Висрамиани

— Приказано мне было шахом Моабадом ехать как можно скорее. День и ночь я скакал, не зная сна, и загнал многих коней. Остальное вы узнаете из письма.

Сняли печать, вскрыли письмо, и хотя в нем были написаны приятные слова, однако Шахро уподобилась навьюченному ослу, завязшему в грязи. Подавленная стыдом и скорбью, она не находила выхода из положения, ибо она прочла в письме Моабада о клятве, данной ею самою, — великой клятве, которая начиналась именем бога, творящего справедливость, поступающего всегда праведно и повелевающего людям поступать так же. Небо и землю он создал в полной согласованности и не допустил в своих творениях ни на волосок кривды. Подобно тому, как он украсил землю справедливостью, он требует и от людей правдивой речи и праведных дел. Тому, кто стремится возвыситься правдой, всегда будет сопутствовать победа. Ничто на земле не может соперничать со справедливостью; правда, приумножаясь, не знает убыли.

«Шахро, я добиваюсь от тебя справедливости, ибо ты всегда должна поступать справедливо и искать правды. Мы оба поклялись выполнить данное обещание и заключить брачный союз между мной и твоей дочерью. Бог и его ангелы были призваны в свидетели, и мы поклялись друг другу, написав клятвенное условие, Зачем ты, забыв бога, нарушила данный мне обет?

Твоя дочь за тридцать лет до рождения была обручена со мною. Бог даровал тебе дочь на мое счастье, ибо ты прежде никогда не имела дочери. Ныне я очень радуюсь тому, что у тебя родилась дочь.

Я щедро одарил нищих, потому что бог сжалился над тобой и ты родила дочь, которая была послана богом на мое счастье.

Ныне, так как бог даровал мне эту луну, если она моя, я не желаю, чтобы она дольше оставалась в вашей стране, где и старцы и юноши — все любят женщин; они отдают в жертву за них тело и душу. Ваши мужчины обманывают женщин и преследуют их, это им кажется доблестным делом. Не дай бог, чтобы какая-либо недостойная женщина узрела ее лицо и научила ее чему-либо плохому. У девушек нежное и мягкое сердце, и как их воспитают и к чему приучат, такими они и станут. Женщины доверчивы, легко верят речам мужчин и, соблазненные сладкими словами, отдаются им. Как бы осторожна и мудра ни была женщина, язык любезного мужчины ее растрогает. Женщина должна опасаться, когда мужчина говорит ей: «Я нахожу тебя столь обаятельной и красивой, что умираю от любви и привязанности к тебе, день и ночь плачу, хожу с омраченным печалью лицом и страдаю, как одержимый, вспоминая тебя. Если ты не сжалишься надо мной, я умру и на том свете буду цепляться за подол твоей одежды. Сжалься же надо мной, ведь я молод и тоже — чадо Адама».

Как бы богобоязненна и честна ни была женщина, эти слова соблазнят ее, и она не задумается над тем, что впоследствии будет опозорена.

Ныне, какой бы достойной, чистой и честной ни была Вис, я все же опасаюсь за нее, а потому, не задерживая, отправь свою дочь ко мне в Мора в.

Не задумывайся о приданом, о золоте, о драгоценных каменьях и жемчуге, ибо я хочу ее взять в жены не из-за приданого. Я ее не опозорю, я ее воспитаю. Вручу ей ключи от всех сокровищниц, а тебе пошлю столько самоцветов, золота и жемчуга, что, если захочешь, сможешь построить город из золота и обнести его стеной из драгоценных камней. Тебя, поистине, я окружу почетом и укреплю грамотой твою власть над страной. Она будет твоим славным и независимым владением. Я обойдусь с Виро, как с братом, и дам ему в жены девицу из моего рода и свяжусь с ним такими семейными узами, что имя ваше прославится навеки».

Когда Шахро прочла о том, что он требует Вис в жены, она задрожала. У нее закружилась голова, она понурила ее от стыда и скривила шею, как раненая змея. Шахро почувствовала страх перед богом, а также перед Моабадом и сказала себе так: «Что я сделала! Во-первых, я забыла бога и нарушила клятву, а во-вторых, я отняла жену у такого великого владыки и выдала ее замуж!

Всякий, нарушающий клятву, опозорится и должен молчать, как я ныне, пораженная горем и безумием!»

Когда Вис оглянулась и увидела, что ее мать дрожит и пожелтела, она разгневалась и сказала ей:

— Что случилось с тобой, что ты так побледнела и испугалась? Как это бог лишил тебя настолько разума, что ты просватала неродившуюся дочь? То, что ты сделала, возмутит разумного человека. Каждый будет смеяться над тобой.

Затем она спросила посланца:

— Откуда ты прибыл? Как твое имя и из какого рода ты происходишь?

Зард ей ответил:

— Я брат шаха Моабада. Он чтит меня, и куда бы он ни шел, я предводительствую его войском. Зовут меня Зард.

Когда Вис услышала эти слова, она разгневалась и вот что ответила ему:

— Пусть тот пожелтеет, от кого ты прислан. Подумаешь, какое ты чудо и редкость! У вас в стране отвратительный и оскорбительный обычай свататься к замужним женщинам. А ты разве слеп, что не видишь свадебного пира и веселья? Не слышишь, как поют мутрибы, голоса которых достигают небес? Не видишь собравшихся здесь из всей страны вельмож, знатных и воинов? Посмотри, как разукрашен зал и как все люди благословляют нас, говоря: «Да будет счастлив этот брак, ибо невестка — дочь, а зять — сын».

Видя нашу свадьбу, внимая голосам мутрибов и слыша, как восхваляют они жениха и невесту, — почему ты не вернулся? Так вот, отправляйся туда, откуда прибыл, и не появляйся снова, надеясь увезти меня, ибо коротка рука твоей надежды; до меня тебе не добраться! Не запугивай нас письмами и угрозами; ваши угрозы и письма для нас что ветер. Чего же ты ждешь? Мой брат и супруг Виро сейчас вернется с охоты и, увидев тебя, будет недоволен мной и станет твоим врагом. Вернись скорей, чтобы не было места ни недовольству, ни вражде. А Моабаду скажи от моего имени, что никто так не опрометчив, как он. Должно быть, разум его покинул на старости лет, и его день изжит.

Гнилой старик! Если бы он был в здравом уме, то догадался бы, что не подобает изнуренному старцу оспаривать у молодого человека жену. Будь он достойным человеком, он занялся бы делами, открывающими путь в вечность, а не заботой о молодой жене. Мой муж Виро — молодой лев, а Шахро — моя мать. Пока я здесь с ними, пройдет много времени, прежде чем я вспомню о Мораве и Моабаде. Пока Виро около меня, пока он мой повелитель и хозяин, пройдет много времени, прежде чем у меня появится охота видеть Моабада и Морав.

Наставление. Пока у меня есть плодоносный кедр, я не буду искать бузину, отвратительную, гнилую и увядшую.

Странствование по чужбине терпимо для сердца того, чей неблагополучен дом. Я люблю моего Виро, как мою жизнь, и я не могу расстаться с моей Шахро, как не могу расстаться с моими глазами. Я буду повиноваться им; как сахар, буду сладка для них. Я не пожелаю дряхлого Моабада, даже странствуя по чужбине.

Когда Зард услышал эту речь Вис, в тот же миг он повернул лицо к Мораву, ударил своего коня плетью и помчался так быстро, что ветер не мог догнать поднятую им пыль. Он ехал день и ночь. А Моабад, ожидая его, говорил так: «Где теперь мой Зард? Что он сейчас делает?»

Чутко прислушиваясь, Моабад не спускал глаз с дороги, которой должен был приехать Зард.

Внезапно взвилась пыль и показался Зард, взволнованный и усталый. Он был так разгневан, что уже. не различал зла от добра. И тут навстречу ему вышел Моабад. Он спросил брата:

— О Зард, ты лев или лиса?

Зард сошел с коня, пал ниц перед шахом, поцеловал землю и ответил так:

— Да дарует бог тебе долголетие, будь осчастливлен богом и судьбой, и пусть враги твои будут сражены и порабощены мечом твоим! Пусть всегда будет в их земле неурожай и град, пусть будет их ветер — мором, их луна — бедствием, их солнце — смертью, их тучи — без влаги, а земля — бесплодна. Я видел ту страну, убранную и разукрашенную, как рай, видел вельмож всей страны, героев, подобных львам, и их жен, напоминавших солнце и луну. Дворец Карана был пышна украшен, как небо звездами, и Вис восседала царицей, подобно полной луне меж звезд. Во дворце шел свадебный пир. Собравшиеся веселились, и во всей стране не было печального человека, а мутрибы пели приятными высокими голосами. Эта свадьба, клянусь твоим добрым солнцем, мне показалась скорбью, а пение — плачем и причитанием. Тебе осталось лишь утешение называться их зятем. Около Вис сидит другой и радуется ей. Ты рыл канал, ты трудился, а другие пьют воду.

Притча. Невежде великое и малое кажутся равными, подобно тому, как оку слепого день и ночь кажутся одинаковыми.

Они совершили этот необдуманный поступок, не чувствуя страха перед тобой. До тех пор, пока ты не покараешь их и не взыщешь с них, мы будем обречены на позор и бесчестье.

Самый высокомерный и глупый среди них — Виро. Он думает, что горы созданы им, и сам себя величает шахом, а шах — всесилен. Некоторые среди тамошних людей даже не знают тебя и считают, что Виро — повелитель всей земли и что нет другого властелина, кроме него. Некоторые оскорбляют тебя, называя «гнилым», а другие отзываются о тебе так, словно ты потерял трон.

Когда Зард пересказал все это Моабаду, лицо шаха пожелтело и он сильно рассердился. Его кораллоподобный лик стал шафранного [10] цвета от гнева и огорчения. От враждебных чувств и злости он задрожал, как ива на ветру или как солнечный луч в воде.

И шах спросил брата:

— Все то, что ты рассказал мне, видел ли ты своими глазами или же слышал об этом от других? Скажи мне, что ты видел, а не то, что слышал.

Поучение. Слышанное — не всегда истина, а виденное не всегда оказывается таким, как ты предполагал.

Не рассказывай мне ничего из слышанного, а поведай мне то, что ты видел воочию.

И Зард так ответил шаху:

— Великий владыка! Я не из тех, которые рассказывают то, чего они не видели, и говорят лишнее. Я собственными глазами видел все то, о чем я тебе рассказал, а многое из того, что я слышал своими ушами, я утаил от тебя.

Доныне Шахро казалась мне матерью, а Виро — братом. Теперь же я отворачиваюсь от них, ибо я враждую с ними из-за тебя. Пусть лишусь я души, если в сердце моем уменьшится любовь к тебе и преданность. Если ты прикажешь, я поклянусь тебе богом и твоим солнцем, что я видел свадьбу своими глазами; но я ничего не ел и не пил на пиршестве, а их радость и веселье были мне ненавистны. Дворец, украшенный, как рай, — клянусь твоим солнцем и добром, — казался мне мрачной темницей, а голоса мутрибов звучали для меня как оскорбление. Что я видел, о том и поведал тебе. А что ты прикажешь, мы — рабы твои и прах у ног твоих — беспрекословно выполним.

Когда шах Моабад вторично убедился в истинности этого повествования, горе обрушилось на него всей тяжестью. Он извивался, как змей с размозженной головой, и сердце его стало пениться, как кувшин, полный молодого вина. Все стоявшие перед ним вельможи скрежетали зубами и говорили друг другу шепотом:

— Как осмелилась Шахро сочетать невесту столь великого с другим человеком?! И как осмелился сам Виро жениться на ней?!

Об этом говорили и воины:

— Отныне опустошен дом Шахро, Карана и Виро. Отныне солнце и луна не светят более над их страной. Теперь Шахро так возненавидит Виро, что он станет ей казаться кровным врагом, а не сыном. Сглазили дом и обиталище Карана и Шахро.

Вельможи шаха Моабада знали его тайну и говорили:

— Будет опустошен не только их дом и обиталище, но овдовеют и многие другие женщины. Гнев шаха Моабада так сожжет их, что от них не останется ни пыли, ни пепла. Такая туча нависнет над их страной, что дождь, падающий из нее, будет смертью. Там глашатай объявит по божьему повелению, что имущество такого-то отныне принадлежит такому-то. Дождь несчастья прольется над их страной. Благословен тот, кто не близок им. Кровь кипит в их телах, и сердце многих бьется последний час.

Так говорили друг другу вельможи и воины Моабада.

Сердце Моабада горело огнем желания, и он не мог стоять на одном месте. Он позвал писцов и излил из сердца слова, подобные желчи. И он написал повсюду — ко всем царям и вельможам письма и сетовал на Шахро, отступившую от веры и нарушившую клятву.

Посланные помчались во все стороны быстрее ветра и оповестили всю страну:

— Собирайтесь и отправляйтесь в поход, воины из Табаристана, Джорджана, из Дейстана, из Хваразма. из Хорасана, из Синда, из Индии, из Тибета, из Чина, из Мачина, из Согдии и Турана.

И вот собралось столь многочисленное и грозное войско на Моравском поле, словно должен был наступить день страшного суда

7.

ШАХ МОАБАД ОТПРАВЛЯЕТСЯ ВОЙНОЙ НА ВИРО

До Виро дошла весть, что шах Моабад стал врагом ему и Шахро и что под знамена шаха собрались вельможи и воины из всех стран. Но и у Виро на свадьбе оказалось много славных вельмож из Адрабадагана, из Рана, из Гелана, из Хузистана, из Астрабахра и из Аспаани. Все эти вельможи и владетели были в гостях у Виро и их супруги — у Шахро. Они веселились и пировали. И когда присутствующие вельможи узнали, что Моабад собирает войска, они послали письма домой и каждый вызвал свою рать. Сам Виро собрал такое огромное войско, что ни поле, ни равнина не могли его вместить. Из всех стран пришли богатыри. Конница, собравшаяся из Делама и Арабистана, была многочисленнее песка. Из всех стран пришли испытанные и сведущие в ратной науке старцы. Войска вооружились, и Виро назначил им предводителей.

Шах Моабад также снарядил рать, и когда он выступил с ней из Морава, то земля задрожала от ее тяжести и многочисленности. Пыль поднялась так высоко, что, казалось, луна и пыль сообщали друг другу свои тайны; воины виднелись сквозь пыль, как звезды через редкие тучи. Из Хорасана двигался такой поток воинов, что солнце и луна в страхе скрылись в небесах. Войска Моабада шли в таком гневе, что горы обращались ими в равнины, а равнины в горы. Так шли возмущенные войска и негодующий царь. Наконец обе рати встретились лицом к лицу, и доблестные богатыри были подобны морю, взволнованному могучим ветром

8.

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА МЕЖДУ ШАХОМ МОАБАДОМ И ВИРО

Когда с востока взошло солнце, вазир [11] которого — луна, а трон — небо, обе рати построились для боя и стали проходить перед своими владыками, готовые к сражению.

С обеих сторон забили в медные барабаны, затрубили в трубы и фанфары. И поднялся такой дьявольский шум, что всякий, кто его слышал, становился врагом другого. Всех охватило такое смятенье, что даже давно умершие и обратившиеся в прах затрепетали от ужаса.

Войска ринулись друг на друга, как осенние вихри, срывающие листву с деревьев. От их столкновения пало вдвое больше всадников, чем листьев от ветра. С обеих сторон гремели литавры и ревели трубы: «Поспешите, о вы, похитители душ!» Трубам, по-видимому, известна была судьба воинов, и они заранее оплакивали их. Острые мечи в руках сражающихся были подобны молниям и смеялись над их душами. Храбрецы на равнинах уподобились львам, а на горах — свирепым тиграм. И даже находившиеся среди них разумные люди, и те пришли в ярость; поистине, они обезумели и были одержимыми, и уже не боялись ни огня, ни воды, ни меча, ни копья, ни палицы, ни стрелы, ни львов, ни слонов. Среди воинов были столь отважные, что они ради славы жертвовали своей сладкой душой и презирали смерть. Они страшились только позора и бегства. Казалось, что на земле вырос сосновый лес, — столько вздымалось копий и древков от знамен. На одном полотнище был изображен лев, на другом — павлин, на третьем — орел, на четвертом — коршун. Земля была истоптана в пыль, которая поднялась до небес и сыпалась на головы воинов. Многие юноши состарились, а вороные кони превратились в белых. Трусы от храбрецов отличались тем, что были унылы, а храбрецы — веселы; лица у храбрых были похожи на цветок граната, а трусы желтизною напоминали скорпионов.

Когда эти две рати бросились друг на друга, казалось, что две стальные горы столкнулись. Между ними, подобно гонцам, летали стрелы из тополевого дерева с орлиными крыльями и со стальными остриями. Гонцы были столь желанны, что принимались либо в сердце, либо в очи, — другие места их не привлекали; и когда такой посланец вступал в дом, он уводил с собой хозяина. Бой стал столь яростным, что одни приобщились к вечности, а другие ее узрели воочию. Брат стал брату ненавистен, и в тот час ни у кого не было иного заступника, кроме своей руки. Кто обладал могучей рукой, тот и действовал неотразимо мечом. Воины казались немыми среди грохота барабанов и трубных звуков, и ничего другого не было слышно. Иногда в кольчугу впивался меч, сверкавший, как струя воды, иногда стрела прокрадывалась к глазам, подобно сну; в сердца иных проникало копье, подобно любви; секира проникала в голову, словно она знала, что в мозгу человека бог поселил душу. Каким путем входил меч, тем же путем выходила душа. Синей туче был подобен басрийский меч, но шел ливень, и струи его были красны. В битве стрела уподоблялась игле портного, пришивая тело к седлу.

До вечера длилось сраженье. В пылу боя один уподоблялся барсу, а другой — дикому козлу. Каран, отец прекрасной Вис, был сражен, и вокруг него пали сто тридцать славных богатырей, спутников Виро. Если скажешь, что хлестал ливень, то каплей его была смерть. Было сражено столько людей, что мертвые лежали горами и между ними струились кровавые потоки.

Когда Виро увидел своего отца Карана убитым и столь много знатных лежащими вокруг него бездыханными, он воззвал к своим вельможам:

— Братья! Нерадение и недостойный поступок в бою позорны для храбрецов. Не стыдно ли вам перед вашими соплеменниками, сраженными на радость врагам? Не стыдно ли перед Караном, чья седая борода обагрилась кровью? И такой властелин лежит безжалостно сраженный! Среди множества его воинов нет ни одного мстителя за его кровь! Закатилось солнце доблести, ибо среди вас ни один уже не добивается славы и не стремится к доблести. Я еще не отомстил за кровь отца и не восторжествовал над его врагами. Теперь наступает ночь и спускается тьма. Воины отступают. Вы с утра выказали большое мужество и отважно сражались, теперь я хочу сам напасть! Будьте богатырями и помогите мне отомстить за кровь отца. Будьте отважны, как драконы, жаждущие крови, чтобы я не покрыл позором свой род. Ныне наступил для врагов день смерти от моего меча. Я покажу воочию судьбе и миру, что освобожу страну от позора и от поганого Моабада, смертью его порадую душу отца моего!

Сказав это, он кинулся в бой вместе со своими вельможами, рабами и приближенными. Виро запылал, подобно огню, и враги обессилели.

Войска Моабада уподобились потоку, ниспадающему по горному склону, ничто не могло их остановить. Их ласкали копья, мечи и стрелы. В той смертельной схватке друг стал хуже врага, сын возненавидел отца, а отец — сына, друг — своего друга. Никто не щадил ничьей жизни. Стало так темно, что кругом ничего не было видно; брат разил брата, и отец — сына. Копья походили на вертела: но они пронзали живую человеческую плоть. Земля от потоков крови была подобна виноградной давильне Как вихрь сдувает листья, так смерть сносила человеческие головы. Головы воинов были подобны мячам на ристалище, а тела их — сваленным в лесу деревьям.

Когда солнце закатилось, то казалось, что вместе с солнцем исчезло и счастье Моабада, и сама судьба уже не верила в то, что Моабад останется владыкой.

Он бежал в сторону Аспаани и Хорасана, и когда его войско это увидело, оно кинулось за ним. Большая часть беглецов была перебита, и если бы не наступила ночь, то и сам Моабад не смог бы спастись. Но Виро и его вельможи больше не преследовали их. Виро подумал, что раз Моабад бежал, то вряд ли он снова решится оспаривать победу.

Виро предполагал одно, а божье предопределение оказалось другим.

Увидя Моабада убегающим, Виро возрадовался. Но он еще не успел сойти с коня, как на него напали деламцы, геланцы и кирманцы, бесчисленные, как песок, как шерстинки на звере, как капли дождя, как древесные листья. Войска Виро и его союзники — все обратились в бегство, не вступая в битву с деламцами и геланцами. Их невозможно было пересчитать, а вожди их славились доблестью. Когда Виро в этом убедился и увидел бегство своих воинов, он изумился деянию судьбы, которая так непостоянна: ее печаль и радость составляют чету, подобно дневному свету и ночной тьме. В этом преходящем мире горестей больше, чем радостей, и сердца мудрых и разумных бессильны перед судьбой. Судьба сначала вознесла Виро над Моабадом, и затем та же судьба ввергла его в горькое унынье.

Не успев стереть с лица пот и пыль и вложить меч в ножны, Виро с немногочисленным войском вступил в бой с царем деламцев.

Моабад, узнав, что Виро сражается с деламцами и геланцами, сейчас же повернул обратно, и хотя был очень утомлен, он все же возвратился столь стремительно, что и ветер не мог догнать поднятую всадниками пыль. И прибыл он с войсками в Гораб, где в своем доме находилась Вис.

9.

ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ ОБ ОСАДЕ МОАБАДОМ КРЕПОСТИ ВИРО И ПЕРЕДАЕТСЯ РЕЧЬ ВИС

Когда Вис, царица всех красавиц, почувствовала себя пойманной в сети, а именно, что отец ее убит, брат ушел на войну, сердце ранено и боль проникает в печень, — она стала царапать лицо ногтями, рыдать и, обливаясь слезами, так говорила своей кормилице:

— Ныне под лазурным небом и на черной земле нет более несчастного существа, чем я. И я не знаю, кому поведать мое горе и у кого искать поддержки. Где искать справедливости и кому жаловаться на произвол судьбы?

Как мне добраться до Виро и как мне избавиться от старого, дряхлого Моабада? И в какой тяжелый день и под какой несчастливой звездой родила меня мать! Со дня моего рождения я пребываю в горести. Почему я не умерла раньше отца, которого сразила рука врага? Они убили моего отца, брат ушел от меня, и я ныне — бессильное существо, с сердцем, пораженным болью. Если я плачу и рыдаю, никто не внемлет моим вздохам и стонам, не хочет помочь мне и поддержать. Со дня рождения я испытала много горя и превратностей судьбы, а что еще увижу в будущем, сама не знаю. Что может быть хуже, чем попасть в руки врага, жаждущего моей крови! Если я окажусь во власти Моабада, я буду лишена всех желаний сердца, буду окружена врагами и разлучена с любящими меня.

Так говорила Вис, царица красавиц, своей кормилице, и жемчужные слезы потоком катились по ее алым щекам. Но тут пришел посланный от шаха Моабада с такой вестью:

«Пусть сердце твое будет спокойно, о солнце солнц, о светлейшее из всех светил небесных! Ты не можешь избегнуть божьего предопределения, и того, что сулила тебе твоя звезда, ты не сможешь изменить. Неужели ты думаешь преодолеть предначертание бога? Если бог и моя судьба даровали тебя мне, то бесполезно вступать в борьбу с предопределением божьим. Это случилось по воле провидения, и это начертано на челе твоем. Ныне нет для тебя иного исхода, кроме покорности. Все мои дороги ведут к тебе, ибо я не могу отказаться от любви к тебе. Если ты не будешь противиться моей воле, я исполню желания твоего сердца, осыплю тебя самоцветами и украшу драгоценностями, которым нет цены, и солнце и луна будут завидовать твоей красоте. Будь целительницей моей души и сердца и царицей моей страны и царства. Ты будешь послушна моим велениями обретешь от меня славу и величие.

Пока душа пребывает в моем теле, ты и душа моя будете для меня неотличимы».

Когда Вис, пленительница сердец, выслушала это послание Моабада, она отнеслась к нему как к оскорблению и поруганию. Вис посыпала прахом и пеплом голову и так неистово била себя в грудь и лицо, что они покрылись синяками. Она разорвала ворот, обнажила хрустальную грудь, не стесняясь гонца. Волнуясь и негодуя, своими устами, сладкими, как сахар, она дала ответ горький, как желчь, и вместо слов любви метнула копье вражды и так сказала посланцу:

— Я выслушала злую весть, отвратную, как змеиный яд. Пойди и вот что передай безмозглому, дряхлому Моабаду: «Надеясь на меня, не кидай мяча на поле неудачи. Не обрекай себя на бесполезные заботы и не расточай зря свои сокровища. По твоим поступкам я определяю, что ты за человек, и догадываюсь, чего ты стоишь как мужчина. Неужели ты думаешь, что заставишь меня покинуть эту крепость живой или сумеешь похитить? И какую ты обретешь во мне радость во все дни твоей жизни? Если ты даже глава всех кудесников, то Виро — мой повелитель и супруг, станом кедр, а ликом месяц. В этом преходящем мире ты не найдешь радости во мне, а я никогда не встречу ему подобного. Кого я могу выбрать лучше его? Во все дни твоей жизни ты не найдешь во мне радости, ибо с тех пор, как я стала супругой брата, я избегаю всех мужчин. Пока у меня есть стройный кедр, я не стану искать согбенной ивы. Если бы даже Виро не был моим мужем и я оставалась девицей, то и тогда не подобало бы мне быть твоей женой и любить тебя, ибо ты безжалостно умертвил моего отца Карана, не пощадив ни его достоинства, ни преклонных лет. Ты убил моего повелителя, моего отца, и домогаться моей руки — безумно с твоей стороны. Разве я могу пожелать тебя как мужа, если один твой взгляд всю жизнь будет наводить на меня ужас. У меня в этом преходящем мире нет никого, подобного Виро. Но по причине твоих злых деяний и постигшего меня горя я не стала еще его женой. Как же я могу отдаться тебе, одряхлевшему и беспомощному старику? Хоть я и юна, но все же боюсь бога, помня о вечности. Почему же ты, старик, забываешь о боге? У меня много одеяний, драгоценных камней и жемчуга, я владею многими городами и землями, — бог в щедрости своей даровал их мне. Я не желаю твоих, и пока в моем сердце жива память об отце моем Каране, я не могу прельщаться самоцветами, жемчугом и драгоценными украшениями. И подобает ли мне быть царицей, если парча, самоцветы и жемчуг могут соблазнить меня? Все это есть у меня, чем я еще могу восхищаться? И разве я не высокого происхождения? Не зарься на меня, ибо твоя надежда не даст тебе плода. Если ты ищешь и надеешься получить то, что принадлежит другому, разочарование принесет тебе великое бесчестье. Не спеши видеть меня, ибо ты не скоро обретешь меня. И если судьба изменит мне и против воли моей отдаст тебе, ты и тогда не пожнешь плода и ни один миг не будешь радостен возле меня. Мой избранный брат и супруг еще не утолил много желания своего сердца, как же ты ищешь утоления своего желания? Если ты даже само солнце, ни на что не надейся, хотя я еще не отдалась своим непорочным телом брату, хотя он и я рождены от одной матери; как я могу отдаться тебе, согбенному старцу, руками которого опустошен мой дом? Когда я вспоминаю твое имя, я содрогаюсь. Как ты можешь искать утоления своего желания в насильственной любви? Хотя я царица и властна над своими желаниями, но как я могу превратить врага в друга?

Притча. Горькое дерево приносит горький плод, как бы мы ни поливали его сахарной водой. Нельзя смешать вражду с дружбой, ибо одно — стекло, другое — железо.

Я буду тебе послушна в любви тогда, когда ястреб и куропатка будут жить в дружбе. Обрести любовь от такого сердца — все равно что отведать желчи. Это поучение тебе покажется горьким, но если ты уразумеешь его, то его плод будет как сахар. Если ты мудр, слушай и поучайся, чтобы запомнить эту речь. Когда же твое безумие принесет тебе злосчастье, сокрушаться о прошедшем будет бесполезно».

Выслушав все это, посланец шахиншаха [12] понял, что Вис не питает никакого благорасположения к шаху. Он вернулся и поведал Моабаду в точности ее слова. Моабад, услышав этот ответ, еще больше обезумел от любви.

Из всего сказанного шаху больше всего пришлось по душе признание Вис в том, что ее брат еще не обрел в ней желания своего сердца, и Моабад возрадовался девственности Вис.

А это случилось вот почему: в ночь, когда они сочетались браком, Виро ликовал. Когда же настало время отдохновения и Вис направилась к ложу, по воле божьей она подверглась обычному для женщин недомоганию. Брачная ночь принесла Виро разочарование. Но он был бессилен, ибо по закону огнепоклонников, когда женщина нечиста, муж должен избегать ее до поры до времени и, как это и в обычае иудеев, не должен касаться жены. Если же женщина скроет от мужа свое недомогание, брак их расторгается. По этой причине они не стали близкими.

Затем вернулись воины Моабада, геланцы и деламцы.

Когда Моабад узнал о девственности Вис, он обезумел от страсти и с нетерпением стремился овладеть ею, выискивая все возможности увезти ее из крепости. Хотя невеста всех очень радовала своей красотой, но брак с нею был горестным для Виро, ибо он не мог утолить желание своего сердца. А судьба прибавляла войну к войне, борьбу к борьбе и горе к горю. Виро не мог найти успокоения ни на миг.

Почувствовавший словно вторую молодость Моабад впоследствии претерпел столько горя, что забыл даже о своем царствовании. Виро же и его воины оказались в тяжелом положении; ничто их не утешало. И радость Виро уподобилась зажженной свече, которую внезапно задул ветер.

Когда Моабад уверился в девственности Вис, он потерял голову от любви.

У Моабада были братья: одного звали Рамином, другого Зардом. Он призвал обоих, посадил перед собой и рассказал о своем чувстве к Вис.

Рамин с детства был влюблен в Вис: когда они оба воспитывались в Хузистане у кормилицы, он отроком уже влюбился в Вис, но не открыл ей своего чувства и хранил его в сердце. Его любовь и желание были подобны ниве, иссушенной засухой и бесплодной. Когда Рамин вторично приехал в Гораб к брату и услышал имя Вис, вновь ожила его любовь, и, как сухая нива от влаги, она зазеленела, и Рамин стал надеяться вкусить плод.

Помолодело сердце Рамина, и возобновилась старая любовь к Вис. Он не мог больше хранить молчание и обратился с неосторожной речью к своему брату шаху Моабаду.