить только ради этого?
А тогда… Боже, было ли это в прошлом? Никакие бездны времени не могут связать это мостом между собой – нет, Кувшинка была где-то в параллельных мирах, где-то в области альтернативной реальности, в петлевом сегменте времени…
Три пьяных дурака стали гомонить, не слушая друг друга. Алан кричал, что сом обязательно купится, как фраер, на тухлого поросенка. Лека зачем-то вворачивал, что «Черненко – это сила! Черненко – это новая эпоха!» – бормотал, как заклинание, видимо, и сам-то не особенно веря в свои мантры.
На жаре с пары бутылок совсем развезло. Мезенцов пробил ножом банку сгущенки и припал к отверстию, высасывая сладкую белую патоку. Капли щедро падали вокруг, ложились на траву, где их растаскивали по крупицам веселые трудяги-муравьи.
– А он, пожалуй, может и нас самих… того… глок – и все дела! – предположил Лордик заплетающимся языком.
– Силурус-то?! – обрадовался Алан – Да за нефига делать! Такому что лодку перевернуть, что человека сожрать – матерая тварь, прямо любуюсь!
– Я, наверное, есть его не буду! – почесал лоб Лека, безуспешно пытаясь сфокусировать блуждающий взгляд. – Он такой… ик… противный! Как глиста какая-то…
Прибежал Мирончик – обнял отца и получил в награду недопитую банку сгущенки.
– Пап, там тебя мама ищет! Ты на обед пойдешь? А то столовую закроют…
– Садись, сынка! Побудь в мужской компании!
– «Жигулевского» будешь? – поинтересовался у мальчугана Лека, шаря пиво в рюкзаке.
– Еще чего! – возмутился Лордик – Ты свои солдафонские штучки, Лека, отставь! Мирончику пить вообще нельзя, он у меня не звезды на погон будет зарабатывать… Он у меня будет доктор экономических наук… во как! А чего?! Поднимем, поможем! Я по партийной линии, Алан по писательской, ты вон четвертый отдел на себя возьмешь в его Университете… потом… курировать…
– Это напрасно, Лордик! – опрокинулся навзничь Лека. Бутылка «Жигулевского» торчала из его рта, как воткнутый кол. Выглохтав половину, Лека отвел руку, и посмотрел чуть более осмысленно: – Мужчина – неважно, кто он по профессии! – должен быть солдатом и немного даже солдафоном! Короче говоря – бойцом, а не курицей! Это всегда и везде пригодится!
– И что ты в силу сего бесспорного утверждения предлагаешь? – пытливо поднял бровь Алан. – Споить ребенка пивом?
– Взять его сегодня охотиться на сома! – важно выдал Лека, раскинув руки по сочной и горячей от солнца траве. – Пусть привыкает! Жизнь, Мирон, это, в сущности, и есть смерть! Там, где нет смерти, нет, в сущности, и никакой жизни… Мы, мальчик, идем сегодня ночью на смертный бой с огромным сомом Силурусом, духом и фетишем здешнего водоема… Тут, брат, или мы его, или он нас – третьего не дано!
– Давай, болтай! – рассердился Алан. – Мужик, а плетешь языком, как баба! Да Силурусу такого как ты жирного борова проглотить – пасть треснет!
– А может, он и правда дух? – ерничал Лека. – Применит магические способности, а?
Так и порешили. К дикой ярости Светки Лордик забрал «в безумный поход» еще и сына. Он чувствовал неподдельную и огромную отцовскую гордость, когда они шли с баграми и поросятами на Силуруса, и он обнимал сына за плечи, ощущая великое единство и гармонию поколений…
Он давно вбил в привычку: принимать решение в срок, пока курится сигарета любимого «Салема». Жизнь не терпит задержки – план должен быть утвержден или отвергнут в этот сжатый и дымный срок. Вонючая «пахитоска» решала иногда судьбу миллионных вложений.
Теперь так же обыденно плыли к стеклу, ударялись о него и искажались сизые призрачные колечки, растворяемая в нирване ресторана душа погибшего табака, и он морщил лоб, пытаясь вспомнить: какое же решение нужно принять в срок, пока не упадет в пепельницу эфемерный столбик пепла?
Но он больше не имел проблем и не нуждался в решениях. А приход Леки Горелова никак не связан с дымом умирающего в пальцах «Салема». Однажды вот так же умирал на его плече одноклассник Саша Ситников, взятый по старой памяти в дело и предавший. Саша воровал, мечтая открыть собственное предприятие. Дело было не в деньгах – играючи на противоречиях Ситников вошел в контакт с врагами Мезенцова и сливал туда зловонную информацию.
Наверное, иначе было нельзя. Даже и сейчас – вернись все назад – Мезенцов не смог бы поступить иначе. Хотя ему было и жаль памяти детства, общего прошлого – но не он предал первым. Речь, в конце концов, шла о судьбах десятков и сотен вовлеченных в предприятие людей, и Мезенцов не мог простить Сашу даже по-христиански – личный враг и враг твоего общества, твоего братства – разные люди. Судьбу личного врага ты можешь решать лично, судьбу врага друзей – только сообразно справедливости.
Когда Мезенцов пришел убивать Ситникова, тот, уже знающий о своей участи, сидел у колыбели своего ребенка. Встал, серый и прямой, улыбнулся сизыми дрожащими губами:
– Что ж, Лордик, у каждого свое несчастье! У тебя убили сына, а я работаю по найму…
Даже в последний миг, в детской комнате, покидая мир, Саша был предан своей навязчивой идее – свободе в собственном деле, независимости. Он считал, что работающий по найму недостоин называться мужчиной. Ради свободы он перешел грань между жизнью на коленях и смертью стоя.
– Ты кшатрий, Саша, – тихо сказал Мезенцов. – И ты умрешь, как кшатрий.
Он приказал Валере Шарову и его бригаде удалиться за дверь, и они остались с Ситниковым вдвоем. Валера, кровавый пес, протестовал, но Мезенцову хватило одного взгляда, чтобы осечь холуя. Сегодня было мясо не по его клыкам…
– А помнишь… – из правого глаза Саши выбежала прозрачная слезинка. – В восьмом классе… Нас послали покупать таблицы Брадиса, а мы упороли в парк и купили на все деньги билеты на катамаран…
– Помню, Саш, как не помнить…
Это тоже было в другой жизни. Солнце преломлялось в линзе зеленой воды, плескавшей так близко и так радостно. Подводные травы качались в такт течениям родников, и мелкая рыбешка брызгала из-под носа катамарана во все стороны. Вода плескала на бетонную оправу озера и быстро испарялась, берега курили влажной дымкой. Два школьника хохотали в пене брызг…
– Я все тебя торопил, Лордик, помнишь? Я боялся, что меня поставят в угол… Меня поставили-таки в угол…
– А меня избили дома так, что я неделю не мог ходить в школу, – улыбнулся Мезенцов теплым воспоминаниям.
– Да… Лордик, я много думал потом… Тебя ждало несравненно более худшее, но боялся не ты, а я… Наверное, с тех пор я тебя всегда и ненавидел… Я хочу, чтобы ты знал: я сдал тебя, потому что хотел стать таким, как ты!
Мезенцову вспомнилась Светка: «все, к чему ты прикасаешься, превращается или в смерть, или в говно!» Может, она права? Вот ты коснулся рукой судьбы Ситникова, вовлек его в свой кильватер – и ему нужно выбрать между смертью и говном, и он выбирает смерть. В конце концов, выбор кшатрия!
Это была большая честь, которой вряд ли бы удостоился другой предатель. Мезенцов собственноручно приобнял Сашу за плечи и несколько раз ударил его в живот отверткой, которую иногда носил в кармане пиджака.
Ситников дернулся, уронил голову на плечо бывшего босса и всхлипнул то ли обессиленно, то ли благодарно. Леонард Николаевич не дал ему упасть – мягко, бережно опустил на пол, доумирать в гармонии мира.
– Чистую рубашку и костюм! – спокойно распорядился Мезенцов, выходя. – Быстро!
Зачем этому Ситникову нужно было обязательно собственное дело? Разве Мезенцов мало ему платил? Разве Саша знал хоть в чем-то отказ? Может быть, ему бы стоило просто попросить Леонарда Николаевича, и тот бы подарил ему казино, магазин, складскую базу? Нет, навряд ли… Ни тогда, ни сейчас… Сделать управляющим звеном в Мезенцовской системе – может быть, но не собственником… На деньги Мезенцова можно строить только муравейник Мезенцова – это закон. Да и не денег хотел Ситников. Он хотел свободы – а свободу нельзя даровать, это ошибка всех прекраснодушных гуманистов-реформаторов, от Александра II до Горбачева. Свобода не может быть передана хозяином рабу, ибо пока она дар – она служит только хозяину. Свободу может взять только кшатрий, и только силой вопреки сопротивлению иных лиц.
Саша Ситников искал свободу – свободу он и обрел.
Вообще, зря Мезенцов вспомнил о нем сейчас, тогда, когда нужно вспоминать другого покойника, Алана.
Где же Горелов?! А, впрочем, прошло очень мало времени. Еще звучит «Ностальжи» и еще не рассыпался пепельный конус под указательным пальцем. Горелов не опаздывает – просто Мезенцов торопится. Жизнь, как оказывается, плотно умеет сжиматься! И к чему бы это? Говорят, в последний миг перед смертью вспоминаешь все, переживаешь себя еще раз от пеленок и ползунков. Но час Мезенцова еще не пробил. Не пробил?..
Он всегда был человеком с душой в доспехах. Он был рыцарем в прямом, историческом смысле – не придурком на манер Дон-Кихота, а подлинным рыцарем – воином, храбрым и жестоким, фанатиком силы, грабителем и мародером, опорой трона и с массой сословных предрассудков в душе. Щедро разбрасывая семена смерти, сеятель не боялся ее всходов и не прятался от безносой. Иногда даже очень хотел оказаться на месте покойников, причиной которых был сам.
Например, на месте Мирона в том Богом проклятом «паджеро», когда сыну выбили мозги и левый глаз дверцей его же собственной машины…
Он и сам не знал, кто он есть: наемник Смерти или ее повелитель, кровавый демиург нового времени или щепка, затерянная в урагане истории, в водоворотах тектонических разломов и перемен. Иногда ему казалось, что он правит; иногда – что его безвольно влечет течением.
…На сей раз подступили к крепости Силуруса вечером, на закате, когда даже мох понизу выбеленных временем прибрежных валунов-лежней казался розоватым в пене и кипени разбрызганного в перистых облаках багрового шара-солнца.
После многодневной жаркой истомы на Кувшинку несло с востока иссиня-черную грозовую тучу, стлавшуюся понизу дробящихся линий – горизонтов. Лордик оставил благоговеющего сына на берегу, неотрывно смотреть на действия и придурь взрослых, а сам с друзьями босиком прошлепал по мелководью готовить Силурусу новые сюрпризы.
Лека нес в руке не только вспухшего на солнце и вонючего поросенка, но и зачем-то небольшой кассетный магнитофон «Электроника», входивший тогда в бытовую моду последним разудалым писком.
– Тебе чо, Лекарь, дискотека тут что-ли? – угрюмо ворчал Алан, напильником пытаясь высечь назубрину на крюке багра, превращая пожарную снасть в рыболовную.
– Молчи, несведущий! – важно ответил Лека – Эй, Миронка, тебе хорошо видно?! Учись, пока я живой!
Он включил магнитофон, и над кружливым, булькающим, неустойчивым зеркалом омута раздалось забытое в здешних местах лягушачье кваканье на все лады. И не лень ведь было Горелову гонять днем на дальние Карповые пруды, записывать всю эту какофонию! Что касается омутов рукава Чермашни, равно как и ее берегов, то Силурус давно уже пожрал здесь всех лягушек, а пришлых уничтожал по всей строгости силурийского закона – оттого здесь ночью так славно спалось без лишнего квака.
– Ну что, сволочь! – распалял себя Лека. – Мучают голоса невинно убиенных жертв?! Всплывай давай, головастик, пробил и твой час! Нажрешься ты у меня по самые гланды!
– Вот чисто службистский примитивизм! – рассуждал Алан с выражением лица английского сноба. – Упрекать несчастное животное в его видовом питании! Лека, ты неандерталец!
Сам Алан привязал ногу дохлого поросенка за бечевку и пустил плавать по омуту, как прикормку. Раздутый на солнцепеке трупик несостоявшегося борова носило легким поплавком, словно парус, меча по ветру эту мясную пробку. А на ляжке все еще синела фиктивная печать Мотнихиной алчности и липового санэпидемнадзора…
Лордик рвал у берега осокорь и аир, приматывая мочалкой к ногам, чтобы под водой ноги казались травяными пучками. Их новый план был выманить Силуруса ближе к побережью, уцепить тут на крючья и втроем тащить – если получится, если у троих хватит сил на такую громадину. Надежда была только на то, что в последние несколько лет Силурус выжрал всю ихтиофауну вокруг себя и постоянно голодает.
В задачу Леки входило подливать мясной бульон, дабы его аромат тек по водам вдаль и манил сома. Первого поросенка сому решили скормить беспошлинно, чтобы вызвать доверие.
Алан, стоя в воде по пояс, держал на манер удочки багор с нанизанным на зубреный крюк вторым поросенком. Учитывая длинну древка багра, поросенок висел над порядочной глубиной. Чтобы Алан не устал, Лордик приспособил под древко двурогий колышек-распорку, как для удочек, только размером побольше.
Мерк день, уходило в воды Чермашни, в буйное разнотравье ее берега призрачное багровое светило. Звон цикад и кузнечиков стлался над раздольем вод и зарослей неумолкающей победной трелью жизни и покоя.
Остывали разгоряченные днем камни-лежни по обочине омутов, шелестела вода о гибкие стволы утопших корнями трав.
– Не возьмем мы Силуруса! – проявил малодушие Алан. – Многие пытались, да рога об него обломали…
Поделиться книгой: