Честь снайпера

Три офицера глубокомысленно кивнули. Форма у всех была оторочена по краям синим цветом НКВД. Двое были полковниками, один — генерал-лейтенант. У их униформы, погон и фуражек, лежавших на столе, были синие края — не заметить было невозможно. Но на тот случай, если бы вы не заметили, у них было более мощное средство: НКВДшные лица. Она видела такие же в заградительных батальонах НКВД, стоявших позади атакующих войск — тупые, замкнутые, мелкоглазые и малословные. Никому не хотелось вглядываться в них: будучи профессиональной секретной полицией, они не любили внимания к себе. В нынешних же обстоятельствах их единственной задачей было выражать горячую приверженность Крулову: как-никак, он мог вынудить их исчезнуть в мгновение ока — и все в этой комнате от самого Крулова до сержанта-снайпера знали об этом.

Крулов раскурил махорочную сигарету из красно-желтой пачки, растягивая время выражением идеи, что не он ждёт чего-то, а весь мир — его. Затянувшись и выдохнув огромный клуб дыма, он уставился прямо на Милли. Его кряжистая фигура была затянута в темный гражданский костюм с неброским галстуком безо всякого дизайна. Ничто ему не шло, поскольку тут нечему было идти.

— Людмила Петрова, у меня сложный вопрос. Я задам его прямо и откровенно из уважения к вашим заслуживающим внимания достижениям.

Ну, вот, наконец, и Курск.

Но нет.

— Касательно вашего отца. Я должен знать, держите ли вы зло и если да — может ли оно туманить ваш рассудок?

Петрова не поднимала глаз, уклоняясь от прямого взгляда. Тот, первый идиот был прав: это настоящий дар — её глаза приобретали выражение лишь тогда, когда она сама хотела этого. Другие выдавали эмоции всему миру — невнимательно и безрассудно, Петрова же ничего не выказывала.

— Государство сделало то, что считало нужным, — ответила она, заставив себя подавить память о приезде «чёрной Машки» в 1939 году, забравшей — навсегда, как оказалось — её отца, профессора биологии Ленинградского университета. — Я считаю, что оно действовало из лучших побуждений и в интересах людей. Когда пришла война, я стремилась полностью отдаться служению людям. Позволив себе полюбить буквально за неделю, я вышла замуж. Мой муж ушёл на фронт и вскоре был убит в бою, я же буду служить до тех пор, пока буду способна. Моя смерть ничего не значит — лишь выживание нашего народа имеет значение.

— Отличный ответ, — отозвался комиссар, с чем кивком согласились его аколиты.[1] — Полностью придуманный, как я полагаю, но выраженный с сердечной, хоть и мошеннической искренностью. Вы хорошо врёте, и я уважаю предпринятые усилия. Любой комиссар знает, что это нелегко. Я уверен, что мнение вашего отца об урожаях пшеницы несёт в себе собственную логику: он искренне верил в то, что говорил. Как бы он ни считал — это не должно было привести вашего отца к постигшей его судьбе. Предупреждение в личное дело, задержка с повышением, возможно, но смерть? Очень жалко. Режим наделал немало ошибок, даже сам вождь будет первым, кто признает это. Но он надеется — да и я тоже — что после войны, когда мы расставим всё по местам, будет проведена чистка. В то же время, хоть рана ваша ещё саднит, патриотизм ваш неоспорим. У моих коллег из разведотдела есть какие-либо вопросы к товарищу снайперу?

Всё-таки Курск, наконец. А потом — в Сибирь.

Однако, вопросов было немного, и вполне безобидных. Петрова легко справлялась с ними. Родилась в Ленинграде в 1919-м, была счастлива, спортсменка, дочь профессора, затем его арест, затем война — в первые два года Дмитрий и два её брата, её бедная мать погибла во время осады Ленинграда от случайного снаряда, а её собственное состояние — теперь, после того, как зажили два ранения от шрапнели — гораздо лучше.

Ничего о Курске или её назначении в отряд спецназначения.

Её глаза не выдали её.

Наконец, Крулов почувствовал удовлетворение. Глянув на часы, он дал знак, что время двигаться дальше: для него продолжался обычный восемнадцатичасовой день с дюжиной неотложных дел.

— Товарищ снайпер, откройте папку перед вами.

Глава 5

Московский офис «Вашингтон пост»

Наше время

— Вот так я нашла этого парня, — рассказывала Рейли, сидя перед компьютером в своём офисе, присоединённом к её квартире — всё это принадлежало «Вашингтон пост». — Я гуглила «Гарри Хопкинс Сталина», и первым в выдаче был Василий Крулов. Я стала проверять… из сталинского ближнего круга он выглядит единственным, кому доставало власти назначать подобные задания. Он был сталинским решателем проблем, подобно как Хопкинс для ФДР.

Из собственных давнишних погружений в события, которые привела его отца на Иводзиму в феврале 1945 года, Суэггер знал о Хопкинсе, одном из могучих людей, который — из лучших помыслов, как он надеялся — принимал решения, оставлявшие безусых юнцов мёртвыми в песках и тёплых водах по всему Тихому океану.

— В этом есть смысл, — ответил Суэггер. — Тебе нужен парень, у которого достаёт власти рвать все служебные вертикали и сводить вместе людей, которые обычным путём никогда не увидели бы друг друга в трясине ресурсов войны. Этому власти хватало и он мог творить события. Но его наличие рушит весь замысел.

— Что ты имеешь в виду?

— Они так не работали.

При всём своём шпионском опыте и при всех успешных операциях русские не проводили тайных операций в их классическом понимании, помещая своего тренированного исполнителя за линию фронта. Им это не было нужно — всё же вплоть до 1944 го года война шла на их территории, испещрённой дюжинами партизанских отрядов, подразделений, исполнителей — одиночек, уже находившихся там, так что в любой местности у них и так были люди и надёжная связь с ними. Так что им никогда не приходилось сколачивать команду или даже брать одного человека и перемещать его (или её) за тысячу миль для внедрения. Однако, рассудил Суэггер единственное правило состоит в том, что нет никаких правил. Раз уж они послали Милли на Украину, это шло настолько вразрез с обычными процедурами, настолько странно, что не могло не встретить сопротивления со стороны всех задействованных лиц, что требовался настоящий парень с яйцами, чтобы всё это произошло — и таким-то парнем и был сталинский Гарри Хопкинс.

Он подвёл итог для Рейли, которая кивнула и продолжила излагать для него прошлое Крулова: советский чиновник во втором поколении. Родился в 1913-м.

Его отец был советским торговым представителем в Германии в 20-х и в начале 30-х.

— Шпион? — допытывался Боб.

— Конечно. Так что Крулов вырос в Мюнхене и посещал там школу до прихода Гитлера к власти. Его отец тем временем пытался налаживать торговые связи, однако его реальным делом — скорее всего — было координирование деятельности профсоюзов и весьма весомой в этом регионе коммунистической партии, пока его не вышвырнули нацисты, начавшие очищение от немецких коммунистов. Крулов был гениальным студентом, имел талант к организации, чему в значительной мере помогали связи его отца. Стал членом Политбюро в 36-м, а уже в 38-м привлёк внимание Сталина. Во время войны он был незаменим, путешествовал по приказу Вождя от одного генерала к другому по всем фронтам, а после войны пользовался заслуженным успехом. Он мог бы даже стать генеральным секретарём после Сталина, поскольку Хрущёв тоже его любил, но предпочёл уйти из поля зрения, потеряв власть и… как это ни назови… интересы. Скрылся из виду. Можно сказать что он исчез.

— Я думаю, он многим наступал на ноги, будучи сталинским порученцем, так что когда Сталина не стало, владельцы ног наступили на него в ответ. Так что давай вернёмся к Крулову и проследим до конца тропы.

— Итак, — сказала Рейли, — у тебя есть идеи по поводу того, зачем он послал Милли на Украину?

— Конечно. Кого-то потребовалось прикончить самым крутым способом.

— Но Украина, — напомнила Рейли, — хоть и была практически освобождена от немцев к июлю 44-го, на протяжении трёх лет была полем адских битв. Немцы убили там миллионы. Так что кто мог бы быть убийцей номер один среди миллионов убийц?

— Кроме того, у красных были партизаны в Карпатах, на Украине и вообще везде, так? Зачем при этом посылать девчонку из Сталинграда или где она там была после Сталинграда, когда они могли просто приказать партизанам атаковать и убить кого нужно?

— Он был хорошо защищён? — спросила в ответ Рейли?

— Точно. Любая прямая атака была обречена на провал. Но она — снайпер, один из лучших. Она убивает людей издалека, из высокой травы. Она сможет пригвоздить его с расстояния, скажем, пятисот метров, а это единственный путь его достать.

— Это делает его большой нацистской шишкой, не так ли?

— Верно.

— Хммм…

Рейли погрузилась в Гугл и напечатала: «Украина нацистские власти 1944».

Щёлк.

Они смотрели на мерцающий экран с меняющимися изображениями, выдавший, наконец, первые двадцать пять результатов из шестнадцати тысяч пятиста девяноста двух. Одно и то же имя фигурировало двадцать пять раз из двадцати пяти.

— Грёдль, — прочитал, наконец, Суэггер. — Что это за Грёдль, чёрт бы его побрал?

Глава 6

Ратуша города Станислава

Июль 1944 года

Откровенно говоря, он был излишне жирным. На его лице было слишком много плоти, свисавшей с черепа. Его веки висели, его щёки висели, его набрякшие губы висели, его усы висели. Он носил очки в стальной оправе, настолько толстые, что они увеличивали глаза, бледные и выцветшие, но сейчас покрасневшие от бессонных ночей.

Он был недоверчив, что прекрасно сочеталось с его нездоровым лицом и телом. Хоть он и находился в ранге обергруппенфюрера СС, что в жуткой орфографии этой организации значило «старший лидер группы СС» и давало ему право носить гламурный чёрный мундир с двойными серебряными молниями и ещё множеством вычурных украшений, эмблем и цацек «Вооружённой гвардии», вместо всего этого он носил бесформенный тёмный костюм и замызганные чёрные туфли. Похож он был на профессора экономики, которым и являлся.

Тут не было никакого протеста против элитарности. Он вовсе не говорил миру: «Я не играю в игрушки с формой, моя власть и без того настолько велика, что никто меня в этом не упрекнёт». Просто его ум работал именно так, видя только самое необходимое. Спросите его, был ли Вождь при их последней встрече одет в униформу или костюм (это зависело от настроения Вождя) — он не знал бы. Спросили бы вы его через пять секунд после окончания встречи — он всё равно не знал бы. Однако, поинтересуйтесь вы тем, что сказал Вождь по поводу размещения войск в Венгрии в поддержку северного крыла украинской группы армий «Север» в белорусском регионе в июле, он рассказал бы всё в мельчайших подробностях, поскольку имел экстраординарную память. Он не забывал никаких данных — ничего из того, что фигурировало в его решениях, до последней песчинки сведений, до каждого рапорта, присланного ему, каждого дела, по которому он давал консультацию, каждого слова, которое он писал. Вселенная была записана на бумаге — в расчётах и оценках. Жизнь же во плоти, оформленная в человеческих телах, не стоила доверия и игнорировалась за единственным исключением его возлюбленной жены Хельги, удачно вернувшейся в Берлин и его любимицы таксы Мици, сопровождавшей Хельгу.

В результате этого его разум очистился для сражения с вопросом железных дорог.

Похоже было, что русские бомбардировщики не бомбили их с той же регулярностью. Они знали, что Западная Украина скоро снова вернётся к ним, так что им придётся восстанавливать всё, что они сейчас разбомбят. Поэтому они отказались от пулемётных и ракетных обстрелов немецких военных поездов, если поезда шли на запад, полные раненых. Кроме того, с тех пор как фронт был прорван и в любой момент мог рухнуть, они не трогали даже поезда, идущие на восток, поскольку прибытие новых войск лишь наполняло красным котёл, который вскоре захлопнется.

Дело было не в том, что они сочувствовали раненым. Им просто нужен был путь, по которому они будут перебрасывать свои войска на запад, через Карпаты и дальше в Венгрию в гонке ближайших месяцев, призом в которой был Будапешт.

— Необходимо, — диктовал он секретарше директиву № 559, — чтобы мы полностью использовали эту возможность и ускорили достижение конкретных целей.

Это был вопрос расстановки приоритетов. Грамотный управленец — долго изучавший ситуацию с гонкой железнодорожных перевозок в интересах Рейха — столкнувшись с текущей стратегической ситуацией и бюджетными требованиями, транспортными сложностями и объёмом перевозок понимал, что не всё может быть достигнуто. Не хватало локомотивов, угля, самих рельсовых путей, так что небольшое окно в динамизме войны следовало использовать точнейшим образом с тем, чтобы выжать из него максимум.

Он вернулся к своему арифмометру и снова прорвался сквозь цифры и вычисления, сверяя итог.

— Доктор Грёдль? — обратилась к нему секретарша, полноватая женщина по имени Берта.

— Я хочу ещё раз свериться, — ответил он, не обращая на неё внимание и не замечая её полноты. Так же он не обращал внимания на современные детали этой новомодной комнаты, построенной поляками в 1936 году под влиянием Баухауза в качестве выражения будущего, которое, по их мнению, ждало их впереди. Увы, в 1939-м они поняли, что ошибались, когда Советский Союз захватил Северную Украину и поняли это ещё раз после германского наступления в 1941-м. Грёдль не замечал даже гладкости и аэродинамической обтекаемости ультрасовременного стола, за которым он работал — ещё одного примера неудачно расположенного польского оптимизма. Не обращал он внимания и на наспех развешанные там и тут нацистские баннеры и валявшиеся повсюду стопки папок, разрозненных листов бумаги, книжные тома, записи, бухгалтерские книги и дневники. Беспорядок временного переезда не касался его. Он видел лишь цифры.

Грёдль вычислял. Полковнику Хауфстрау из медицинской службы нужен был поезд из восемнадцати (как минимум) вагонов, чтобы вывезти тысячу раненых из прифронтовой Триноковы в Венгрию. Восемнадцать вагонов требовали одного локомотива и восемь тонн угля, ночного интервала от Триноковы до Станислава и затем дальше из опасной зоны через Карпаты, где пути не были и не будут взорваны Иванами, после чего следующим днём до Будапешта. Нужна будет остановка на крупной станции в Ужгороде для того, чтобы пропустить состав с боеприпасами, идущий на фронт, а медицинский состав в это время перезаправится углём, взяв ещё шесть тонн.

Итоговые четырнадцать тонн уменьшат имеющийся резерв на девять процентов, в то время как среднее дневное падение резерва составляло шесть процентов. Такое падение добавляло шесть дней к сроку в конце июля, когда, по предположению разведывательного отдела группы армий «Северная Украина», фронт окончательно рухнет и придётся перегруппировываться с новым установлением линий обороны. Танковые ямы и минные поля уже были подготовлены к западу от Станислава как укрепления карпатских перевалов.

Перевалы следует удержать, чтобы позволить группе армий «Северная Украина» и всему составу Рейхскомиссариата СС отступить до того, как красные захватят всё.

С другой стороны, поезд небольшой, но важной группы чиновников безопасности СС, департамента IV-В4, имел тот же приоритет. Полагалось, что он возьмёт последний груз из Лемберга перед тем, как Лемберг будет сдан, а по пути следования добавит ещё несколько вагонов на станциях в качестве финального сбора трофеев. Сейчас он ждал угля здесь, на станции Станислава, распространяя деморализующие миазмы среди рядом находившихся людей — не только украинских железнодорожных рабочих, но и персонала Рейхскомиссариата.

Данные: груз IV-B4 был куда как легче, чем тысяча раненых солдат. По понятным причинам он не требовал затрат времени и ресурсов на своё поддержание, в то время как медицинский поезд постоянно нуждался в лекарствах, воде и продуктах для поддержания жизни своих пассажиров — несчастных раненых мальчишек. Это усложняло решение и добавляло административной ответственности, требуя тончайшей организации. С точки зрения логистики не было никаких сомнений, что состав IV-B4 требовал меньшего сосредоточения ресурсов, но в дело вовлекались неизбежные духовные элементы.

Доктор Грёдль презирал такие суждения. Что такое «духовный»? Что такое «моральный»? Что такое «этичный»? Это невозможно посчитать и выразить цифрами. Нужно иметь чувствительность к некоторым вещам, которой ему хватало разве что на Хельгу.

— Я ненавижу это, — говорил он. — Это пустое. Это не оценишь, этому не придашь форму, не взвесишь. Что это? Почему мы придаём такое значение подобным вещам?

— Я уверена, что ты справишься, мой дорогой, — отвечала Хельга, поглаживая ладонью гладкую голову Мици, сидевшей у неё на коленях. — Ты всегда справляешься, мой гений.

Вот и теперь он боролся со стоявшим перед ним вопросом, жаждая подсказки и всё же понимая, что необходимость совета будет расценена как слабость. Даже в такой момент Рейхскомиссариат был сточной канавой, населённой стремящимися амбициозными шлюхами, политиканами и заговорщиками, и все они только и ждали его ошибки, чтобы нашептать пакостей в нужные уши и вышибить стул у него из-под ног, чтобы самим влезть наверх. Врагов у него хватало. Знал бы только Генрих или сам Вождь, сколько вреда совершено из глупых амбиций! А он был слишком прост для политического мира. Он жил только ради долга, а не ради дурацких медалей, пустых титулов или повышений.

— Доктор Грёдль?

— Да, да, Берта. Я просто хотел быть понятным.

— Это нелегко, сэр, я понимаю.

— Надо двигаться дальше.

Он поморщился, почесал спинку носа, жалея, что у него нет под рукой чашки чая и продолжил:

— На чём мы остановились?

— …ускорили достижение конкретных целей.

— Да, да. Продолжай. «Этим определяются приоритеты с данного момента. Поезд 56 под протекцией департамента IV-B4 будет приоритетно снабжён углём и свободным проездом до точки назначения. Все властные структуры обязаны оказывать максимальное содействие этому составу. В дальнейшем последуют новые указания, вытекающие из логистической необходимости. Состав 118 медицинской службы Вермахта будет ждать минимум 24 часа в зависимости от пополнения запасов угля на станции Станислава. Ему будет позволено отбыть при пополнении запасов на девять процентов сверх операционной нормы.» Подпиши «Грёдль», остальное и так знаешь. Берта, отправь как можно быстрее.

— Вы понимаете, что полковник, доктор Хауфстрау, пойдёт к командованию Вермахта опротестовывать ваше решение, доктор Грёдль?

— Понимаю. Ничего не поделаешь. Что бы я ни делал, я наживаю врагов. Берлин отплатит мне, я полагаю. Рейхсфюрер Гиммлер имеет более чем весомое влияние. Если дело дойдёт до Вождя, он прикроет меня. Я всегда рассчитывал на свои особые отношения с Вождём. Будет скандал, но я всё равно должен поступать правильно.

— Вы настоящий идеалист, сэр. Вы мой герой.

Он мягко улыбнулся, но немедленно вернулся в прежнее состояние подозрительности, смешанной с раздражением, поскольку прямые комплименты и выражения чувств вызывали у него дискомфорт.

— Я помечу поезд 56 IV-B4, — продолжила она, — как следующий зелёным коридором как можно быстрее до Аушвица-Биркенау.

Москва

— Грёдль, Ханс, — сказал Крулов вслед выпущенному клубу сигаретного дыма, поднимавшемуся под потолок кремлёвского кабинета. — Одно из их мерзейших чудовищ. Как и многие из истинных злодеев, он сверхинтеллигентен и очень образован. Предпочитает быть известным как доктор Грёдль — в противоположность обергруппенфюреру СС Грёдлю.

Это было странно. Обычно у целей нет лиц. Это просто неизвестные люди в фельдграу или камуфляже — если СС-овцы. Они просто двигаются туда или сюда до тех пор, пока не попадут в перекрестье прицела ПУ, и тогда воля её пальца пристрелит их. Большой боли это им не доставляло — чему она была рада (но признаться в этом она могла только самой себе и никому более). Обычно они просто обмякали либо падали назад. Она никогда не пыталась стрелять в голову — по доктринальному утверждению голова была гораздо более сложной целью с технической точки зрения: небольшой, более подвижной и непредсказуемой. Также тут был психологический момент: простреленная голова вызывала тревогу, привлекая внимание к разбитому, разлетевшемуся на части черепу, разорванному лицу, отлетевшей челюсти — и сопровождавшему всё это обилию крови. Иногда случалось, что причудливые пятна разлетевшейся на снегу вслед за пулей крови выдавали позицию стрелка. Нет, выстрел в грудь был лучшим вариантом.

Однако, сейчас перед ней было именно лицо. Обвисшее, невыразительное, невзрачное — абсолютно незначительное. Это мог бы быть уборщик или стареющий заводской рабочий. Однако, это лицо принадлежало важному человеку, а не рядовой фигуре.

— Он не солдат, а профессор — как ваш отец, — сказал Крулов. — Вы и не обратили бы на него внимания. Давайте-ка посмотрим… родился в 1890-м в Линце, получил образование в университете Линца, преподавал в высшей школе, служил в пехоте во время Первой Мировой Войны, Германию никогда не покидал. Получил известность своими экстраординарными математическими и организаторскими талантами. Числа, числа и числа. После войны защитил докторскую степень по экономике в университете Гейдельберга, женился, преподавал в Мюнхенском университете. Презирал экономическую политику Веймарской республики и тем самым сблизился с нацистами, получив партбилет за номером 133. Встречался с Гитлером, преподнеся свои идеи и получив взамен возможности, войдя в круг фаворитов. Это всё, что есть в его деле.

Петрова быстро пробежала глазами бумаги, отмечая важнейшее. Были там и фото — Грёдль с мрачной женщиной, Грёдль рядом с двумя пожилыми людьми — родителями? — но на каждой он был запечатлён с тем же формальным видом, тусклым взглядом и в неуклюжей, где-то даже нелепой одежде. Наконец, на одном из фото Грёдль оказался в униформе СС, что выглядело полной несуразицей. Он пытался салютовать, как и остальные — прямая рука под углом в 45 градусов вперёд и выкрик «Хайль»! как она видела в кино, но никогда — на поле боя. Результат был комичен. Что за гротескный дурак? Реальность была к нему жестока: даже когда он пытался выразить себя в столь примитивном деле, как нацистский салют, то и здесь приобретал клоунский вид.

— Почему он должен быть убит, товарищ комиссар? Я имею в виду — все они должны быть убиты, конечно же. Так и случается, когда они появляются в наших прицелах. Но этот чем-то отличается. Меня никогда раньше не назначали на заранее запланированное убийство.

— Видимо, в вас протестует нечто от женщины, — с елеем в голосе ответил Крулов. — Это весьма предсказуемо. То, что вы делаете на поле боя — против вооружённых людей, которые убили бы вас или, что более важно с точки зрения такого героя, как вы, кого-то из ваших товарищей. И вы можете представить себе кошмарные последствия для нашей нации, если эти ублюдки победят. Но мы делаем шаг вперёд: выделяем одного человека, который на всём фоне выглядит абсолютно непримечательным, и убиваем его. Почему? Здравый вопрос. Полковник Диносович, вы эксперт по Грёдлю. Объясните сержанту снайперу, почему.

— Да, сэр, — ответил молодой офицер НКВД, не смотря ему в глаза. — Он был назначен в Рейхскомиссариат, управляющий, как говорят немцы, «колониями» на востоке. Его специальностью изначально была Украина. Он помогал организовывать эйнзатцгруппы D — мобильные команды смерти СС на Украине. Глупые хохлы думали, что немцы были их освободителями, но за всё их беспокойство эйнзатцгруппы сгоняли их в кучу и расстреливали. Евреев, интеллектуалов, политиков, всех с военным опытом, всех, кто мог бы выступить против.

Доказано, что Грёдль составлял списки лиц, которые подлежали уничтожению — при содействии оперативников разведки СС. Он был очень хорош в этом, а при горячей поддержке своего наставника, доктора Олендорфа — руководителя групп Д, он быстро получил повышение до управляющего киевским районом Украины, как только нацисты его зачистили. Его первым приоритетом было полное уничтожение евреев и диссидентов, равно как и восстановление экономического порядка и организация снабжения Вермахта. Эти ублюдки не выстояли бы так долго в Сталинграде и под Курском, не убили бы столь много наших людей, если бы организаторские таланты Грёдля не оказались столь чертовски хороши.

Теперь он зовётся «старшим лидером группы» — в СС это генерал — майор, хотя обычно он избегает всяческих военных параллелей в своей работе. Это забавное фото в форме СС от 1942 года — единственное его фото в форме, что у нас есть. Повышенный до рейхскомиссара после отставки Коха, он правит Украиной последние полгода. За это время он отправил порядка пятидесяти тысяч людей в лагерь смерти Аушвиц-Биркенау. Он содержит движение по железнодорожным путям в полном соответствии с расписанием несмотря на сильные бомбёжки и обстрелы нашими героическими лётчиками. Хоть сам он никогда не воевал в поле, но сумел организовать одно из самых эффективных антипартизанских движений, что только существуют у немцев. Его усилиями более шести тысяч партизан были захвачены в плен или убиты. Чтобы запугать крестьян, он казнил порядка тысячи из них. Для толстячка в дорогом костюме он прорезал слишком кровавую дыру в родине-матушке.

— Ещё вопросы, Петрова? — спросил Крулов.

— Нет, товарищ.

— Очередное прекрасное враньё, — отозвался Крулов. — Хорошо прикидываетесь бездумным автоматом партии — как говорят чехи, роботом. Ничего кроме послушания. Даже ваши глаза скрывают вопросы. Но, конечно же, у вас есть вопросы. Вы не задаёте их, поскольку для нас, больших шишек, вопросы равны сомнениям, а если вы сомневаетесь — то и мы сомневаемся, а последствия этого будут неприятны.

Повисла тишина. Крулов дал себе волю, выразив истинное положение дел и использовав таким образом привилегию своего ранга. Даже один из дураков-НКВДшников выглядел теперь слегка растерянным от такого поворота дел.

— Ладно, — продолжил Крулов, — я сам задам вопросы, которые вы мудро решили пропустить.

— Как скажете, товарищ комиссар.

— Во-первых, почему он? Таких много, мы всех их выследим и прикончим после войны. Почему именно эта мелкая сошка в их огромной машине? Отличный вопрос, Петрова. Есть два ответа: первый вам позволено знать, а второй — нет. И если любая из этих трёх обезьян из НКВД сдаст меня, я закончу в камере их крепости со стволом пистолета за ухом. Правильно, джентльмены?

Три обезьяны неловко заулыбались.

— Ладно, полковник Диносович, уйми своё ржание и поясни.

— Да, товарищ комиссар. Дело в доступности. Ранее мы брали в плен их высокопоставленных офицеров, среди них даже был фельдмаршал. Однако, гражданские администраторы, которые наводят порядок и затем уходят в тень, сложнее обнаружимы, а если их и выявить, то точно засечь их всё равно очень нелегко. Этот Грёдль действует из Рейхскомиссариата «Украина» — РКУ — в Ривне, в котором находится большой военный комплекс. Он мощно укреплён и обороняется не только пехотными частями СС, но и эскадрильей перехватчиков. Бомбардировщики не могут прорваться, партизаны не подойдут достаточно близко для удара, так что этот бюрократ три года делает своё дело, живя как и любой другой чиновник — с женой и собакой в приятном особнячке, складывая цифры и принимая решения, словно бы и не прикасаясь к смертям и гибели.

Однако, всё изменилось в феврале, когда после кровопролитного сражения Красная Армия наконец освободила Ривне. Как и подобает крысе, он сбежал и исчез. НКВД охотилось за ним, и иной раз мы получали радиоперехваты, из которых узнали, что он обосновал временное убежище в городской мэрии Станислава, откуда и продолжает править остатками всё уменьшающейся империи, но с той же безжалостной эффективностью. Станислав находится примерно в двадцати милях от линии фронта. Однако, если в Ривне у него было собственное укрепление со многими кольцами укреплений, то в Станиславе — наспех обустроенная импровизация. Безопасность сляпана наспех, и между ним и нами нет дивизии СС. Это, как мы полагаем, делает его уязвимым для снайпера. Он живёт в отеле «Берлин». Каждым утром в знак того, как он выдрессировал город, он проходит пешком четыре квартала от отеля «Берлин» до городской мэрии, пересекая Гитлерштрассе и проходя через небольшой парк. С ним идут четыре телохранителя из Гестапо. Мы считаем, что для такого отменного стрелка, как вы, товарищ Петрова, это будет несложный выстрел — а выстрелить можно из любого здания по дороге. Кроме того, Станислав находится у подножия украинских Карпат, где у нас есть партизаны. Они обеспечат поддержку, транспорт и безопасность вашей задачи. Сам того не зная, Грёдль поместил себя туда, где мы можем его достать. А если мы можем — мы достанем. Мы обязаны это сделать ради наших партизан, ради солдат Красной Армии, даже ради убитых им евреев.