Честь снайпера

— Наступление, Диносович. Ты можешь рассказать ей о наступлении. Ей нужно об этом знать, да и немцы наверняка знают уже.

— Да, товарищ комиссар. Сержант снайпер, через десять дней армии Второго Украинского фронта начнут крупное наступление, нацеленное на вытеснение немцев с Украины и открытие дальнейшего наступления на Будапешт. В этом районе разразятся хаос и беспорядок, и когда это случится — Грёдля отзовут в Берлин. Наша возможность уничтожить его исчезнет. Так что, сержант снайпер, мы крайне стеснены во времени. Срок ограничен. Его нужно уничтожить до того, как он ускользнёт, а он непременно ускользнёт с началом наступления. Часы тикают.

— Отменно подытожено, — закончил Крулов. — Бесполезно, но отменно. Юная леди, я поведаю вам истину, о которой подполковник предпочёл бы не знать. На войне стратегическое почти всегда отступает на второй план перед личным. И настоящая причина здесь именно личная. Похоже, что этот Грёдль — особенный любимчик Гитлера. Они вместе ещё издавна — Грёдль был одним из первых приверженцев его теории и одним из первых, кто получил высокие посты. Вождь осознаёт, что потеря Грёдля будет особенно болезненной для Гитлера, словно потеря отца либо дяди. И это делает задание личным, поскольку в этом задании вы выражаете волю нашего лидера против воли их лидера.

Поэтому-то мы и искали идеального кандидата.

— Женщину?

— Красивую женщину. Разве вы не видите? Это идеальное прикрытие. Немцы не дураки, но даже при всей своей эффективности они не станут подозревать такую красавицу. Мужчины ради любви и красоты делают такие вещи, на которые никогда не пойдут под страхом боли или даже смерти. Они подчиняются, предают, избегают, увиливают и уклоняются ради красоты, а вот противодействуя силе — героически встают во весь рост. Мы понимаем это и поэтому выбрали именно вас.

— Когда я приступаю? — спросила Петрова.

Комиссар глянул на свои часы.

— Через десять минут.

Глава 7

Москва

Наше время

Его полностью металлический рост составлял восемнадцать футов. Его девятифутовый томиган весил пару тонн как минимум. На нём была рабочая шляпа триста пятьдесят восьмого размера, а на лице — ни единой черты сомнения или страха, но лишь героическое упорство, с которым он вёл свой воображаемый отряд гигантов вперёд поднятой к небу рукой с трёхтонным пистолетом Токарева в ней.

«ПАРТИЗАН», гласила бронзовая табличка на статуе. Как и все статуи, эта привлекала безразличных птиц, оставлявших знаки завоеваний там, где даже Вермахт не справился. Миллионы занятых москвичей не обращали на них внимания — только Суэггер и Рейли, сидящие на лавочке перед статуей.

— Вроде бы у меня что-то есть, — сказала она, резюмируя итоги дня, проведённого в архивах Красной Армии.

— Я слушаю.

— Украина, 1944-й. Это определённо случилось до двадцать шестого июля, поскольку в этот день немцы покинули Станислав, потому что началось крупное наступление русских. Записей об убийстве Грёдля нет.

— Таким образом, Грёдль убежал. Добрые погибают молодыми, злые продолжают жить.

— Был замечен в Рио, Афинах, Сан-Паулу, Шанхае после войны. Израильтяне гонялись за ним, прилагая огромные усилия. В ту же сеть они поймали Эйхманна, но Грёдль был куда как умнее. Профессор экономики, ты же помнишь? Похоже, что у него было много людей, веривших в него и стремившихся помочь ему. Эйхманн был же простым невзрачным клерком. Банальное зло и всё в этом духе. Ну, какие мысли о противостоянии Петровой и Грёдля на Западной Украине в 1944-м?

— Определённо, ей не удалось задание. Возможно, что в наказание Сталин её уничтожил. Во время войны он казнил двести тридцать восемь генералов — явно не тот парень, которого ты захотела бы разочаровать.

Боб провёл весь день, знакомясь с военной ситуацией на Украине в период 1944-го года.

— К июлю немцы были практически выброшены из Украины, но продолжали цепляться за ту небольшую часть, где располагается Станислав и начинаются Карпаты. Однако, они понимали, что красные скоро дойдут и сюда, чтобы вышибить их дальше. Двадцать шестого русские начинают обстрел, и немцы уходят. Русские же занимают Станислав двадцать седьмого.

— Вот тут становится интересно, — прервала его Рейли. — Последняя волна немецких злодеяний во время и после двадцать шестого, когда немцы уходили. Горная деревня под названием Яремче была сожжена, а почти сотня жителей уничтожена.

— Понимаю, к чему ты ведёшь, — ответил Боб, прокручивая мысль в голове. — Русские идут, русские всё ближе… и перед лицом всего этого немцы совершают массовое убийство, хотя у них по горло дел с отступлением.

— Совершенно точно.

— Так что же их так взбесило?

— В том-то и состоит вопрос.

— Я вспомнил, что когда Гейдрих был убит чешской разведкой в 42-м, они просто сошли с ума. Лидице, город, где прятались убийцы, был просто сметён с лица земли. Массовые казни, ужасные допросы… это один из принципов их действий — безумствовать, когда случается убийство. Или хотя бы покушение.

Тут Боб прервался, увидев нечто новое в старых сведениях.

— Может быть, она его ранила. А может, и промахнулась, но они всё равно сорвались с цепи. Возможно, что как в Праге, кто-то сдал её, так что её поймали и убили, избавив Сталина от беспокойства.

— Не может быть совпадением, что именно в августе 1944-го Милли стёрли из истории. Я провела немало времени, просматривая все записи о женщинах — снайперах, и после августа 44-го — ни одной записи. Так что если Слюсская права, у нас есть Милли на Украине, необычная жестокость в отношении Яремче и исчезновение Милли, и всё это в августе 1944-го в небольшом районе.

— Боже, не хотелось бы думать, что эта молодая девушка там погибла. Она просто-таки принцесса, красивая как кинозвезда. Но выгляди она хоть как рукоять сохи — она всё-таки чёртова снайперша, бывшая совсем одна там, где красота ни чёрта не стоит. Возможно, она подобралась вплотную к тому, чтобы пригвоздить этого ублюдка — а это всё, чего можно требовать от снайпера — но поймала германскую 8-миллиметровую пулю в горло и умерла в одиночестве нелёгкой смертью. Как я и говорил — хорошие люди умирают молодыми, а ублюдки живут вечно — прости мой французский.

— Ничего, — ответила Рейли. — Посочувствуй этой героине.

— Мы поедем туда, в Яремче. На Южную Украину. Если я увижу ту землю и её геометрию, я смогу понять, что случилось.

Глава 8

Карпаты. Яремче

Июль 1944-го

Самолёту и его экипажу не стоило уделять большого внимания. Зачем, в конце концов? Знание, как зовут пилота и что это за самолёт, не имело значения. Доставит её туда самолёт или нет — зависело от тысячи разных факторов, которые она никак не контролировала. Собьют ли его немцы? Захватили ли они уже место посадки? Найдёт ли пилот аэродром? От неё ничего не зависело. Нельзя было хоть с какими-либо эмоциями относиться к полёту на этом нелепом воздушном змее сквозь ночь к горному аэродрому на вершине плато, окружённому пиками и освещённому лишь ручными фонариками. Она не могла сконцентрироваться на мягкости посадки, игре ветра, расстоянии, на котором слышен шум двигателей или рвении немецких патрулей в горах. Ей оставалось только сидеть и ощущать, как вибрация моторов пронзает её сквозь раму машины до самых костей.

Пилоты — практически дети — весёлые юнцы, полные бравады. Её спутник из НКВД, подполковник Диносович, напротив был отнюдь не говорлив и не общителен, сидя молча и не выказывая ей никакой поддержки — совсем как статуя в новом советском стиле. Было известно, что он выражает личную волю Вождя, так что все двери распахивались, люди вскакивали с мест, подавалась лучшая еда и являлось поклонение, что он очень ценил.

Наконец, ЯК-6 в воздухе. Это был двухмоторный транспортный самолёт, наспех сотворённый для поддержки армии лёгкой авиацией в военное время. Удобству здесь места не было. Полотняно-деревянный, он смотрелся практически игрушечным по сравнению с тяжёлым истребителем, на котором летал её несчастный муж — всегда весёлый, никогда не унывающий Дмитрий.

Иной раз самолёт проваливался в случайно найденную воздушную яму на несколько дюжин футов, оставляя её желудок на прежней высоте. При потере гравитации она в головокружительном ужасе хваталась за каркас фюзеляжа, хоть и понимала, насколько нелепо при этом выглядит. Фюзеляж при падении всё равно раскололся бы, словно разбитая ваза, а потом всё загорится — так что ей стоило бы молиться о смерти при ударе, а не от огня. Ей в избытке пришлось повидать горящих людей и понять, что такого конца не стоило себе выбирать. Смерть от огня ужасна.

Падение, страх, холод неотапливаемой кабины — всё это скручивало желудок. Нестерпимо хотелось блевать, но это вывело бы из себя и без того взведённого Диносовича, а этого ей не хотелось. Чем его меньше — тем лучше. Он сидел напротив, смотря на неё с выражением таранной прямоты и честности на плоском, безэмоциональном лице, давая понять, что он является носителем власти Вождя во всей полноте и намерен вынести эту ответственность с достоинством. Улыбка не касалась его губ, а в глазах не было нисколько тепла. Таковы были все люди Вождя, а в особенности те, кто арестовывал её отца.

Рёв двигателей не давал разговаривать, а фюзеляж наполняла топливная вонь, от которой текло из носа. За заляпанным перспексовым окном было слишком темно, чтобы хоть что-то разглядеть кроме случайной вспышки взрыва, в котором что-то уничтожалось, кто-то погибал, здания превращались в кратеры, а города — в развалины. Война этой ночью была голодной, и аппетит к разрушению господствовал над местами, где они пролетали. Самолёт же держался в воздухе неуверенно, словно поскальзываясь, машину носило и мотало, едва контролируя.

Дверь в кабину — скорее, просто люк — открылась, и, нагнувшись, вошёл один из пилотов в кожаном шлеме. Его глаза казались особенно небольшими в сравнении с гигантскими линзами очков, напоминавшими глаза насекомого, поднятыми на шлем надо лбом и державшимися на широкой лямке.

— Мы установили радиоконтакт, видим аэродром, заходим на посадку, — проорал он сквозь двигатели. — Наверное, тряхнёт как следует при посадке, но всё будет в порядке. Мы сбросим ящики, вы присоединяйтесь к своим друзьям и всё на этом.

Петрова кивнула.

При ней был «дядя Фёдор», как она звала свою винтовку. Это был Мосин-Наган 91 в ярд длиной калибра 7,62*54 с прицелом ПУ, посаженном в стальной кронштейн над ресивером. Царские войска потерпели с ней поражение от Японии в 1905-м, затем от немцев в 1917-м и, наконец, от финнов в 39-м. Похоже, что сейчас намечалась первая победа, но всё ещё оставалось кого подстрелить. На этой винтовке, сделанной в 1940-м году, было уже достаточно крови — раньше ею владели Татьяна Морова и Люда Борова. Обе были отличными девчонками, ныне мёртвыми, но винтовка выделялась необычной точностью, в особенности с тульским патроном 443-А, которыми запаслась Петрова. Милли использовала её сотни раз: в снегу и летом, в грязи и пыли, в развалинах и особняках, при свете дня и во мраке, на пшеничных полях среди танков, в Сталинграде и Курске. Винтовка никогда не подводила её, и, возвращаясь от отдачи после выстрела, всегда показывала, что на изображении в чётко нанёсённых линиях прицела — три остроконечные линии: две горизонтальных, одна вертикальная, обозначавшие зону поражения — никто не шевелится. Винтовка была обёрнута в ткань и лежала вдоль её ноги. Сама она была одета в камуфляжный снайперский костюм, сделанный из одного куска ткани, накинутый поверх просторного крестьянского платья и исподнего из грубого хлопка, типичного для сельского пролетариата. На ногах были обычные русские ботинки.

В голове всплыло воспоминание, как её подразнивал муж:

— Если бы люди могли видеть сквозь чепуховую красоту, — говорил он, — они бы понимали, какая ты искренняя личность. Я так рад, что я это вижу! Это было нелегко, но я как-то справился.

Она подумала: видел бы он меня сейчас, замотанную, как старая бабка. Веселья не обобрался бы! И тут вспомнила: Дмитрия больше нет.

— Держитесь! — снова крикнул один из пилотов сквозь проход, и тут же она ощутила, что самолёт скользнул вниз, быстро теряя высоту.

Снаружи по мере снижения темнота менялась, став просто темнотой без глубины и наполнения. Она поняла, что это значило: самолёт был не над горами, а ниже них, в извилистой долине, ограниченной хребтами с пиками выше их полёта. Напротив она видела лицо подполковника, менявшегося от бледно-белого до смертельно-белого, а челюсти его сжались так, что она испугалась за его коренные зубы. Затем самолёт как следует треснулся — или грохнулся, будет вернее сказать — с такой силой, что у неё в голове вспыхнул свет от вспышки вибрации, затем подпрыгнул, снова ударился и наконец-то полностью доверил себя земле, покатившись и считая каждую кочку, передаваемую от шасси сквозь раму её телу.

Снизив скорость, он полностью остановился. Дверь рывком открылась, и сквозь волну прохладного воздуха и запаха сосен к ней потянулись руки, чтобы помочь ей выйти, и только сейчас подполковник начал выходить из транса. Поскольку ему полагалось вести её, он схватил её за руку и яростно зашептал ей на ухо:

— Не облажайся, Петрова! Не как в Курске!

Курск! Они знали…

Выйдя из самолёта, она оказалась в другом веке. Бородатые люди, чьи огромные тела были опоясаны крест-накрест пулемётными лентами, с томмиганами поперёк груди толпились вокруг них. Гранаты, похожие на толкушки для картофельного пюре, торчали из каждого ботинка и кармана, а кобуры оттопыривались от веса орудия — от древних револьверов до Маузеров и Люгеров, не считая избытка обычных Токаревых, и всё это великолепие бряцало, лязгало и блестело в лучах фонарей. Кроме того: штыки, кинжалы, охотничьи и боевые ножи, некоторые — практически мечи, подвешенные на лямках, висели повсюду. Каждый мужчина и каждая женщина — их было несколько — имели как минимум по три оружия. Все были счастливы: они жили на самой грани жестокости, каждый из них — часть её культуры, наследник её ценностей и любимчик её прихотей.

Пока она стояла на подкашивающихся ногах, ощутив твёрдую землю, к ней тянулись руки, чтобы прикоснуться — но безо всякого сексуального подтекста, а как бы в изумлении.

— Die Weisse Hexe, — прокатился шёпот, и вся толпа приблизилась, чтобы разглядеть знаменитого сталинградского снайпера, известного как своей красотой, так и мастерством. Её волосы рассыпались из-под снятой шляпы. Милли встряхнула ими — как поскольку голове было жарко и она чесалась, так и потому, что это был жест скопированный из кино. Раскинувшись водопадом, они засверкали в свете фонарей — шёлковые, светлейшие и густейшие. Сузив глаза, она повернулась к ним в три четверти, и оружие красоты ударило главным калибром: толпа шагнула назад. Однако, из толпы выступил один человек.

— Меня зовут Бак, — сказал он. — Добро пожаловать, Петрова. Мы здесь для того, чтобы служить тебе во всём.

Бак был украинским солдатом, который стал партизанским командиром благодаря доблести в сражениях и организаторским способностям. Он был создан для лесных засад и медленных ночных вылазок. Это был человек генеральской должности, но Москва ему не доверяла, присматриваясь к нему и опасаясь его.

Обычное дело: после великой победы куда он двинет свои силы? За Сталина или против? Он националист или коммунист? Став прошлым, он легко мог бы заслужить девять граммов свинца из пистолета агента НКВД вместо медали героя, и осознавая это, Бак вёл себя с обречённой статью. Вертикальные морщины его лица, подумала она, так и говорили: это добром не кончится.

— Я почтена, генерал.

— Зови меня Бак. Этого достаточно. «Генерал» — это дерьмо.

Он обернулся и крикнул:

— Поворачивайте эту штуку, чтобы он мог улететь вместе с этим хреном из НКВД, пусть он валит обратно к себе в ванну!

Люди столпились у хвоста лёгкого самолёта и крутанули его вокруг шасси, выставив напротив ветра, остерегаясь двух вращающихся пропеллеров. Петрова видела бледные лица двух молодых пилотов, сидящих за приборной панелью, согнувшись за штурвалами и ожидавших смены положения самолёта. Когда дело было сделано, они кивнули, и партизаны отступили. Рёв двигателей возрос до пика, когда пилот нажал на газ, разбрасывая вокруг клочья травы и куски грязи вместе с выхлопной вонью, и самолёт покатился вперёд. Став легче на вес женщины, он подпрыгнул, поднялся и вскоре исчез.

— Петрова, пойдём. У нас есть телега.

— Я в порядке. Я могу идти.

— Здесь не ходят. Мы поедем. Умеешь ездить верхом?

— Господи, нет, — вырвалось у неё. — Я городская девочка, и до смерти боюсь лошадей.

— Белая ведьма чего-то боится? Теперь я вижу, чувства юмора у тебя хватает и ты мне нравишься. Ладно, пошли в телегу.

— Так откровенно лучше.

— Да, и сбереги силы для своей работы. Отдыхай, расслабься. Впереди долгий путь. Водки?

— Отлично, — согласилась она, и хлебнула из протянутой фляжки. Один глоток как следует сшиб её.

— Теперь давай в телегу и спи, если сможешь. До лагеря через лес четыре часа, а нам надо добраться до утра — чтобы немцы нас не выследили. У них тут постоянно ходят патрули — по приказу ублюдка Грёдля, которого, как я надеюсь, ты упокоишь.

Сжимая свою винтовку, она ответила:

— Выведи меня на выстрел, товарищ Бак, и я не промахнусь.

Глава 9

Наше время

Поезд на юг

Поезд, следующий из Москвы, словно вынырнул из старого детективного романа — «Восточный экспресс» без востока в направлении и экспресса в скорости движения. Старый и грязный, он весь был поделен на отделения с деревянными сиденьями, над которыми нависали такие же деревянные кровати. Весь вагон представлял собою сборище таких отделений, затянутых в выцветше-красное покрытие и снабжённых занавесками этого же цвета. Он полз вперёд на скорости не больше сорока миль, и сами рельсы в своей неровности казались какими-то ненастоящими. От всего этого у Боба разболелась голова, чему способствовал не работающий толком кондиционер. Водки бы. О, нет, не надо водки. Чёртов вагон и чёртов поезд…

Усилием воли принудив себя к трезвости, он перечитал единственный источник сведений о боях в Западной Украине в июле 1944 года, имевшийся на английском — переведённый с немецкого профессиональный исторический труд под названием «Вплоть до горького исхода: последние сражения группы армий «Северная Украина», «А», и «Центр» на Восточном фронте в 1944 году». Это был отнюдь не героический роман, а лишь сухое описание манёвров батальонного уровня, отстранённое и рациональное — насколько это возможно для такого импровизационного процесса, как война. Тут не было ничего от настроя «И какого хрена нам теперь делать?», хорошо известного Бобу.

Его очень интересовали ответы на вопросы. Кто знал? Кто мог знать что-то о востоке? Он провёл несколько недель, читая каждую чёртову книгу на Амазоне по этой теме, и большинство из них заявляли, что нащупали настоящую «поворотную точку». Но единственной поворотной тоской было двадцать первое июня 1941 года, когда Гитлер послал своих людей на безумное задание. Это было всё равно что захватывать космос: бесконечные, катящиеся просторы, тысячи миль и миллионы людей. Там не было ничего, кроме «там». Кто бы смог хотя бы приблизиться к пониманию этого?

Факты, конечно же, имели место быть: Сталинград, Ленинград, Харьков, Курск — каждый с точной датой, всё указано на карте со стрелочками туда и противостоящими им стрелочками обратно, и вся картина расшита россыпью непроизносимых названий типа «Днипропетровс`к», «Метчубековка» или «Сапарошше», взывающих то тут, то там к бескрайней пустоте безо всяких названий, а лишь с полями или лесами.

Но было и нечто большее. Забытые великие битвы — как в Нормандии, где схлёстывались целые танковые флоты, а люди тысячами гибли в пламени и разрывах снарядов. Или, что ещё хуже — ежедневная мясорубка боевой обстановки, в которой люди охотились друг за другом каждый чёртов день в году, круглые сутки без выходных весь год, миллионы перестрелок, миллиарды снарядов, триллионы патронов… снова и снова, год за годом за годом, смерть собирала свою жатву. Те битвы уже слишком потускнели, чтобы сохранить имена, и это было очень грустно. Люди должны об этом помнить, людей должны волновать самопожертвование, боль, смерть, которые потрясали мир, но всё же этот огромный пласт был незаметен Западу настолько, что его никто толком не знал.

«Что здесь, где мы? Я трава, я всё покрою…»

Эти раздумья не привели Суэггера ни к чему хорошему, разве что усилили потребность в водке, и он попытался сменить стратегию, удалиться от большой картины в детали. Вернись к Милли — скомандовал он себе. Думай только о Милли.

Милли в Карпатах с заданием уничтожить немецкого администратора, убившего росчерком пера и своими приказами тысячи и десятки тысяч. Что случилось с ней? ОН попытался представить, но ничего не вышло. Его главный дар был бесполезен в поезде, где он не видел ландшафта, который нужно было понять. Дар взгляда на местность и её прочтения. Если бы он видел местность в движении, то вынес бы из этого понимание: где бы разместился снайпер (или снайперша) для выстрела? Это решение приходило из нескольких факторов: чистый угол до цели, затем — маскировка, если возможно — укрытие (ей пришлось бы грамотно завесить позицию, дойди до этого), затем — чувство ветра, поскольку даже на пятистах метрах (предельной дистанции Мосин-Нагана 91, с оптикой или без) ветер может сорвать выстрел, так что ей лучше всего было бы стрелять ранним утром, когда ветра ещё нет, а также факторами выбора были жара и влажность — хоть и одними из последних.

И, наконец, путь отхода. Однако, об этом он пока думать не мог, поскольку ландшафта ещё не видел и не мог искать в нём такой возможности.

Его разум онемел. Возле него тихо дремала Рейли. Где я? Да, точно… отход Милли. Если у неё был путь отхода. Ему пришло в голову, что во время такой войны с её потерями, невыразимыми жертвами, видя массу случаев, когда командиры слали ряды за рядами молодых парней на смерть от пулемётного и артиллерийского огня, нигилизм мог настолько поразить Милли, что она отказалась уходить. Возможно, что она выстрелила, увидела, что промахнулась, завидела бойцов СС, бегущих к ней, достала свой «Токарев» и выстрелила себе в голову. А поскольку её прикрывали жители деревни — или так полагали эсэсовцы — они спалили всю деревню вместе с людьми. Так они обычно работали.

Но почему её удалили из русских архивов? Почему она исчезла? Гораздо вероятнее было бы, что в силу своей известности её жертва стала бы платформой для построения мученической кампании. И её красота помогла бы делу. Пропагандисты так и работают, как знал Боб — в смерти одной красивой девушки можно найти больше мощных эмоций, нежели в погибших в один день четырёх тысячах русских танкистов в одном из тех мест, про которые никто не слыхал — Прохоровке.

Но они не использовали эту возможность.

Почему?

Рейли вздрогнула, потянулась, зевнула и, наконец, проснулась, потирая глаза.

— Когда будем в Оушен-сити?

— Ещё долго. Выспалась? Что снилось?

— Ничего.

Динь-динь-дон!! — раздалось из телефона Рейли, который она спешно выуживала из сумочки.

— Почта пришла.

Боб терпеливо ждал.