Тихие убийцы. Всемирная история ядов и отравителей

Есть, правда, сомнения в том, что Диккенс будто бы построил образ своего персонажа, Слинктона, взяв за образец реального Уэйнрайта — некоторые критики считают, что он использовал и некоторые черты Уильяма Пальмера. Пальмер был осужден (притом, как некоторые думают, совершенно безвинно) за убийство Джона Парсонса Кука, хотя встречаются и мнения, будто бы на самом деле он убил чуть ли не более десятка различных людей, поскольку исходил из успокаивающего убеждения, что стрихнин, если его давать со всеми нужными предосторожностями (а Пальмер был очень аккуратный, осмотрительный врач), невозможно будет обнаружить в жертве.

Остров Земля Ван-Димена, который англичане весь целиком превратили в каторжное поселение, впоследствии был переименован: его назвали Тасманией, чтобы снять однозначно негативные ассоциации от прежнего названия. Пальмера по всей Англии знали как «убийцу из Рагли», поэтому добропорядочные жители из этого города даже обратились с петицией к английскому премьер-министру, испрашивая позволения изменить название города, поскольку, писали они, его опозорил Пальмер. Согласно легенде, премьер-министр согласился на это, однако лишь при условии, что они назовут город в его честь, то есть именем премьер-министра — и в результате жители Рагли, поблагодарив премьер-министра, лорда Пальмерстона, больше не беспокоили его по этому вопросу…

Пальмера, признав виновным в убийстве Джона Кука, богатого человека, совладельца лошадиных скачек, повесили, однако целый ряд фактов из этого дела возбудили подозрения в отношении некоторых прежних, нераскрытых дел, поэтому в результате было подвергнуто эксгумации и отправлено на экспертизу тело его покойной жены. В нем были обнаружены следы сурьмы, из чего большинство сделало едва ли безосновательный вывод, что и в ее случае свершилось убийство гнусное и «подлое, как все убийства»[20]… В самом деле, вспомнили его знакомые, ведь еще в апреле 1854 года Пальмер застраховал жизнь своей жены, Энни, на 13 тысяч фунтов стерлингов, а потом успел сделать всего лишь один страховой платеж в размере 760 фунтов. Она пошла на концерт, слишком легко одевшись, и в результате, как все тогда решили, простудилась. А когда выпила чаю с сахаром и без молока, но с гренками, тут у нее отчего-то началась рвота.

Ее семейный врач, престарелый доктор Бэмфорд (Bamford), посчитал тогда ее недомогание проявлением болезни, которую в ту пору называли английской холерой, а потому прописал ей кишечный антисептик — каломель, горькую тыкву — колоцинт, а также промывание желудка, как тогда называли употребление слабительного. Свидетели впоследствии говорили, что сам доктор Пальмер прописал жене только небольшую дозу синильной кислоты, чтобы облегчить ее состояние и снять позывы к рвоте. Но она умерла, несмотря на все принятые меры (или же — благодаря им), а доктор Бэмфорд и его коллега, глуховатый доктор Найт, глубокий старик, опекун Энни, указали в своем заключении, что она умерла от английской холеры. Бэмфорд, правда, при этом полагался на описания симптомов, которые ему давал Пальмер.

Профессор Альфред Тэйлор, который, как сказали бы сегодня, «порядком зациклился» на этом деле, свидетельствовал тогда, что смерть Энни Пальмер произошла вследствие приема внутрь сурьмы в таких дозах, что «…твердый сульфид этого металла был обнаружен при вскрытии в желудке у жертвы, а сам этот металл проник во все ее ткани. А тем временем уважаемый врач на основании лишь поверхностного ознакомления с конкретными фактами по этому заболеванию написал свое заключение, стремясь подтвердить, что эта женщина умерла в результате заболевания холерой!». И Тэйлор далее, довольно-таки ядовитым тоном, замечает, что, если бы ее делом занимались люди такого же уровня, никто так бы и не понял, что виновником ее гибели стал яд.

Показания Тэйлора во время суда над Пальмером по делу об убийстве Кука заняли почти целый день. Он сказал тогда, что изначально в качестве причины смерти поставил диагноз «отравление сурьмой», поскольку обнаружил пол-грана этого вещества, хотя это и было все-таки довольно небольшое количество. Позже, когда он узнал, что Пальмер купил у аптекаря стрихнин и что у Кука случились конвульсии, он изменил свое мнение. Правда, согласно тем, кто поддерживал версию о невиновности Пальмера, в мозгу у Кука не было никаких признаков нарушения его деятельности, а они обязательно наступают при использовании стрихнина. Еще существеннее то, утверждали они, что между проявлением симптомов и моментом, когда Куку якобы дали яд, прошло целых полтора часа, а такая задержка, как указывали, невозможна. Кук погиб от столбняка, говорили они. Как и на всех крупных процессах, во время рассмотрения этого дела в зале суда присутствовало немало сторонних наблюдателей, которых отличали и глубокий интерес к ходу процесса, и непоколебимая точка зрения на суть дела. Роберт Грейвс так процитировал одно из мнений:

Подумал Тейлор; «Здесь сурьма!» — Чуть-чуть нашлось ее. «Ну, значит, виноват стрихнин!» — Ан нету ничего! Роберт Грейвс, Как казнили моего праведника Билли[21]. 1957

С точки зрения отравителя, самый лучший яд таков: у него нет вкуса, его невозможно обнаружить при анализе тканей трупа, а симптомы его действия очень похожи на симптомы какой-нибудь известной болезни. Кроме того, конечно, не помешало бы, чтобы где-нибудь поблизости был очаг массового заболевания именно такой болезнью. А кто больше всех знает про яды? Ну конечно же — врач!

Может, именно об этом думал Артур Конан Дойль, вкладывая такие слова в уста своего знаменитого героя Шерлока Холмса в рассказе «Пестрая лента»:

[Преступление] утонченное и ужасное. Когда врач совершает преступление, он опаснее всех прочих преступников. У него крепкие нервы и большие познания. Пальмер и Причард были лучшими специалистами в своей области.

Великое дело — клятва Гиппократа… Хотя в ней содержится прямое обещание врача никому и никогда не давать яд, даже если об этом попросят, и не предлагать его пациентам[22], именно Эдвард Причард посчитал яд легким способом разрешить собственные проблемы. Они, правда, были окончательно разрешены, лишь когда палач подвесил его на конце веревки в Глазго 28 июля 1865 года. Причард оказался последним, кого публично казнили в Шотландии. Что ж, он собрал неплохую аудиторию: тогда на казнь пришли, по некоторым оценкам, около ста тысяч человек.

Причард получил диплом врача, а в 1846 году — офицерское звание, пойдя в качестве младшего хирурга в военно-морской флот. В 1850 году он женился на Мэри Джейн Тэйлор, в 1851 году демобилизовался, оставив службу во флоте, и получил место врача-терапевта в Йоркшире, однако в 1860 году переехал в Глазго, где было больше возможностей для врачебной практики. В 1863 году его дом сильно пострадал от пожара, во время которого погибла служанка (не исключено, что это была удачная случайность). Уже вскоре после этого от Причарда забеременела новая служанка: и ей, пятнадцатилетней, он пообещал, что обязательно женится на ней, как только его жена умрет.

Служанка согласилась, чтобы он сделал ей аборт, а его жена, Мэри Причард, тогда же, 1 февраля 1865 года, вдруг неожиданно серьезно заболела. Ее престарелая мать приехала ухаживать за ней, однако, проведя всего одну ночь под крышей дома Причарда, почувствовала сильное недомогание и 25 февраля скоропостижно скончалась. Когда 18 марта умерла и Мэри, Причард даже потребовал в последний момент перед захоронением снять крышку гроба, чтобы он мог на прощание поцеловать в губы ту самую, кого собственноручно отравил — за это его впоследствии прозвали «человек-крокодил».

Изобличен Причард был после того, как анонимное письмо, в котором высказывалось подозрение, будто врач отравил обеих женщин, попало к генеральному прокурору Шотландии. Такая должность существует в Шотландии и по сей день, но разница лишь в том, что сегодня у генерального прокурора появился собственный сайт в Интернете[23]. У него, по сути, такие же прокурорские обязанности надзирать за соблюдением законности, как и везде, однако именно в Шотландии он имеет право давать указания полиции. М-да, именно от такого человека Причарду следовало бы держаться как можно дальше!..

После эксгумации тел покойных в них было найдено достаточно сурьмы, чтобы обвинительный приговор потянул на двойное убийство, и в результате Причард в последний раз показался на публике уже только в одной компании с виселицей. Судя по рассказам, он всегда отличался отвратительным, злобным характером, а кроме того, он неустанно преследовал молоденьких девушек. В общем, создатель Шерлока Холмса выбрал два прекрасных примера, чтобы на них сослался его герой.

Недавно, правда, один жаждущий славы сочинитель высказал предположение, что Конан Дойлю, который сам был врачом, также можно якобы предъявить ряд обвинений.

Зовут этого сочинителя Роджер Гэррик-Стил, и описывают этого человека по-разному: он и психолог в прошлом, и писатель, точнее, все-таки «сочинитель», причем честолюбивый. Его называют то «сочинителем, желающим пробиться и прославиться, чью рукопись отвергли девяносто издателей», то «бывшим инструктором в автошколе» — короче, в 2000 году этот человек заявил, будто Артур Конан Дойль не только получил сюжет «Собаки Баскервилей» у некоего Бертрама Флетчер-Робинсона, но и заставил его жену отравить мужа настойкой опия. Гэррик-Стил заявил также, что он уже на протяжении одиннадцати лет занимается расследованием этой истории. Он проживал как раз в бывшем доме Флетчер-Робинсона, а потому, как он выразился, беспокойные духи прежних владельцев, все еще бродящие по этому дому, навели его на мысль о том, как все случилось на самом деле.

В последний раз об этом сообщалось лишь в связи с тем, что Гэррик-Стил делал попытки предложить свой опус в качестве сюжета для кинофильма, и одновременно газеты писали, что он попытался подать заявление в Скотленд-Ярд о совершенном убийстве, — вполне расчетливо и трезво «забыв» упомянуть при этом, что предполагаемое преступление случилось уже почти сто лет назад… Подавляющее большинство читателей по-прежнему считает репутацию Артура Конан Дойля безупречной. Полиция же, со своей стороны, не дала делу никакого хода, а старший суперинтендент полиции Брайэн Мур, согласно сообщению в газете «Дейли экспресс», заявил следующее: «Многие по самым разным причинам пытаются заставить нас заниматься какими-нибудь сторонними делами, стремясь спекулировать на нашей репутации, однако у нас слишком много своих дел, чтобы предпринимать какие-то действия в отношении таких людей — например, преследовать их в судебном порядке. Я тем не менее буду рад возможности при случае встретиться и поговорить с мистером Гэррик-Стилом и с удовольствием дам ему ряд дружеских советов».

Было немало других врачей, которые использовали яды в преступных целях. Так. известно, что несколькими годами ранее 1881 года профессор Роберт Кристисон, который был заведующим кафедрой права в Эдинбургском университете, давал свидетельские показания в одном судебном процессе. Когда он принялся объяснять, что существует лишь одно вещество, следы которого врачам не удается обнаружить, его речь была тут же прервана судьей — прежде чем он успел назвать это вещество. «Будет лучше, — заявил судья, — если это останется неизвестным для широкой публики». Однако когда Кристисон, вернувшись на преподавательскую кафедру в университет, все же назвал это вещество во всеуслышание (речь шла об аконитине), среди внимавших ему студентов был некто Джордж Лэмсон.

А в марте 1882 года Джордж Хенри Лэмсон предстал перед судом по обвинению в отравлении шурина, причем приговор был вынесен очень быстро и столь же быстро приведен в исполнение. Этот шурин, Перси Малькольм Джон, страдал параличом нижних конечностей, и незадолго того, как он умер, не кто иной, как Лэмсон, вроде бы показывал ему, как надо «подсластить» отвратительного вкуса лекарство с помощью какого-то «сахара» в желатиновой капсуле. А за несколько дней до того Лэмсон купил в аптеке два грана[24] так называемого английского аконитина (или аконитина Морсона), и, как утверждал обвинитель на процессе, именно это вещество и находилось в капсулах. Уже через пять минут после приема капсулы внутрь появились симптомы отравления аконитином. К несчастью для Лэмсона, судебная медицина успела достаточно продвинуться в своих возможностях с тех дней, когда он находился на студенческой скамье, поэтому яд был обнаружен — и преступника казнили за содеянное.

Доктор Кути де ля Поммрэ, вообще говоря, прославился больше благодаря тому, чего он не смог сделать, нежели благодаря любым собственным действиям. Дело в том, что он, как рассказывают, поспорил, что сможет трижды подмигнуть в ответ на поданный сигнал, уже после того, как его казнят на гильотине — если, конечно, у него на то будет физическая возможность… Однако давайте по порядку.

Некая мадам де По была вдовой друга доктора де ля Поммрэ. Сначала доктор сделал ее своей любовницей, но затем оставил ее. Ей было сорок лет, и она отличалась хорошим здоровьем, но тут доктор, теперь уже бывший любовник, вдруг снова начал встречаться с ней, а перед этим даже потратился на то, чтобы застраховать ее жизнь, оплатив несколько страховых полисов на исключительно крупную сумму. Когда она внезапно умерла, не нашлось никаких причин для подозрений в том, что это явилось результатом преступления, поэтому ее похоронили. Правда, как только де ла Поммрэ, вскоре после ее смерти, предъявил страховым компаниям требование о выплате страхового возмещения, ее тело тут же было эксгумировано, однако по результатам исследований не было обнаружено никаких следов яда. Вместе с тем обнаружилось, что отсутствуют записи о симптомах заболевания, от которого она умерла, поэтому на всякий случай был приготовлен водный и спиртовой экстракт из желудка умершей, и их протестировали на животных — так обычно поступали в то время.

От экстрактов погибли и кролик, и собака, а затем оказалось, что спиртовой экстракт соскобов с пола в том месте, где мадам де По вырвало перед смертью, также содержит достаточное количество яда, чтобы погибли еще один кролик и еще одна собака — тогда как такой же экстракт соскобов с того же пола, но в другом месте комнаты не оказал на подопытных животных подобного эффекта… Следствие пришло к выводу, что смерть жертвы произошла вследствие действия какого-то растительного яда, который в то время было невозможно выделить и определить.

В распоряжении де ля Поммрэ было большое количество различных ядов, и выяснилось, что, хотя он не слишком давно приобрел значительное количество дигиталина, в наличии его оставалось совсем немного. Однако проблема в случае с де ля Поммрэ заключалась в том, что он был не традиционным врачом, а лечил с помощью гомеопатических средств, поэтому его лекарства представляли собой очень сильно разведенные дозы различных ядовитых веществ, которые полагалось принимать в малых количествах, как проницательно напомнил всем об этом Оливер Уэнделл Холмс[25].

Во всяком случае, количество дигиталина было столь велико, что доктору было непросто объяснить его покупку и последующее использование для какой угодно цели, кроме преступной. И конечно же на фоне неожиданного возобновления отношений с будущей жертвой, а также покупки страховых полисов на ее имя этого всего оказалось достаточно, чтобы создать нужную систему доказательств, позволявших вынести приговор преступнику. Если же добавить к списку преступных действий доктора де ля Поммрэ еще и целую коллекцию специально изготовленных, подделанных им писем, на основании которых удалось доказать, что он ожидал возможной смерти мадам де По, ставшей для всех полной неожиданностью, то неудивительно, что его казнили в 1864 году.

Удивительна, однако, эта легенда о том, будто врач поспорил, что будет в состоянии подмигивать, когда голова его уже отделена от тела. На самом деле это, по-видимому, просто одна из популярных в XIX веке «страшных историй» из так называемого «городского фольклора», причем именно эту часто рассказывали в Париже, упоминая множество казненных с помощью гильотины преступников. В случае с де ля Поммрэ все началось с публикации беллетристического произведения Вилье де Лиль-Адана «Тайны эшафота», вышедшего в 1883 году. Альфред-Арман Вельпо известным хирургом, чье имя на некоторое время сохранилось в названии особой «повязки Вельпо», фиксировавшей руку у туловища, хотя сегодня он уже давно забыт. Так вот, в «Тайнах эшафота» повествовалось о том, что Вельпо якобы смог встретиться с де ля Поммрэ, когда тот уже находился в камере для осужденных на казнь, и убедил его попытаться трижды подмигнуть ему в ответ на данный им сигнал — просто ради их общей любви к науке… Сам Вельпо умер в 1867 году, поэтому уже не мог ни подтвердить сказанного, ни опровергнуть, однако я позволю себе заметить, от его имени что описанной в книге встречи с осужденным на казнь вообще не было… Кроме того, едва ли кто-нибудь тогда вообще мог проявить симпатию к де ля Поммрэ, который был попросту обречен на неблагоприятный исход судебного процесса.

Доктор Холи Харви Криппен — еще один гомеопат, сбившийся с пути истинного, однако в его случае мы, вероятно, сможем прельститься желанием проявить хотя бы капельку сочувствия и к нему, и к его усам, столь похожим на усы упомянутого в начале книги мистера Пью. Криппену уже 50 лет, а жена его, женщина весьма деспотичная, время от времени выступала в мюзик-холле под псевдонимом Белл Элмор. Супруги Криппен поженились у себя на родине, в Соединенных Штатах Америки, когда ей исполнилось 19 лет, а ему, уже вдовцу, было 30. Она, несостоявшаяся оперная дива, стремилась попасть в высшее общество, и ей никак не удавалось претворить свои мечтания в жизнь; он же был человеком степенным, домашним, разве что любил ходить в оперетту.

На юную Белл произвел большое впечатление диплом врача, и она вышла замуж за доктора Криппена, однако Америка как раз тогда потеряла былую веру во всемогущество гомеопатии, и поэтому супруги переехали в Лондон. Там Белл конечно же флиртовала направо и налево, как полагается актрисам, а Криппен в 1901 году познакомился с некоей Этель ле Нив. Как и его жена (урожденная Кунигунда Макамотски, хотя позже она пользовалась также именами Кора Мотски и Кора Тернер), Этель изменила свою фамилию: к своей непритязательной фамилии Нив (или, по-французски, Nwu то есть «плотный снег», «фирн») она добавила артикль «лё» (le), и теперь ее имя стало звучать куда более стильно. У Криппена супружеская жизнь к тому времени полностью застопорилась, поскольку оба супруга пребывали в состоянии перманентного взаимного раздражения, а вот Этель действительно полюбила доктора Криппена. Однако любовниками они стали лишь после того, как Криппен застал как-то свою жену в постели с другим мужчиной.

По какой-то причине супруги Криппен не сделали правильный в их положении шаг и не подали на развод. Вместо этого Криппен купил 5 гранов гидробромида гиосцина (бромистоводородного скополамина) — вещества, которое в наши дни используется в основном как активное вещество для изготовления Kwells, хорошо известного на Западе средства против укачивания для путешествующих. И вот однажды ночью в 1910 году Криппен отравил жену, расчленил ее довольно-таки упитанное тело на небольшие куски, а затем избавился от большинства из них. Это и стало его фатальной ошибкой: я имею в виду, что он почему-то не избавился от всех них.

Правда, была и еще одна ошибка: Криппен позволил Этель публично носить одну из брошей, принадлежавших Белл. Это была крупная, легко узнаваемая брошь, так что одна из подруг Белл немедленно узнала ее. Криппен поначалу сообщил всем, будто его жена уехала домой, в Калифорнию, а позже — что она там умерла и что ее кремировали, однако их друзья, знавшие, что Белл из католической семьи, понимали: ее близкие ни в коем случае не позволили бы совершить кремацию. А когда друзьям супругов Криппен показалось, что в доме у доктора явно появился странный запах, будто где-то сдохла крыса, они обратились в полицию. Криппен и Этель, напуганные этим, тут же уехали, а полиция, обыскав погреб в доме, обнаружила там человеческие останки. Начались поиски исчезнувшего врача и его дамы сердца, а желтая пресса тем временем с наслаждением освещала эту сенсацию, снабжая ее заголовками «Убийство в лондонском погребе».

Криппена, конечно, слишком легко можно было узнать по его примечательным усам, так что от них пришлось избавиться. Этель же переоделась юношей, и оба отправились на трансатлантическом корабле в Канаду. Капитан лайнера «Монтроз», на котором они плыли, уже успел ознакомиться с газетными отчетами об убийстве, и тут он вдруг обратил внимание на то, что один из его пассажиров, «мистер Робинсон», слишком уж нежничает со своим сыном. Шел, напомним, уже 1910 год, корабль был построен недавно, так что капитан отправил в Лондон сообщение с помощью беспроводного телеграфа Маркони: «Сильные подозрения, что на борту корабля находятся фигурант по делу об убийстве в лондонском погребе и его сообщник. Усы сбриты, отращивает бороду. Сообщник одет как юноша, но голос, поведение и фигура несомненно женские».

Чтобы укрепиться в своей догадке, хитроумный капитан Кендэл рассказал однажды «мистеру Робинсону» смешную шутку. Существует особый вид гадания, который называется «гелоскопия», — когда прорицатель узнает тайны человека по тому, как он или она смеется. Трудно представить, чтобы капитан был таким уж специалистом в этой области, равно как не был он и сыщиком, пусть даже начинающим. Однако из распространенного описания скрывавшегося от правосудия беглеца ему было известно, что у него вставные зубы, поэтому Кендэл рассказал пассажиру шутку просто для того, чтобы тот рассмеялся. И тот рассмеялся, широко раскрыв рот. Оказалось, что у него в самом деле вставные зубы.

С точки зрения прессы во всем мире опять точь-в-точь повторялась история с Тоэлом, и все это было бы полной правдой, если не принять во внимание, что в данном случае все происходило иначе. Сходство заключалось в том, что как арест Тоэла доказал важность телеграфа целым двум поколениям, так в случае Криппена его поимка говорила об эффективности радио. Однако дальше эти истории серьезно разошлись. Ведь в этот раз первое сообщение ушло с корабля в полицию, а главного инспектора сыска, мистера Дью, отправили на более скоростном пароходе, «Лорентик», чтобы опередить беглецов. Тем временем сообщение капитана стало достоянием прессы, поэтому английские читатели уже знали все о погоне, еще когда она была в самом разгаре! И несмотря на параллели с делом Тоэла, существовали и иные, более свежие (но уже вошедшие в набор журналистских штампов) обстоятельства, рвущиеся попасть в разворачивающуюся историю.

За некоторое время до этой погони воображение читателей газет (и вообще всего общества) было поглощено историей о встрече в Африке Стэнли и Ливингстона[26], которую обычно приводят в качестве классического примера британской сдержанности. Истинная история, описанная в журнале «Нейчур» («Природа») в 1872 году, сводится, однако, к другому; Стэнли учел присутствие торговцев-арабов, которые наблюдали за встречей двух европейцев — а в их культуре традиционно принято вести себя сдержанно, так что вовсе не хваленая британская выдержка определяла его действия:

Он мгновенно понял, что европеец был не кто иной, как сам доктор Ливингстон, так что он чуть было не бросился к нему, чтобы обнять, однако ему тут же пришла в голову мысль, что при сем присутствовали арабы, которые, имея обыкновение скрывать свои чувства, весьма вероятно, основывают свое отношение к человеку на том, как способен скрывать собственные чувства он сам. Рядом стоял степенный, величавый араб — предводитель племени, и его поза лишь подкрепила решение мистера Стэнли не выказывать каких-либо признаков собственной радости или восторга. Медленно приблизившись к великому исследователю, он поклонился и произнес: «Вы, полагаю, мистер Ливингстон?» — на что тот, к кому были обращены эти слова, полностью понимая специфику ситуации, лишь улыбнулся и ответил просто: «Да». И лишь по прошествии нескольких часов, оставшись наедине друг с другом, сидя на козьей шкуре, два белых человека обменялись теми словами приветствий, которые оба жаждали выразить, а потом и подробно рассказали друг другу о возникших трудностях и о различных приключениях.

Нейчур, 1872 год

Итак, полностью осознавая, что глаза всего мира теперь направлены на него и что какая-нибудь звучная фраза занесет его имя в анналы мировой истории, главный инспектор сыска, мистер Дью, позже утверждал, что, взойдя на борт «Монтроз» и подойдя к беглецу, он сдержанно обратился к нему с такими же, как у Стэнли, словами: «Вы ведь, полагаю, доктор Криппен?» Тот признал, что это в самом деле так, причем высказал свое облегчение тем, что скрываться больше не нужно, вслед за чем его препроводили назад, в Лондон. Впрочем, инспектор Дью, возможно, несколько приукрасил свою версию событий — в других сообщениях об аресте Криппена говорилось, что его слова были: «Добрый день, доктор Криппен, вы меня знаете? Я инспектор Дью из Скотленд-Ярда». Но, кто бы и что бы ни говорил, попытка Криппена скрыться от руки правосудия провалилась.

На допросе Криппен поведал свою версию случившегося. Он теперь утверждал, что Белл убежала со своим любовником и что его прежняя версия были лишь призвана скрыть это скандальное происшествие, однако сэр Бернард Спилсбери доказал, что в останках из погреба содержится гиосцин и что на небольшом фрагменте кожи, найденном в подвале, был шрам, идентичный тому, какой, как было известно, имелся у Белл. Возможно, Криппену и удалось бы избежать казни, если бы он объяснил всю ситуацию, связанную с этой историей, однако тогда под подозрением оказалась бы и Этель, а он не мог на такое пойти. И в результате доктор Криппен — под этим именем он и вошел в историю — был казнен через повешение.

Учитывая, что он не стал говорить лишнего, только бы защитить репутацию Этель, может, и стоило прислушаться к существующему мнению, что он с самыми лучшими намерениями давал своей жене гиосцин, который известен как сильное успокоительное средство, якобы исключительно с целью ограничить ее сексуальную невоздержанность, просто все пошло не так, как предполагалось… А может, и не стоит слишком вдаваться в такие умствования. Ведь хотя Криппен, возможно, и заслуживает некоторого сочувствия, сегодня сохранилось лишь его имя, и имя это связано с его злодейским поступком. Так что, пожалуй, оставим все как есть.

Поверьте, самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису. А самую отталкивающую наружность среди моих знакомых имел один филантроп, истративший почти четверть миллиона на лондонских бедняков.

Артур Конан Дойль. Знак четырех, 1890[27]

Одна из особенностей отравления как явления, больше всего ужасавшая широкую публику и доводившая ее до исступления, заключалась именно в причине, по которой одни люди отравляют других: ради получения страховой премии, если их жизнь была застрахована, или ради наследства. Это чувство отвращения — вовсе не новый феномен: Гальба еще в свою бытность римским легатом в Испании — до того, как он стал императором в 68 году н. э. и, помимо прочих свершений, велел казнить Лукусту, — приговорил к смерти одного опекуна, который отравил порученного его попечению сироту, чтобы получить после него наследство. За такое гнусное преступление полагалось распять его на кресте, однако обвиняемый стал протестовать, ссылаясь на то, что он — гражданин Рима. На это Гальба лишь повелел: «Пусть его крест будет выше всех остальных, а еще его следует побелить»…

Интересный пример дает нам дело 1850 года, связанное с тогдашними графом и графиней Бокарме. Я подчеркиваю — тогдашних, поскольку и сегодня существует носитель этого титула, репутация которого совершенно безупречна, пусть даже у его предков она подмочена. Граф Ипполит де Бокарме был наполовину бельгиец, наполовину голландец, и он утверждал, что родился в море, в самый разгар стихии, во время шторма, так что ребенком ему все позволялось, а рос он практически без чьего-либо надзора. Если бы он был персонажем какой-нибудь сказки, то либо стал бы рано или поздно героем, который убьет дракона, или же отъявленным злодеем — что, увы, встречается гораздо чаще.

Поскольку наше повествование ведется не о сказочных событиях, а о реальной жизни, он оказался злодеем, и точка. Хуже того: у него не было практически ничего за душой, когда он получил по наследству свой титул и замок, Шато де Битремон, который находится неподалеку от бельгийского городка Бюри. Граф поступил так, как спокон века поступают все злодеи, оказавшиеся в подобных обстоятельствах: женился на женщине с хорошим наследством. К сожалению, хотя у него возник интерес к науке, он не занимался своими исследованиями настолько усердно, как следовало бы. Его супруга оказалась такой же транжирой, как и он сам, а в смысле величины ее состояния… тут все оказалось не так уж хорошо, как ему изначально представлялось. и вот у этой недальновидной супружеской пары не оставалось в результате иного выхода, как найти какие-то способы улучшения своего печального финансового положения.

Графиня и ее брат Гюстав, человек весьма болезненный, получили некоторое наследство после смерти их отца, а через некоторое время граф продал также земельные участки вокруг замка, однако полученных денег все равно никак не хватало на поддержание привычного для супругов образа жизни. К 1849 году у них больше не оставалось никаких возможностей для того, чтобы поправить свои дела и взять откуда-нибудь средства на карманные расходы. В результате оба принялись возлагать особые надежды на возможную скорую смерть Гюстава. Но тут, как гром среди ясного неба, случилось самое неожиданное: Гюстав не только приобрел собственное chateau, но и, что гораздо хуже, проявил неподдельный интерес к его бывшей владелице…

Наконец стало известно, что в определенный день, к полудню, Гюстав приедет к ним в замок, чтобы объявить о своей помолвке. Интрига начала еще больше усложняться, когда в замке были отданы, одно за другим, целый ряд необычных распоряжений. Так, хотя дети обычно обедали вместе со взрослыми, было приказано, чтобы именно в этот день они ели на кухне. Более того, для взрослых еду собралась подавать сама владелица замка — а не слуги, как обычно.

Слуги смекнули, что дело темное, когда их позвали в залу, чтобы помочь Гюставу, поскольку, как говорили супруги Бокарме, с ним, видимо, случился удар. Было, однако, странно, что граф время от времени вливал в рот шурину винный уксус, а еще обтирал его тело этим уксусом. Тут, наверное, любой, кто склонен к подозрительности, хотя бы на минуту призадумался: а не пытается ли граф что-то скрыть? Графиня приказала раздеть Гюстава и всю его одежду отправить в стирку — и это также могло бы несколько заинтриговать подозрительную натуру. Равно как и еще одно обстоятельство: она большую часть вечера занималась отмыванием — сама! — пола в столовой, причем используя жесткую щетку и мыло. Тут уже даже самое наивное существо должно было бы понять: что-то случилось, причем вовсе не так, как предполагалось…

Итак, позже в тот вечер, когда граф и графиня отправились, наконец, почивать, на нижнем этаже, под лестницей, в помещениях для слуг кипели страсти. Слуги решили, что расскажут обо всем увиденном местному священнику, однако какие-то слухи о событиях в замке Битремон достигли уже ушей одного из местных следователей, который, незамедлительно явившись в замок, обнаружил, что в камине полным-полно полуобгоревших книг и бумаг, а на полу в столовой раскиданы деревянные опилки. На теле Гюстава были следы ожогов, а это означало, что на него попала какая-то агрессивная жидкость, и в результате решили, что это, возможно, серная кислота.

На самом деле был использован растительный яд — никотин, и весьма вероятно, что исследования графа несколько отстали от последних достижений науки, как и в случае доктора Лэмсона. Ведь хотя всего за три года до случившегося ведущий французский токсиколог по имени Матьё Орфила во всеуслышание заявлял о том, что, к сожалению, едва ли когда-либо удастся научиться выявлять растительные яды в организме отравленных, это его высказывание не принимало в расчет ни познаний, ни умения бельгийского химика-аналитика Жана Стаса — впрочем, их и граф не принимал в расчет.

Стас сразу определил, что серная кислота тут ни при чем, а затем ему удалось успешно определить наличие яда в органах Гюстава и, проведя целую серию новаторских, нетривиальных химических реакций, доказать, что это был никотин. Он рекомендовал следователю поинтересоваться, не приходилось ли кому-то из работников в доме Бокарме не так давно иметь дела с препаратом никотина. Один из садовников вскоре сообщил, что действительно помогал графу приготовить экстракт никотина, а дальнейшие поиски позволили обнаружить нескольких кошек и уток, которых граф использовал в качестве подопытных животных… Мало того: полиция, наводя справки в окрестностях, выявила нескольких химиков, к которым граф обращался за советом — как лучше приготовить экстракт никотина. Разумеется, Правило Номер Один для Великих Отравителей состоит в том, что заниматься поисками нужных сведений лучше всего, изменив внешность, под вымышленным именем и в какой-нибудь удаленной, никому не известной библиотеке. Поскольку граф не сделал ничего из вышеперечисленного, уже по одной этой причине у него наверняка серьезные шансы войти в первую десятку самых феноменальных неудачников.

А чтобы понять, почему он все-таки оказался неудачником, нам потребуется разобраться в химических реакциях, которые и стали для него ловушкой. Большинство органических веществ растворяются либо в воде, либо в спирте. Правда, алкалоиды представляют собой исключение из общего правила. Поэтому если взять человеческие останки, содержащие какой-нибудь алкалоид, и выдержать их в спирте, к которому добавлена кислота, тогда и алкалоид, и прочие растворимые в воде вещества, входившие в состав останков, растворятся. Если медленно выпарить этот раствор и добавить воду к полученному твердому остатку, в ней растворится только алкалоид, который растворим в воде, однако это зависит в первую очередь от присутствия кислоты.

Представителям закона на этот раз явно сопутствовала удача. Кто-то добавил к частицам тела жертвы разбавленный раствор уксусной кислоты, сегодня более известной под названием этановой кислоты. Но кто же был этот столь чуткий, заботливый человек? Ах да, это же сам граф!.. Он как раз и вливал в рот Гюставу фиксирующую кислоту в виде уксуса, у которого присущий ему кислый вкус появляется за счет возникновения слабоконцентрированной кислоты, а она есть результат окисления винного спирта (этанола), превращения его в этановую (уксусную) кислоту. Так действия графа и стирка отлично сохранили все улики, свидетельствовавшие против него. Во время последующего суда графиня заявила, что это муж втянул ее в совершение преступления, тогда как граф хотя и признался, что в самом деле приготовил яд, однако сказал, что хранил его в бутылке из-под вина и что на самом деле его супруга налила своему брату нечто, оказавшееся смертельной дозой. В конце концов его казнили, а ее оправдали, так что, по-видимому, она и получила в наследство все, что принадлежало Гюставу, — ее же признали невиновной…

Фредрик Хенри Седдон — еще один сумасброд, который сам, собственными поступками навлек на себя всевозможные беды. Он, страховой агент из Северного Лондона, продал страховую ренту своей квартирантке, Элайзе Мэри Бэрроу, а затем отравил ее. Благодаря этому он сэкономил на выплате ей регулярного дохода, который полагался ей по процентам с внесенной суммы. Когда обвинитель Руфус Айзекс задал ему вопрос, хорошо ли он относился к мисс Бэрроу, Седдон попросту ничего не ответил — и это был видимо, худший из возможных вариантов ответа, которые он мог дать.

Его признали виновным, как писали газеты в конце судебного процесса, главным образом потому, что его показания слишком очевидно были хорошо отрепетированы, слишком точны во всех, даже незначительных деталях. Мисс Бэрроу была женщиной болезненной, однако Седдон знал об этом слишком много, с излишними подробностями. В останках мисс Бэрроу был обнаружен мышьяк, который Седдон, по-видимому, добыл из… липкой бумаги от мух. Седдон к тому же беспечно хранил у себя в доме, прямо в комнате, вырезки из знаменитого дела Флоренс Мэйбрик, в которых детально описывалось действие мышьяка на тело человека.

А дело Мэйбрик все еще, даже сегодня, продолжает привлекать к себе внимание и потому, что Джеймс Мэйбрик, предполагаемая жертва, мог быть (хотя мог и не быть) Джеком-потрошителем. Это подозрение зиждется на существующем дневнике, который был «обнаружен» в 1992 году, однако сегодня его уже считают розыгрышем. В 1889 году жена Джеймса Мэйбрика, Флоренс, была осуждена за его убийство, однако задним числом представляется, что существовали веские причины, по которым ее стоило бы оправдать.

Миссис Мэйбрик, урожденная Флоренс Элизабет Чендлер, родилась в 1863 году. Она предпочитала, чтобы ее называли Флори. И Флоренс Чендлер, и ее мать Каролина были уроженками Америки. Каролина принадлежала к той породе женщин, которых в викторианские времена называли «искательница приключений». Мать, вероятно, отравила своего первого мужа, юриста (хотя это не было доказано), а потом и второго мужа, офицера армии конфедератов по имени Фрэнклин дю Барри, тело которого, на ее счастье, предали на волю волн, похоронив в море.

После этого Каролина вышла замуж за барона Адольфа фон Рока и, соответственно, получила титул баронессы, причем она впоследствии, уже оставив мужа, извлекала из него немалую пользу. В 1880 году она с дочкой, то есть с Флори, отплыла на пароходе «Балтика» из Нью-Йорка в Ливерпуль, и Каролина незамедлительно принялась завлекать в свои сети состоятельного Джеймса Мэйбрика, который, однако, предпочел Флори, несмотря на то (а может быть, и именно потому), что она была на 24 года моложе его. Они поженились в 1881 году.

Мэйбрик периодически употреблял в пищу мышьяк и стрихнин: так, небольшими дозами этих веществ, он лечил малярию, которую перенес еще в США, с 1877 года. Семья Мэйбрик была богатой, а брат Джеймса, Майкл, был известен под псевдонимом Стивен Эдамс как автор и куплетов, и популярных церковных гимнов, таких, например, как «Град священный» — ноты этого гимна, с текстом, разумеется, расходились, как горячие пирожки. Он и сегодня считается самой популярной религиозной балладой Викторианской эпохи, хотя это лишь один из, наверное, целой сотни текстов, которые написал плодовитый мистер Эдамс.

По-видимому, ни Майкл, ни Джеймс не были, как бы это выразиться попроще, людьми консервативных воззрений и интересов в сексуальном отношении. То есть не были теми, к кому с одобрением относятся и церковь, и государство. Это вовсе не означает, что мы как-то осуждаем обоих за такое их поведение, однако стоит отметить это обстоятельство, если вспомнить, в какой праведный гнев впал судья, судивший Флори, принявшись расписывать ее прегрешения. Говоря проще, Джеймс, несомненно, не раз изменял Флори, однако в ту пору считалось, что это — право мужчины. Но в любом случае, хотя он явно «знавал» немало лондонских проституток, представляется маловероятным, чтобы он убил хотя бы одну из них.

Улики против Флоренс Мэйбрик появились из целого ряда различных, явно пристрастных источников, причем некоторые из них — уже после смерти Джеймса. Не приходится сомневаться в том, что у нее и в самом деле был любовник, торговый агент по продаже хлопка, которого звали Альфред Брайэрли, и что родственникам ее мужа было известно о письме, которое она написала этому человеку. Что бы ни содержало само письмо, одного этого факта оказалось достаточным, чтобы Майкл Мэйбрик настроился против нее, и он сделал все, что только было в его силах, лишь бы она попала на эшафот… Он также либо заставил Джеймса написать новое завещание, либо же сам подделал его, однако оказалось, что по завещанию муж не оставил Флори ничего, стоящего упоминания…

По странному совпадению, судьей по делу Флоренс Мэйбрик был мистер Джастис Стивен, отец Джеймса Кеннета Стивена, еще одного подозреваемого в нераскрытом деле о Джеке-потрошителе. Дж. К. Стивен был наставником внука королевы Виктории, принца Альберта-Виктора-Эдуарда, которого, в свою очередь, также подозревали в совершении преступлений под именем Джека-потрошителя[28].

Дж. К. Стивен был поэтом, он славился способностью легко создавать непритязательные, но ладно скроенные строки. У его старшего брата, сэра Лесли, были две дочери, Вирджиния (которая позже стала Вирджинией Вулф) и Ванесса (она впоследствии стала женой Клайва Белла). Вся эта семья была талантлива, но неуравновешенна и в принципе могла бы породить кого-то вроде Джека-потрошителя — если бы на это место не претендовали многие другие кандидаты, включая и доктора Крима, который обучался медицине вместе с Артуром Конан Дойлем. Он, Крим, впоследствии попал-таки на виселицу, причем за то, что отравлял проституток, давая им капсулы со стрихнином, — он им говорил, что это средство улучшит им цвет лица… Когда Крим уже начал отходить в мир иной, в момент казни, он, говорят, успел крикнуть; «Я — Джек…»

Правда, как раз в то время, когда потрошитель совершил одно из своих убийств, Крим как раз сидел в одной из американских тюрем. Но для «желтых» газетенок это не имеет ни малейшего значения. То же самое можно сказать и про несокрушимые алиби Льюиса Кэрролла. Ведь предположения в адрес последнего вообще основаны на подмеченных некоторыми пытливыми умами странных анаграммах, сокрытых в его стихах… В самом деле, Кэрролл был блистательным математиком и сочинял остроумные логические головоломки, так отчего же ему было не создавать подобные неловкие улики против себя самого, да еще и порой написанные с орфографическими ошибками?..

Тем не менее я решил для чистоты эксперимента проанализировать улики, которые, как утверждают некоторые и сегодня, якобы содержатся в первой строчке Jabberwocky («‘Twas brillig, and the slithy toves…»[29]) Первое слово (‘Twas) при перестановке букв дает swat («тяжко ударить», «прихлопнуть») — а это, несомненно, не может не свидетельствовать об извращенном желании шлепать кого-нибудь по попке или же, согласно сленговому значению, «попытаться вступить с кем-то в половую связь и получить отказ» (в противном же случае, если брать обычное словоупотребление, это лишь означает «энергично двигать руками и ногами»). Действуя таким же изощренным способом, можно дальше получить либо swat girl lib (тогда Кэрролл выказывает себя сторонником дискриминации женщин: girl lib — это же «освобождение девушек»), либо wit girl slab (в этом случае ясно: он предпочитал убивать умных женщин и оставлять их в морге). Продолжая в том же духе, найдем еще и такие варианты: slit wan bad girl («рассеки бледную дурную девку»); а hint: stab lewd girl («намек: заколи похотливую девку»); или stab the lewd thin girl («заколи похотливую худую девку»)… А дальше тучи сгущаются все пуще и пуще, и послания от Льюиса Кэрролла делаются все более и более непристойными. Да уж, совершенно неопровержимые улики, что и говорить…

Во время суда над Флори обнаружилось, что они с Джеймсом не раз ссорились из-за ее супружеской неверности незадолго до его смерти (а ведь, напоминаю, в ту пору женщинам возбранялось быть неверными, тогда как мужчинам, словно детям, не возбранялось «пошалить»). Для судьи же только этого факта оказалось достаточным, чтобы признать ее виновной, — на тот момент судья явно уже практически утратил разум.

И Флоренс признали виновной в убийстве, однако либо из-за давления со стороны Америки, либо же в связи с некоторыми обстоятельствами, которые в то время нельзя было обнародовать, смертную казнь ей заменили на пожизненное заключение, хотя ей не приходилось рассчитывать на помилование, на «условно-досрочное освобождение» из тюрьмы, пока была жива королева Виктория: та ведь вовсе не одобряла ни подобного поведения, ни тем паче совершенного ею преступления. В самом деле, Флоренс провела в тюрьме 15 лет, прежде чем ее выпустили в 1904 году. После этого она, уехав из Англии, поселилась в Америке, где написала автобиографию «Мои потерянные пятнадцать лет» — и в ней она настаивала, что была ни в чем не виновна. Она умерла в полной безвестности в 1941 году, ей было 79 лет, и лишь немногие соседи знали, кто она такая на самом деле.

Предполагаемой жертвой Мадлен Смит тоже был человек, который регулярно употреблял мышьяк в небольших дозах, и, подобно Флоренс Мэйбрик, Мадлен также тихо доживала свою жизнь в Америке. Нет сомнений в том, что ее любовник, Эмиль Ланжелье, умер в результате отравления мышьяком в 1857 году, однако в обстоятельствах дела были некоторые странные аспекты, из-за которых вынесенный в Шотландии вердикт суда — «Не доказано» — представляется довольно уместным: согласно так называемому балансу вероятностей, Эмиль скорее всего покончил с собой, в отместку женщине, которую он любил и которая, как он решительно настаивал, никому больше из мужчин не должна принадлежать, — той женщине, которая сама прервала их отношения.

Мадлен было 22 года, когда в 1857 году она предстала перед судом, а еще в 1852 году Эмиль похвалялся перед ней, семнадцатилетней девушкой, что принимает небольшие дозы мышьяка. В 1856 году Мадлен решила прервать отношения с Эмилем, поскольку против них были категорически ее родные. Тогда же она по какой-то причине послала слугу купить цианистый калий, может быть и потому, что на этом настаивал Эмиль, однако мальчик-слуга вернулся, не выполнив поручения.

Процесс Мадлен Смит

Защитники Мадлен, те, кто поддерживали ее в этой истории, утверждали, что, когда она заявила любовнику о своем разрыве с ним, Эмиль, вероятно, решил притвориться отравленным, из ревности. Он хотел сделать все, чтобы Мадлен не смогла ни за кого выйти замуж, и потому предпринял невероятные усилия, пойдя ва-банк, сообщая направо и налево всем, кто только готов был его слушать, что Мадлен не раз пыталась отравить его; он якобы не раз чувствовал недомогание и тошноту, даже просто выпив приготовленные ею кофе или горячий шоколад. Во время суда над Мадлен свидетели цитировали такие слова Эмиля: «Не понимаю, почему мне бывает так плохо, когда она приносит мне кофе или шоколад» или «Я к этой девушке до того привязан, что сам себе поражаюсь: ведь если бы она меня отравила, я бы ей это простил».

Все эти высказывания Эмиля, а также сведения о том, что Мадлен покупала ядовитые вещества, могли оказаться достаточными, чтобы погубить ее. Она же, со своей стороны, заявила: это Эмиль заставил ее купить яд, поскольку он хотел, чтобы они приняли его вместе, однако краеугольным камнем в системе доказательств защиты Мадлен было следующее: обвинение смогло доказать, что в первый раз она купила мышьяк 21 февраля, а это было через два дня после первого эпизода, когда она якобы дала Эмилю яд. У того были основания полагать, что она купила яд к 19 февраля, поэтому ему было несложно перепутать эти две даты, однако для нее было бы технически крайне сложно дать ему первую дозу.

По существу дела можно сказать вот что: финальная доза, которую принял Эмиль сам (или же которую ему дала Мадлен), составляла более половины унции[30], а это количество столь велико, что он не мог бы не заметить его, если бы кто-то в самом деле попытался его отравить. На тот момент Мадлен уже купила вторую порцию мышьяка — однако и на этот раз по просьбе Эмиля, говорят те, кто выступают на ее стороне. Как и предписывалось по закону, мышьяк, купленный Мадлен, был окрашен. Первый аптекарь подкрашивал мышьяк сажей, а второй — темно-синим красителем, индиго. Однако мышьяк, обнаруженный в желудке Эмиля, был белым — а это значит, что, как бы он туда ни попал, он был вовсе не из тех доз, которые покупала Мадлен.

Несмотря на отсутствие конкретных улик, Мадлен сильно повезло в том, что суд над ней происходил в Шотландии, где решение суда «Не доказано» если и не означало ее оправдания, тем не менее позволяло обвиняемому остаться на свободе. В английском суде, надо думать, ей вряд ли бы так повезло.

Многие в те годы по собственной инициативе принимали яды в небольших количествах — это было отчасти стилем жизни таких людей, а вовсе не подготовкой к смерти. Томас Де Квинси прославил этот стиль жизни благодаря своему роману «Исповедь англичанина, употребляющего опиум», роману сенсационному и печатавшемуся с продолжениями в газетах. Правда, его приятель, поэт Кольридж, отзывался о Де Квинси как о малозначительном дилетанте по сравнению с самим собой, если говорить хотя бы о количествах потребляемой настойки опия…

Впоследствии люди стали уделять больше внимания тому, что именно они вводят в собственные организмы, — хотя увеличение знаний о тех ядах, которые сегодня принято называть наркотиками, едва ли способно сильно повлиять на поведение людей в целом. Ирония здесь в том, что преднамеренно употреблять опиум или же принимать внутрь отмеренные дозы мышьяка или стрихнина было ни к чему — ведь столько различных ядов уже содержится в повседневной пище, которую люди едят изо дня в день.

Глава 3

Яд и пища

19 порций неразбавленного виски, что я выпил… По-моему, это рекорд…

По преданию, — последние слова Дилана Томаса, 1953

Когда мы безмятежно употребляем такие слова, как «интоксикация»[31] и «токсикология», мы, пожалуй, не всегда осознаем существующую между ними связь, даже если нам приходилось слышать термин «алкогольное отравление». Но алкоголь — это действительно ядовитое вещество, пусть даже мы, люди, научились как-то справляться с ним. Просто в наших телах существует энзим под названием алкогольдегидрогеназа, который мы и натравливаем на алкоголь: этот белок способен расщеплять на части молекулы спирта, уничтожая их ядовитые свойства.

Мы способны расщеплять молекулы спирта потому, что бактерии, обитающие у нас в кишечнике, сами уже с давних пор производили спирт, пусть в небольших количествах. В среднем каждый день в желудке человека обычно вырабатывается спирта примерно столько же, сколько содержится в полпинте пива[32], и, когда эта небольшая доза попадает в ток крови, энзимы атакуют молекулы спирта, не давая ему оказать вредное воздействие на организм, а также не позволяя вам рано или поздно замариноваться изнутри (впрочем, не только вам, мой читатель, но и мне тоже: ведь все мы одним миром мазаны). В общем, в организме спирт вырабатывается в небольших количествах, потихоньку, без спешки, и хорошо, что это так — иначе фискальные органы точно не преминули бы установить на производство этого алкоголя какой-нибудь запредельный акциз… Еще это объясняет, почему мы можем опьянеть хоть от забродившего сока, однако на следующий день все равно оказываемся в полном сознании — по крайней мере, в достаточной степени, чтобы осознавать: лучше умереть… Но у нас есть и вторая линия защиты против алкоголя: способность удалять из организма, выводить наружу содержимое наших желудков, когда срочно требуется избавиться от чего-то совершенно невыносимого. Это свойство роднит человека с его спутниками жизни — собаками, однако, к сожалению, у людей этот рефлекс притупляется по мере привыкания. Закоренелые пьяницы способны выносить увеличение количества альдегида уксусной кислоты, возникающего из-за того, что энзимы в нашей печени расщепляют чрезмерное количество этанола, то есть этилового спирта. Однако в конце концов алкоголь, если организм перестает выводить его наружу в виде рвоты, способен убить пьющего человека.

Обычно алкоголь называют «отравой», «ядом» в шутку, но в одном литре спирта на самом деле содержится достаточно этанола, чтобы убить любого взрослого человека.

При этом не у всех людей в организме имеются одинаково эффективные формы алкогольдегидрогеназы. У американских индейцев (так же, как и у народов Крайнего Севера) обычно куда менее эффективная форма этого энзима, из-за чего они более подвержены воздействию крепких напитков, чем остальные, — они быстрее пьянеют, так что стандартный «пьяный индеец» из ковбойских фильмов середины XX века действительно существовал как тип, однако он был жертвой не только собственных генов, но и того низкосортного пойла, что сбывали ему бесчестные торговцы.

Однако чаще характеристика спиртного как отравы была чисто символической. Вот, например, лорд Лоуборо, герой романа Энн Бронте «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», заявлял, что он откажется от употребления алкоголя. «Это же истинная отрава, — говорил он, держа бутыль за горлышко, — а значит, больше — ни капли!» Кстати, одни виды алкогольных напитков куда более ядовиты, чем другие. Вот, к примеру, так называемый «Имбирный джин», напиток, который был популярен в качестве замены крепких спиртных напитков в годы «сухого закона» в Америке. Это спиртовой экстракт ямайского имбиря, причем он официально приводился в издании «Фармакопеи США» как средство от целого ряда заболеваний. Вкус у него настолько ужасный, что власти, несомненно, сочли возможным пустить его в открытую продажу, однако бедняки все равно раскупали его, чтобы удовлетворить потребность в «кайфе». Увы, в 1930 году в одну партию этого экстракта случайно попало ядовитое вещество — триортокрезилфосфат. Пострадало ни много ни мало 50 тысяч человек, причем среди симптомов были и судороги, и боль в икроножных мышцах, однако дальше дело доходило до пареза, или паралича ног, который был настолько специфичным и узнаваемым, что его даже «воспели» в «Блюзе имбирной ноги»[33].

Иногда алкоголь способен усиливать действие какого-нибудь вещества настолько, что оно может стать опасным. Так, некоторые неопасные для человека виды грибов становятся ядовитыми, если их употреблять вместе со спиртными напитками — среди них, например, сморчки (Morchella) и навозники (Coprinus). Дальше мы расскажем, какие проблемы возникают из-за попадания различных посторонних веществ в ром, пиво, вино и сидр, однако давайте пока что рассмотрим другие токсичные напитки.

Бенджамин Томпсон более всего известен как физик благодаря опытам по изучению превращения механической энергии в теплоту (что, например, наглядно проявлялось при сверлении стволов медных пушек), однако этот необычайно эрудированный человек не лез за словом в карман, когда хотел что-нибудь назвать ядом. Он родился в Америке, стал ученым, занимаясь наукой самостоятельно; он был, по-видимому, шпионом в пользу английского правительства, а под конец своей бурной жизни, когда баварское правительство пожаловало ему титул графа Румфорда, Томпсон ополчился на пиво, разоблачая его как яд, который подрывал здоровье немецких рабочих. Он считал, что им куда полезнее было бы пить кофе, однако понимал, что надо как-то помешать людям портить кофейный напиток, кипятя его, и в результате изобрел перколятор (кофейник с процеживающим фильтром, в котором находится молотый кофе). При этом, будучи ярым приверженцем кофе, он испытывал серьезные сомнения по отношению к чаю:

Когда чай смешивают с достаточным количеством сахара и свежими сливками, когда его употребляют с большим количеством хлеба и масла или же с поджаренными хлебцами и вареными яйцами, а главное, если его не пить слишком горячим, в этом случае, разумеется, его воздействие не будет столь вредным, однако чистый настой чая, да еще в кипятке, как его пьют бедняки, есть не что иное, как яд, который хотя порой и воздействует на человека медленно, но всегда приводит к самым ужасным последствиям, даже для людей с очень крепким здоровьем, если они будут бездумно потреблять его в течение достаточно длительного времени.

Бенджамин Томпсон, граф Румфорд. О пище и в особенности о том, как накормить бедняков, 1796

Томпсон также предложил «Рецепт для приготовления коричневого супа». Обратите внимание на использование ржи в рецепте, а также на его предостережение насчет отравления медью — мы вернемся к этому позже.

Возьмите небольшое количество сливочного масла и положите его на разогретую на огне железную сковороду (именно железную, а не медную, поскольку последний металл окажет ядовитое действие при использовании для этой цели), а затем положите несколько ложек пшеничной или ржаной муки; далее размешайте все энергичными движениями большой деревянной ложки, а лучше и ножа, с широким, но тонким лезвием; мешать надо, пока масло не растопится, а мука не станет равномерно коричневого цвета; при этом надо ни в коем случае не допускать того, чтобы мука пригорела, а потому следует ее постоянно перемешивать.

Бенджамин Томпсон, граф Румфорд О пище и в особенности о том, как накормить бедняков, 1796

Если верить Г. К. Честертону, именно бакалейщики, то есть те продавцы, кто отпускал такие товары, как большие партии чая, и были самыми главными отравителями, а все из-за фальсификации товара, из-за подмешивания к нему посторонних веществ.

Пески Аравии продаст Как сахарный песок; Еще отпустит, будто соль. Сор, что собрал в совок. Протухшую тушенку он Британцам рад загнать, А коль помрут — ну так помрут: Ему на то плевать. Г. К. Честертон. Песня против продавцов, 1914

Еще в 1618 году сами английские торговцы-бакалейщики жаловались на то, что именно так поступали другие продавцы. Тогда и глава и надзиратели Лондонской гильдии бакалейщиков (торговцев перцем) были возмущены поведением бессовестных зарубежных конкурентов. Они подали жалобу на высочайшее имя в связи с тем, что «грязное и вредное для здоровья содержимое торговой клади, ввозимое в наши края под видом «генуэзской патоки», приготовляют на самом деле из протухшего, отвратительного сора и всяческих отходов пряностей и снадобий, которые кое-как, на скорую руку, смешаны с черной патокой, а напоследок их выливают в глубокую посудину, придавая им законченный вид».

Кстати, и в чае, и в пиве в ту эпоху можно было легко обнаружить присутствие сернокислого железа; а в китайском чае, не исключено, тайно присутствовали такие вещества, как железисто-синеродистое железо (берлинская лазурь), сернокислый кальций и куркума (желтый имбирь). В ту пору уже однажды заваренные чайные листья иногда, бывало, «восстанавливали», «освежали» — в общем, улучшали их внешний вид с помощью процесса, который ничтоже сумняшеся именовался «подкрашиванием». Для этого требовалось перемешать использованные чайные листья с… тальком и берлинской лазурью. В общем, если не все из названных веществ можно считать ядовитыми, то пользы они людям также никакой не приносили.

В декабре 1859 года у шестерых человек из английского города Клифтона, никак не связанных друг с другом, неожиданно проявились обычные симптомы отравления мышьяком. Расследование показало: источником отравления были сдобные булочки с изюмом. Местный кондитер, желая придать своему товару насыщенный желтый цвет и сделать их более привлекательными для покупателей, использовал пигмент желтого хрома (хромовокислый свинец) — во всяком случае, таково было его искреннее намерение, однако аптекарь по ошибке продал ему вместо этого аурипигмент, или сульфид мышьяка…

С нашей сегодняшней точки зрения, хромовокислый свинец — отнюдь не самая желательная добавка, но, по крайней мере, организм человека не усваивает ее (что, разумеется, только к лучшему), и ее всегда добавляли, например, в горчицу и в нюхательный табак. В последний добавляли еще и свинцовый сурик (двойной оксид свинца) — ведь у глостерского сыра такой приятный красный оттенок именно благодаря добавке свинцового сурика.

Сказать по правде, почти все торговцы всегда как-либо фальсифицировали продукты питания, подмешивая что-нибудь «дополнительное» в них, и в твердую пищу, и в жидкости, а то и вовсе выдавая добавки за такую еду и питье. В одном случае, в начале XX века, было заявлено, что некий сорт сидра изготавливался из концентрированного яблочного сока. При анализе оказалось: «сидр» этот был сделан из сахара, фруктовой эссенции и анилинового красителя — то есть в нем не было вообще ни капли яблочного сока!

В 1832 году в Лондоне была издана «Черная книга: разоблачение злоупотреблений в церкви и государстве», и Майкл Гилберт цитирует из нее следующий тревожный факт:

Необыкновенный пример подобного поведения можно привести, рассмотрев дело мистера Эббота, пивовара и мирового судьи, из Кентербери. Согласно свидетельству лорда Броугэма, этот человек долгое время продавал совершенную отраву под видом напитка для общественного потребления. Он, по-видимому, торговал напитком, который хоть и напоминал пиво, но был сделан с использованием донного осадка из пивных бочек, сброженной барды, горького отвара из кассии[34], опиума, мавританского перца, купороса и прочих вредных, пагубных и ядовитых ингредиентов. Чиновники акцизного управления, проведя обследование производственных помещений этого достойного мирового судьи, обнаружили в наличии 12 фунтов подготовленного, смешанного порошка, а также 14 фунтов купороса, или сернокислого железа; притом все это находилось в ящиках, которые в заполненном виде содержат 56 фунтов вещества.

Черная книга, 1832