Тихие убийцы. Всемирная история ядов и отравителей

Тяжелый металл. Член группы элементов с похожими химическими свойствами (к ней относятся свинец, мышьяк, сурьма, ртуть и кадмий). Они все токсичны как в виде металлов, так и особенно в виде соединений. Эти металлы обычно накапливаются в тканях, а также по мере продвижения по пищевой цепи.

Углекислота. Также известна как углекислый газ и диоксид углерода. Это скорее не яд, а удушающее средство: этот газ убивает, не давая жертве вдохнуть кислород.

Физостигма ядовитая. В плоде растения Physostigma venenosum, из семейства бобовых, содержится очень сильный яд — физостигмин. Смертельная доза, по-видимому, невелика — около четверти одного боба, однако в Западной Африке, где использовали эти бобы, желая выяснить, говорит ли человек правду, испытание было простым: съесть половину боба и — выжить!

Фосген. Смесь хлора и оксида углерода (угарного газа), которая использовалась в качестве ядовитого газа во время Первой мировой войны. Фосген вызывал накопление такого количества жидкости в легких, что его жертвы не могли дышать, как если бы они утонули…

Фосфор. Белый фосфор является высокотоксичным веществом, которое воздействует на многие органы человека. Он использовался в крысином яде, а вот против людей его, по-видимому, почти не использовали.

Фторацетат натрия. Известен также под шифром «1080» — этот яд используют при наживлении приманок, желая избавиться от кроликов и лис.

Хинин. В больших дозах является ядом, а в малых — убивает малярийных паразитов.

Хлор. Смертельный газ, который использовался во время Первой мировой войны. Вызывает агрессивную коррозию, токсичен, а на людей действует удушающе.

Цианид. Он же цианистый водород, или синильная кислота. Как это вещество обожали писатели-детективщики! Правда, это и в самом деле смертельный яд, поскольку он блокирует в крови механизм передачи кислорода клеткам. Цианистый натрий и цианистый калий — также крайне опасные яды.

Цианистый какодил. Цианистый диметиларсин, вещество — дающее ядовитые пары при взаимодействии с воздухом. В результате взрыва этого вещества Роберт Бунзен лишился глаза. А в годы Крымской войны предлагалось использовать его для военных целей, но в тогдашнем британском министерстве обороны возобладало мнение, что это — варварство…

Цикадовые растения. Также: саговники. Примитивные, похожие на пальмы растения, у которых плодолистики собраны в шишки — их семена и являются ядовитыми.

Пролог

Книги зарождаются по самым странным причинам. Эту, например, я начал писать по прихоти судьбы, просто потому, что однажды, разговаривая с Эммой, моим Лучшим-В-Мире-Редактором, я упомянул мистера Пью, героя пьесы Дилана Томаса «Под сенью Молочного леса». Беднягу мистера Пью, заурядного школьного учителя, автор наградил такой отличительной чертой, как «прокуренные, желтые, как яйцо, унылые моржовые викторианские усы, густые и длинные, а-ля доктор Криппен»[1]. Этот самый мистер Пью, которого вконец заклевала жена, поутру, за завтраком, почитывает любимую книженцию «Жизнеописания великих отравителей», втихаря мечтая о том, как бы он отравил собственную супругу…

В середине того нашего разговора, когда речь шла уже о чем-то совершенно ином, я заметил; едва ли подобная книга существует на самом деле, да еще с таким замечательным названием — «Жизнеописания великих отравителей»! Я даже был готов побиться об заклад, что такой книги никто не написал, но не прошло и нескольких минут, как я уже уговаривал своего редактора, чтобы она позволила мне написать для нее «Большую книгу мистера Пью — для чтения за завтраком»… Позже я понял, что большинство так называемых «великих отравителей», о которых читал мистер Пью, были на самом деле жалкими дилетантами: ведь их же всех удалось вывести на чистую воду. Как заметил некогда еще Бальзак, истинно хитроумным отравителям все сошло с рук, и они избежали как наказания за содеянное, так и сопутствующей славы:

Le secret des grandes fortunes sans cause apparente est une crime oublia parce que qu’il a atapropreinent fait.

Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано.

Оноре Бальзак, Отец Горио, глава 2[2]

Правда, в дальнейшем именно этот аспект на самом деле стал для меня несущественным. К тому времени мой подход к ядам сделался гораздо шире, охватывая значительно более глубокую проблематику: откуда яды вообще взялись, почему они наносят вред и как их все-таки удается использовать для совершения добрых дел. Это привело меня к вопросу об эволюции ядов, к ядам медицинским, к ядовитым баталиям между токсичными бактериями и лекарствами. Ну и, разумеется, к истории грандиозного поединка в XIX веке между преступниками-отравителями и всеми теми, кто стремился их изобличить, желая в принципе предотвращать подобные преступления, продемонстрировав, как можно обнаружить любой яд, независимо от того, сколь хитроумным способом жертва преступления получила его — а значит, полностью исключить надежду для отравителя остаться в тени и никогда не быть найденным.

Рассказ о ядах можно начать практически с какой угодно темы, с любого места — и в результате все равно обязательно нападешь на след ядов. Давайте я вам сейчас это продемонстрирую. (Кстати, все, что здесь упомянуто, встретится вам дальше в тексте книги.) Вот, например, Джордж Бернард Шоу. Этот великий английский драматург, социалист по своим убеждениям, дружил со многими писателями и литераторами, которые также придерживались социалистических взглядов — например, это были Герберт Джордж Уэллс, Клайв Белл и Леонард Вулф. Если взять эту небольшую, избранную группу фабианцев[3] в качестве отправной точки и присмотреться к ней поближе, окажется, что все они, пусть по-разному, были связаны с ядами.

Так, Шоу однажды познакомился с Мадлен Уордл, которая прежде была известна (пожалуй — печально известна) под именем Мадлен Смит: лишь несколькими годами ранее ее оправдали от подозрения в отравлении своего любовника мышьяком — причем суд вынес такое примечательное решение: «Не доказано». Впоследствии, через четыре года после этого суда, она вышла замуж за художника-прерафаэлита Джорджа Уордла. Шоу вспоминал позже, что находил ее особой вполне приятной. Как раз в то время, когда приятель Шоу, Уэллс, разоблачал бедственное положение рабочих на керамических заводах Англии, поскольку многие там страдали от отравления свинцом и поголовно болели сатурнизмом, их два друга Леонард Вулф и Клайв Белл сыграли свадьбы с двумя сестрами Стивен — Вирджинией и Ванессой.

А дядюшка Вирджинии Вулф и Ванессы Белл был судьей и вел когда-то процесс Флоренс Мэйбрик, которую судили по подозрению в отравлении мужа. Кстати, иногда высказывают мнение, что Джеймс Мэйбрик и был некем иным, как Джеком-потрошителем. Правда, другим маловероятным претендентом на эту роль называли и сына самого судьи, двоюродного брата Вирджинии и Ванессы, поэта Дж. К. Стивена. Еще бытовало подозрение, что Джек-потрошитель — это врач Нил Крим, серийный убийца-отравитель, казненный по приговору суда. В медицинском колледже Крим учился вместе с Артуром Конан Дойлем, которого уже в наше время самого вдруг обвинили в успешном совершении отравления, хотя и по прошествии более ста лет после того, как это убийство якобы было совершено…

Между тем и муж Флоренс Мэйбрик, и любовник Мадлен Смит, как сообщалось, регулярно употребляли мышьяк в определенных дозах, да еще жена одного из прерафаэлитов, Данте Габриэля Росетти, его натурщица Элизабет Сиддал также принимала мышьяк — пусть и с несколько иной целью: она хотела придать большую бледность своему лицу. В конце концов она отравилась настойкой опия.

Кроме того, Джордж Уордл работал по заказам писателя и дизайнера Уильяма Морриса. А тому досталось огромное наследство, источником которого была добыча руд с содержанием мышьяковистых соединений. При этом он приумножил это наследство, создавая новые рисунки для обоев и торгуя ими; главным же пигментом в этих обоях была ядовитая мышьяковистая соль…

Подобная цепочка ассоциаций, связанная с ядами, может продолжаться сколь угодно долго. Вот, например, мы могли бы упомянуть еще одного кандидата на роль Джека-потрошителя — Льюиса Кэрролла, который в своей «Алисе в Стране чудес» с большим неодобрением писал о глупых детях, готовых выпить любую гадость: «…если разом осушить пузырек с пометкой «Яд!», рано или поздно почти наверняка почувствуешь недомогание»[4].

Люди порой способны с восторгом и восхищением наблюдать (с безопасного расстояния) за действиями психопатических личностей — убийц или террористов, однако самыми результативными отравителями этих самых людей стали сегодня бактерии — и те, кто ими способен управлять. Они действительно являются самыми удивительными, результативными отравителями, и мы не сможем понять их функции или механизм воздействия на нас, если не станем хорошо понимать механизм действия более традиционных ядов.

Так вот и родилась эта книга. Автору уже вовсе неинтересно делать из нее что-то вроде настольной книги для мистера Пью, она оказалась написана уже не ради досужих рассказов о так называемых «великих отравителях». Теперь это скорее попытка, обойдя осторожно, на цыпочках, вокруг различных смертоносных растений и держась подальше от преступных умыслов, получить возможность познакомиться, в полной безопасности для себя, не только с некоторыми примечательными отравителями, но и с самыми разнообразными ядами.

Глава 1

Дети яда

Отравители достигают своих смертоносных целей втайне. Улики в деле об отравлении почти всегда являются косвенными. Хотя в рассматриваемом деле они оказались более прямыми, чем обычно, не следует забывать: отравления почти всегда осуществляются тайно и преднамеренно. Это — не из числа преступлений, совершаемых в порыве страсти, импульсивно. Такое преступление не может не быть заранее спланировано.

Судья Уильям Ишдейр, главный уголовный суд Сиднея, подводя итоги судебного разбирательства по «Делу Дина» 6 апреля 1895 года

С одной стороны, отравители, которые с помощью яда лишали кого-то жизни. С другой, на совершенно другом уровне: если применять яды разумно, можно добиться невероятных достижений, например, в медицине XXI века — как это не раз случалось в веке XX. Сегодняшние «отравители» чаще действуют из желания совершить благодеяние, а мы, широкая публика, обычно вообще знать ничего о них не знаем: все наше внимание привлекает немногочисленные преступники — те отравители, которые решили с помощью яда добиться каких-то своих целей, исключительно ради собственной выгоды.

Отравление, если оно совершено преднамеренно, с целью устранить какого-то человека, является действием запланированным, тайным и драматичным — именно поэтому о нем так хорошо помнят. Все помнят легендарную Клеопатру, что умерла от укуса змеи, прижав ее к своей груди; но никому нет дела до тысяч воинов, павших в сражениях, прежде чем она поняла: настал, наконец, решающий миг, и пора призвать на помощь ядовитую змейку. Мы отчего-то не способны забыть семейство Борджиа, которые отравили кое-кого из своих врагов, однако совершенно не помним множество других персонажей той же самой эпохи, кто лучше владел не ядами, а стилетом, рапирой или полагался на услуги бандитов с дубиной в руках — тех, кто погубил не меньше людей, чем Борджиа, а может, и больше…

Нам памятна история о Митридате, который решил сделать себя неуязвимым для отравителей и с этой целью стал принимать все большие и большие дозы яда — но что мы знаем о тех, кто стремился защитить себя доспехами (и интересуют ли нас вообще такие люди)? Мы помним Сократа, которого приговорили к смерти и заставили выпить сок цикуты, — но забываем множество других, кому пришлось в последний день своей жизни оказаться в компании палача, вешателя, испытать действие гильотины, гарроты или встать перед расстрельной командой…

Не будем забывать, что в мире, в котором мужчины, как правило, крупнее и агрессивнее женщин, а значит, и способны лучше обращаться с оружием, яд — это такое средство, каким могли прекрасно воспользоваться именно женщины: ведь оно помогает слабым справиться с самыми сильными. И лучше всего здесь то, что не будет никаких колотых, резаных, кровоточащих ран: яд ведь не оставляет следов, особенно если правильно выбрать дозу. В пьесах у Шекспира яд попадал жертвам через ухо, с едой, в кубке, под видом лекарственного зелья или на кончике рапиры. Но независимо от способа применения яда он давал одно несомненное преимущество: при его использовании уравнивались шансы сторон, а если еще и проделать все осторожно, осмотрительно, отравитель мог рассчитывать, что избежит кары. Несомненно, яд — такое средство защиты, которое заставит испытывать страх любого, самого сильного мужчину. А психологи говорят нам: все, чего мы больше всего боимся, отражено в самых популярных детских сказках; там и отравленные яблочки для Белоснежки, там, у Джеймса Барри, и негодяй капитан Крюк, который желает отравить Питера Пэна:

Чтобы не попасть в руки врага живым, Крюк всегда носил с собой в пузыречке отраву, которую он составил сам из всех ядов, когда-либо попадавших ему в руки. Это была желтоватая жидкость, неизвестная науке, самая смертоносная из всех ядов на свете.

Он накапал пять капель в чашку с лекарством. Рука его дрожала. Скорее от возбуждения, чем от стыда. Затем он бросил злорадный взгляд на спящего Питера и ужом выполз из дерева наверх.

Джеймс Барри, «Питер Пэн», 1911 год[5]

А еще существуют всяческие россказни, их теперь можно и в Интернете прочитать, однако рассказывали-то их уже давно, и чего только не нарассказывали: тут и отравленные кольца, которые носят торговцы «белым товаром», чтобы одурманивать юных девушек, и ядовитые шприцы, якобы способные заразить все вокруг СПИДом, и почтовые конверты с марками, в клей которых подмешан яд, и отравленные конфеты, которые германские цеппелины якобы разбрасывали во время Первой мировой войны над Британией и Францией… Яды постоянно живут в нашем воображении — правда, они повсюду встречаются и в реальном мире! Мы обычно не понимаем, какими настоящими ядами мы окружены в повседневной жизни, однако, если принять во внимание реакцию многих на воображаемые яды, это, по-видимому, даже к лучшему…

А яды тем временем в самом деле существуют всюду вокруг нас, стоит только повнимательнее приглядеться к окружающему миру. Но теперь мы можем винить в этом эволюцию. Если бы вы были животным, а не человеком и если бы на вас вдруг набросилось какое-то ужасное и непонятное существо, с острыми зубами и смрадом изо рта, капая слюной и облизываясь, вы конечно же сразу бы задали стрекача. Но если вы — растение и убежать просто не можете, а какие-то неуклюжие животные принимаются отгрызать от вас некоторые части организма, то защититься вы можете лишь в одном случае: если начнете вырабатывать в себе ядовитые вещества.

Эволюция приводит к появлению ядов самыми причудливыми способами. Например, взять хотя бы проблему распространения семян у некоторых видов растений. Они просто нуждаются в том, чтобы животные поедали их плоды, оставляя потом семена где-нибудь вместе с фекалиями, так что для их прорастания и дальнейшего роста уже есть и удобрение, и травянистая подстилка, и минимальное количество влаги, и нужное питание. Но сразу возникает деликатная проблема: необходимо привлекать животных так, чтобы они поедали плоды, но не были в состоянии разгрызать зубами семя, и оно могло бы покинуть пищеварительный тракт без повреждений. Что и происходит, как мы можем видеть, обратившись к семейству Capsicum.

Капсаицин — вещество малоприятное: полиция использует его, например, для того, чтобы подавить сопротивление буянящей толпы с помощью «перцовых аэрозолей». Но оказалось, что если капсаицин и неприятен для млекопитающих и даже может вызвать у них отравление, то на птиц он не действует. В исследовании, проделанном в 2001 году, ученые установили, что перец в полевых условиях неприятен на вкус и кактусовой мыши, и древесной крысе, а вот кривоклювый пересмешник поглощал эти ягоды без каких бы то ни было для себя последствий. И, как обнаружили исследователи, именно птицы были самыми эффективными переносчиками семян, разнося их далеко вокруг и не нанося им вреда.

Марихуана, Cannabis indica, вырабатывает активный ингредиент, который называется тетрагидроканнабинол (ТГК) — и лишь для того, чтобы крупный рогатый скот не поедал это растение: ведь коровы, например, терпеть не могут, в отличие от людей, состояния одурения от наркотиков. А вот скифы, если вспомнить Геродота, вели себя совсем не так, как коровы:

На раму из трех палок, сходящихся кверху, скифы натягивают куски шерстяной ткани (войлока), стараясь тщательно заделать швы между кусками, а внутрь этой небольшой палатки ставят чашу с раскаленными камнями. <…> Дальше, взяв конопляное семя, скифы подлезают под войлочную юрту и затем бросают его на раскаленные камни. От этого поднимается такой сильный дым и пар, что никакая эллинская паровая баня не сравнится с такой баней. Наслаждаясь ею, скифы громко вопят от удовольствия. Это парение служит им вместо бани, так как водой они вовсе не моются.

Геродот. История, около года до н. э.[6]

Однако если крупный рогатый скот не желает ощущать состояние одурманенности, то некоторым другим животным оно необходимо для поддержания нормальных процессов своей жизнедеятельности. Австралийские коала потребляют очень мало воды, потому что они получают ее в основном с пищей. Коала сидят на своих камеденосных деревьях, типа эвкалипта, и вид у них всегда такой славный — так и хочется взять их на руки и как следует потискать. Но на самом деле из-за воздействия эвкалиптовых масел они находятся в состоянии «отключки». Коала совершенно «отключаются» потому, что на их и без того небольшой мозг действуют токсины, имеющиеся в листьях этих деревьев. Но ведь большой мозг и ни к чему… Он потребляет много энергии, а коала попросту не в состоянии тратить ее в большом количестве — ведь тогда им нужно было бы съедать еще больше листьев и, соответственно, это бы их еще больше «отключало» — или отравляло.

Переместимся теперь в иную точку пространственно-временного континуума, и вот перед нами уже совершенно иной набор ядов, так что для нашей безопасности стоит обратиться к местной народной мудрости. Как следует поступать в определенных обстоятельствах, было известно еще в библейские времена, когда пророк Елисей вновь появился в Галгале:

…И был голод в земле той, и сыны пророков сидели пред ним. И сказал он слуге своему: поставь большой котел и свари похлебку для сынов пророческих.

И вышел один из них в поле собирать овощи, и нашел дикое вьющееся растение, и набрал с него диких плодов полную одежду свою: и пришел и накрошил их в котел с похлебкою, так как они не знали их. И налили им есть. Но как скоро они стали есть похлебку, то подняли крик и говорили: смерть в котле, человек Божий! И не могли есть.

И сказал он: подайте муки. И всыпал ее в котел и сказал [Гиезию]: наливай людям, пусть едят. И не стало ничего вредного в котле.

Четвертая книга Царств, 4:38–41

Все специалисты сходятся на том, что ядовитыми в этом эпизоде оказались плоды местного вьюна, которые в малых дозах очень хороши в медицинских целях, а называется это растение колоцинт, или горькая тыква, или же — на тот случай, если вдруг вы, мой читатель, знаете ботанику, — Citrullus colocynthis (L.) Shard. Правда, если уметь обращаться с колоцинтом и применять его нужным образом, в общем, не так уж и важно, как именно его называть.

Человеческая натура, однако, такова, что, как только установлены вредные свойства какого-нибудь объекта — будь он животный, растительный или минеральный, люди всегда найдут способы использовать это для каких-нибудь гнусных целей. Ксенофонт, например, свидетельствует, что в Персии

…детей в былые времена обучали свойствам растений, чтобы они использовали полезные и не трогали вредные; однако теперь они словно изучают это лишь с единственной целью — как навредить: во всяком случае, нет другой такой страны, где бы отравление было столь частой причиной смерти.

Ксенофонт, Киропедия (Воспитание Кира), 3 книга, 360 год до н. э.

Одним из ядов, прославившимся на долгие годы, был мышьяк. Английское слово arsenic пришло к нам из Греции: древние греки словом «арсеникон» называли аурипигмент, желтый пигмент сульфида мышьяка. Но происхождение этого слова простирается куда глубже в историю: оно известно в древнесирийском (восточноарамейском) языке, а также в среднеперсидском и древнеиранском языках. Такое впечатление, что всем нравился аурипигмент отчасти еще и потому, что его яркий желтый цвет напоминал золото — причем не только исполненным надежд алхимикам, но и вообще всем. «Аурипигмент» — слово латинское, оно означало «золотой пигмент», это было красящее вещество, которое, помимо медицинских нужд, в основном использовалось в декоративных целях и в искусстве.

Согласно древнеримскому историку Титу Ливию, первое судебное дело, связанное с отравлением, было рассмотрено в 329 году до н. э., а в I веке до н. э. некто Луций Домиций, прапрадед императора Нерона (это в начале п века н. э. описал другой римский историк, Светоний, — но так, будто был всему очевидцем), однажды, оказавшись в отчаянно трудном положении, попытался покончить с собой с помощью яда. Правда, уже приняв его внутрь, он, по зрелом размышлении, пересмотрел свое скоропалительное решение, а потому немедленно потребовал рвотного средства и таким образом, к счастью, успел вывести весь яд из своего организма… К тому же врач, давший ему яд, был одним из его рабов, а оттого, хорошо зная переменчивый нрав своего господина, снабдил его лишь небольшой дозой зелья, за что, в знак благодарности, и был вскоре отпущен на свободу.

Однако на тот момент в Древнем Риме ядами еще практически не пользовались. Зато во времена Овидия (он умер в 17 году н. э.) этим занимались буквально все, кому не лень: поэт писал о том, как люди жили за счет грабежей, причем большую часть своей добычи они захватывали, отравляя прежних владельцев. Гость мог пострадать от хозяина дома, писал он, а тесть от зятя. Даже между братьями редки были привязанность и взаиморасположение, мужья же жаждали смерти своих жен, которые отвечали им тем же, тогда как кровожадные тещи варили смертоносные отвары, и «раньше времени сын о годах читает отцовских»[7].

Лукуста была родом из Галлии, но жила она в Риме, где занималась особым ремеслом — поставляла отборные яды для избранного круга в высшем свете. Порой она лишь оказывала необходимые консультации по применению, а вот для слабых духом или для неопытных в такого рода делах Лукуста даже брала на себя миссию дать яд выбранным жертвам — в том числе и членам императорской семьи.

Светоний назвал ее как источник, откуда мышьяк попал в руки Нерона, который и отравил им Британника, сына Клавдия. Лукуста сначала сделала слишком мягкую дозу, за что Нерон избил ее плетью. Лукуста же уверяла его, что при небольшой дозе не так явно будет видно, что смерть наступила в результате отравления, однако Нерон потребовал сделать яд сильнее, воскликнув, что его, мол, ничуть не страшат Юлиевы законы об отравителях[8], а когда это было сделано, то сам испытал его на козле — тут оказалось, что и эта доза была еще не слишком действенной.

Когда Лукуста еще больше уварила снадобье, он дал его поросенку. Тот мигом издох, и Нерон тем же вечером приказал подать Британнику остаток зелья с питьем, притом в своем присутствии — Лукусте же он даровал свободу, хотя на тот момент она как раз была под стражей, приговоренная к смерти за многие случаи отравления. Он позже посылал к ней учеников. Лукусту все же казнил лишь преемник Нерона, император Гальба, в 68 году н. э.

Но если не говорить больше об отравителях, нельзя не отметить такое обстоятельство: жители Рима в ту эпоху ежедневно потребляли столько свинца, что одно это, казалось бы, должно было отравлять их организмы и делать их самих ядовитыми. Ведь свинец был и в их питьевой воде, и в вине — причем не только свинец, но и многие другие вещества, которые в естественном состоянии, в природе, являются ядовитыми. Правда, мало какие из них были на вкус такими же сладкими, как ацетат свинца, который часто называют «свинцовый сахар», а римляне прозвали «сапа»: они прибавляли его к вину для улучшения вкуса — вино-то они улучшали, а вот им самим от него лучше не становилось, да и настроение от него не улучшалось вовсе.

Ацетат свинца выделялся среди прочих ядов своим сладким вкусом, и здесь возникает очевидный вопрос: почему столь многие яды горьки на вкус? Ответ, наверное, будет тот же, что и ответ на вопрос, почему у многих ядовитых животных яркая раскраска. Чтобы отпугивать хищников. Они просто подают знак «Не смей!», как бы говорят: «Даже и не думай наступить на меня» — и благодаря этому им чаще всего даже не приходится защищаться. Растения, со своей стороны, способны потерять некоторую часть своей массы, — чтобы ее горький вкус тут же подал точно такой же сигнал «Не смей!», что и сигнал от яркой раскраски. Но сигнал, посылаемый неприятным вкусом яда, куда более прямолинеен. Неприятный вкус хорошо справляется с травоядными любого размера и любой остроты зрения, он ощущается быстрее, чем действие яда, однако яд дает возможность навеки избавиться от всех тех, кто не в состоянии воспринять даже такой прямой намек.

Благодаря связи яда и горечи нам всем, вероятно, повезло — кроме тех, пожалуй, кто стал жертвой коварных ухищрений отравителей. А ведь последним пришлось в результате полагаться только на небольшой набор тех ядов, чаще всего минерального происхождения, что почти не имеют вкуса. Даже в этом проявлялся в некотором роде эволюционный процесс. Отравители, вроде доктора Лэмсона (с ним мы еще встретимся позже), стремились найти яды, которые никому не удалось бы обнаружить, тогда как «хорошие ребята», благородные личности работали не покладая рук над тем, чтобы закрыть любые лазейки для отравителей, найти способы обнаружения каких угодно, самых незаметных ядов.

Мы прошли часть эволюционного пути, обитая в ядовитой атмосфере, притом это касается всех живых существ — и нас, людей, и полевых животных, и птиц, и рыб, и даже растений. Самые первые зачатки жизни на Земле возникли, предположительно, где-то глубоко в океане, около гидротермальных жерл на дне. Ученым уже известны окаменелые останки живых существ возрастом в 3,2 миллиарда лет, их сегодня можно обнаружить вокруг бывших мест нахождения этих жерл. Может показаться, что это исключительно неблагоприятные условия, однако колыбелью всего живого, что окружает нас сегодня, была на самом деле полная темнота с очень горячей водой, ядовитыми металлами и жуткими извержениями газов. А это значит, что в действительности мы с вами — дети ядов…

Мало того: мы также потомки существовавших позже банд активных отравителей, чей яд почти полностью избавил планету от всех предыдущих форм жизни. Эти массовые убийцы — аэробные живые организмы, которые в процессе своего развития начали выделять яд в атмосферу нашей планеты. Яд этот был кислородом, а выделялся он в результате фотосинтеза — того процесса, который способен разлагать воду на составные части, причем за счет бесплатного пользования солнечным светом, забирая его в качестве пищи.

Невероятно активный (то есть — токсичный), кислород поначалу поглощался другими химическими элементами на поверхности планеты, и это создало существующие сегодня грандиозные запасы оксидов железа, однако, в конце концов, хотя все эти возможности для поглощения кислорода были использованы, он по-прежнему продолжал поступать в атмосферу, отравляя большинство анаэробных живых организмов, живших прежде в бескислородной среде. Немногим из них удалось с тех пор выжить, и хотя они существуют и сегодня, но встретить их можно в совершенно нетривиальных местах: там, например, где они способны вызвать гангрену или столбняк, когда условия позволяют им достаточно размножиться. Или это такие бактерии, как Bactemides gingivalis, которые обитают в крошечных, бедных кислородом промежутках между зубами, пока их оттуда, из этого призрачного прибежища, не вытолкают грубо взашей, на поругание агрессивной ядовитой кислородной среде — тут уже не важно чем: бездумной зубной щеткой или небрежной гигиенической межзубной нитью-флоссом.

Существуют и такие анаэробные бактерии, как возбудитель газовой гангрены Clostridium perfringens. Они выделяют токсины для омертвления тканей, чтобы как можно больше жизненного пространства досталось им, а еще — родственная ей бактерия Clostridium botulinum, приводящая к смертельным случаям отравления такой пищей, как например, консервированное мясо или сосиски (botulus по-латыни и означает «небольшая сосиска»). Ботулотоксин, или ботокс, сегодня, конечно, хорошо известен всем, кто следит за последними модными веяниями, хотя он и считается самым сильным ядом из всех известных (!) — мы еще встретимся с ним позже в этой книге. В любом случае, не стоит проявлять излишней жалости к анаэробам: ведь они — наши враги, как и мы — враги им.

Биологи до сих пор не сойдутся во мнениях относительно некоторых последствий давнего нашествия кислорода. Сегодня считается, что кислород подобен обоюдоострому мечу, проложившему путь для аэробных форм жизни, то есть жизни нашего с вами типа, однако он же стал причиной целого ряда ужасных проблем, причем не только для анаэробных бактерий, но и для других, вновь появившихся форм. Разумеется, все это случилось невероятно давно, настолько давно, что нам ничего не остается, как попытаться нащупать какие-то глухие намеки, желая найти подходы к возможным выводам для подпитки гипотез… Но все это, прямо скажем, строится на довольно-таки шатких посылах.

С другой стороны, мы с вами, то есть так называемые современные люди, вполне возможно, сформировались непосредственно за счет взаимодействия с разнообразными ядами. Около 1,8 миллиона лет назад, немного в ту или иную сторону, что-то явно оказало свое особое воздействие на любопытных двуногих обезьян, которые в результате этого постепенно и превратились в нас — и весьма возможно, что это «что-то» было ядом.

И сегодня в тех человеческих сообществах, где по-прежнему люди собирают коренья для пропитания, а также охотятся на животных, не слишком часто едят мясо: оно появляется в рационе питания только тогда, когда повезет охотникам. Но зато для выживания племени чрезвычайно важно, чтобы женщины, занимающиеся поисками кореньев или злаков, собирали изо дня в день достаточное количество пищи.

Не уходя слишком далеко от остальных, наши предки — женщины и их дети — могли регулярно пополнять запасы основного продовольствия, принося к своим жилищам клубни растений, а также мелких животных. Однако многие клубни ядовиты. И если бы первые приматы, члены рода Homo, умели использовать огонь, секрет их выживания мог оказаться заключенным в клубнях, чей яд удавалось бы обезвреживать с помощью приготовления на огне. Это дало бы лучшее питание на каждый день для подрастающих детенышей приматов, которые постепенно превращались в человекообразных, ограждаемые обоими родителями, образовывавшими постоянную супружескую пару.

* * *

Вне зависимости от того, как на самом деле все это происходило, и от того, стали мы (или нет) такими, какие мы есть, потому, что нас сформировали, основали, изваяли и вылепили именно ядовитые вещества, все равно нельзя не отметить, что они неизменно восхищали и восхищают ученых и врачей, привлекая их живейшее внимание. Не столь важно зачем — для использования или исследования. Просто в ядах есть некая тайная, сокрытая от поверхностного взгляда сила. Пусть даже отравитель — злодей, вызывающий страх и отчаяние, но он и в самом деле на какой-то момент наделен властью над жизнью и смертью — и это такая сила, которую трудно превозмочь.

Но как мы, обычные люди, можем надеяться на то, чтобы хоть как-то сравниться со столь могущественными нашими отдаленными предками? Не можем, конечно. Но все же, как показало время, мы потихоньку учимся справляться. И у нас это даже неплохо получается, как отметил еще почти два тысячелетия назад Плиний:

…мы более не удовлетворяемся ядами естественными, но прибегаем ко множеству смесей и составов искусственных, даже изготовленных нашими собственными руками. Но что скажешь ты о таком? Разве люди по самой своей природе не ядовиты? Все эти сонмы клеветников и интриганов на свете, что же еще они творят, как не источают яд из своих черных языков, подобно отвратительным змеям?

Плиний Старший. Естественная история, около 70 г. н. э.

Сам Плиний погиб, задохнувшись ядовитыми газами при извержении вулкана Везувий в 79 году н. э., и все равно, пожалуй, ему еще повезло: он дожил до весьма солидного возраста (56 лет), а никто — ни соперники, ни правители, ни его сородичи — не покусился отравить его. Правда, если оглянуться на последние несколько веков, окажется, что в этом смысле с античных времен мало что изменилось… Удивительно даже не то, сколько ядов постоянно окружает нас, но то, как нам удается избегать большинства из них. Люди нашли способы обработки клубней кассавы (маниока) и зерен саговых, содержащих ядовитые вещества, научились не употреблять в пищу ту рыбу, которая им бы в самом деле сильно повредила, — и в то же время обнаружили те яды, которые в малых, очень малых дозах скорее идут на пользу, чем вредят.

Крысы, обнаружив что-то новое и съедобное, сначала откусывают маленький кусочек. Почувствовав какие-то неприятные последствия, они никогда больше такую пищу не тронут. Это, конечно, достаточно простое объяснение реакции на неприятные ощущения, но как можно объяснить поведение людей, которые научились обрабатывать ядовитый пищевой продукт, сначала вымачивая его, потом высушивая, а потом опять вымачивая? Люди способны передавать друг другу знания о том, чему они научились, и это крайне важно, однако невозможно не задаться вопросом: а сколько же людей умерли, прежде чем нам удалось перехитрить ядовитые вещества, возникшие в ходе эволюции как раз для защиты растения — чтобы его не портили вредители, то есть мы с вами, желающие получать пищу из самых различных источников?

Нам, людям, повезло: достаточно нескольким любознательным натурам проделать какие-то опыты, и они могут поделиться полученными знаниями со всем человечеством. Вот, например, Уильям Баклэнд, знаменитый английский геолог и палеонтолог XIX века, но также и теолог, ставший на склоне лет настоятелем Вестминстерского аббатства, один из неподдельных чудаков-оригиналов от науки: он рисковал отчаянно, хотя и шел на этот риск из любопытства, а отнюдь не в силу исключительного желания спасти человечество. Баклэнд славился тем, что употреблял в пищу самые невероятные, экзотические предметы, притом в таких масштабах, что, как он сам похвалялся, ему удалось испробовать на вкус большую часть животного мира. Как сообщал английский писатель Огастэс Хэа (Augustus Hare), с ним случился однажды даже эпизод практически каннибальского свойства:

Разговор о странных, необычайных реликвиях привел к тому, что было упомянуто сердце одного из французских королей, которое хранили в Нунэме в серебряном ларце. Доктор Баклэнд, разглядывая его, воскликнул: «Много престранных вещей довелось мне уже отведать, а вот сердце короля ни разу не ел!» — и прежде, чем хотя бы кто-то успел остановить его, он жадно заглотил эту драгоценную реликвию, так что она оказалась навеки утрачена.

Баклэнд, как и целый ряд исследователей-врачей, которых мы еще встретим по ходу повествования, был готов подвергнуть риску себя самого, однако все же куда больше было на свете тех, кто предпочитал травить других. И с некоторыми из них мы сейчас и познакомимся.

Глава 2

Убийца на убийце сидит…

Но в Средней Англии законы и современные обычаи все же создали некую уверенность в безопасном существовании даже для нелюбимых жен. Здесь не допускается убийств, слуги здесь — не рабы, а в аптеке здесь вам не продадут яда или снотворного зелья так же легко, как порошок ревеня.

Джейн Остин. Нортенгерское аббатство, 1818[9]

Если бы в Англии во времена Джейн Остин жили и работали несколько Лукуст, все было бы отнюдь не так патриархально, как она описала, — слишком уж у многих в те годы была потребность в услугах подобного сорта,. Так, в том же номере газеты «Таймс» за 1859 год, где рецензировалась книга Чарлза Дарвина «Происхождение видов», можно было прочесть и рассчитанную на развлечение читателей заметку из зала суда по бракоразводным делам, которая позволяет составить представление о том, на что приходилось пускаться тогда супругам, желавшим развестись. Требовалось приводить целые толпы свидетелей, готовых рассказать судьям, как они якобы своими собственными глазами лицезрели, что именно обе стороны проделывали в парке, да еще и в полуодетом виде… Только тогда судейские умы могли прийти к одному-единственному, непреложному выводу: в кустах восторжествовал порок! Ведь в викторианской Англии требовалось совершить совершенно скандальный адюльтер, продемонстрировав стальное, несгибаемое намерение избавиться от своего супруга или супруги, или же обе стороны, то есть оба супруга, должны были вступить друг с другом в сговор, дабы оказалось возможным привести те самые доказательства, которые требовал закон — а закон между тем был настроен совершенно беспощадно, желая каленым железом выжигать как раз саму возможность какого-либо уговора между сторонами в процессе.

В те дни, когда более гуманных бракоразводных законов еще не существовало в природе, эта непреклонная строгость закона сплошь и рядом приводила лишь к тому, что куда проще было обратиться за помощью к склянке с ядом. Конечно, существовали и отвесные утесы, с которых всегда кто-то мог иной раз упасть, оступившись или споткнувшись; имелись и купальни, где тоже иной раз, бывало, утонет чей-то супруг или супруга, однако яд предоставлял возможность куда спокойнее совершить все втайне, а к тому же если очень повезет, то смерть близкого могла быть интерпретирована как результат любой из доброй дюжины естественных причин.

Это явление встречалось, однако, отнюдь не только в Северном полушарии. Альфред Рассел Уоллес[10], коллега Дарвина, во время своих многочисленных путешествий встречал аналогичное поведение в других культурах. Вот что он писал о том, что сам видел и слышал в Дили (тогда эта территория на одном из островов Индонезии называлась Португальским Тимором);

Когда я был там, все тамошние жители выражали свою уверенность в том, что два офицера отравили мужей тех женщин, с которыми у них была продолжительная любовная интрижка; это мнение еще больше подкреплялось тем обстоятельством, что офицеры стали открыто сожительствовать с ними сразу после смерти своих соперников. И никому не приходило в голову выказать осуждение подобному преступлению или, более того, вообще счесть это преступлением, поскольку мужья этих женщин были из низших каст, а значит, им и полагалось освободить дорогу, чтобы не быть помехой для тех, кто был выше их по своему положению в обществе.

Альфред Рассел Уоллес. Малайский архипелаг, 1869

Правда, ни один из этих умертвителей супругов не идет ни в какое сравнение с бакалейщиками, которые тайком фальсифицировали свой товар, или со зловредными пивоварами и промышленниками, с кем мы еще встретимся позже — ведь и они извели немало людей. Однако если хладнокровному убийце недостает шарма, то пожелавшие ради собственной корысти избавиться от ненавистного супруга или от кого-то еще из родственников все же вызывают определенное, пусть жуткое, варварское любопытство, в них своеобразный шарм присутствует. Рассмотрим всего двоих персонажей. Они и документы подделывали, и ядом воспользовались, чтобы устранить своих жертв, но и тот и другой обладали роковой притягательностью для всех, с кем пересеклись их пути. Каждый из них начал с Лондона, а завершил свои дни в Австралии: один из них был изобличен в плетении интриги с большим количеством петель, чем вам когда-либо встретится в книгах Чарлза Диккенса, а второго сам Диккенс повстречал в тюрьме.

Многие австралийцы сегодня испытывают известное удовлетворение, найдя у себя в генеалогическом древе какого-нибудь каторжника, поскольку они уже вконец уверили себя, будто драконовское государство везло за три-девять земель, на каторгу, горемык, укравших кусок хлеба, чтобы накормить своих голодных детей, либо за какие-то политические преступления. Да, попадались и такие «благопристойные» каторжники, это правда, однако их было ничтожно мало. Уголовники, попадавшие в Австралию, — это преступники до мозга костей, отчаянные, кровожадные злодеи, которым удалось уйти от виселицы, лишь признав вину за меньшее по значению преступление и согласившись на переезд за казенный счет далеко, за два океана, дабы попытаться исправиться. Причем исправляться предстояло на каторге на краю света (правда, с целой шеей). Это была хорошо продуманная система, она уже снабдила работниками сахарные плантации в Вест-Индии и в Америке, а теперь настал черед Австралии. Но хотя среди привезенных с Альбиона людей попадались порой вполне невинные личности, вроде первых организаторов профсоюзного движения или тех, кто желал накормить голодных в Англии, однако большая часть преступников, происходивших из «приличного общества», были такими же чудовищами, как Тоэл или Уэйнрайт.

Джон Тоэл, например, был вполне симпатичный, пусть несколько самовлюбленный честолюбец, который отчаянно желал быть принятым в религиозное «Общество Друзей», то есть к квакерам, однако те не зря слывут людьми умными, вот они сразу и распознали, что на самом деле кроется за поползновениями мистера Тоэла. Поэтому ему, коммивояжеру лондонской фармацевтической компании, приходилось лишь подражать их скромной одежде, известной под названием квакерского наряда, хотя все-таки ему удалось свести дружбу с некоторыми членами этого «Общества».

Не все яблоки в бочке одинаково хороши, и Тоэл познакомился с квакером по имени Хантон, который, хотя и торговал льняным бельем, дни свои окончил, дергая ногами на виселице в связи со своими успехами на стезе фальшивомонетчика. Однако это не устрашило Тоэла. Скорее даже вдохновило его на подвиги, и он двинулся по той же дорожке. Его целью стало заполучить в свое распоряжение клише, с которых он мог бы отпечатать ценные бумаги Банка Смита в Аксбридже. К счастью для Тоэла, банк этот принадлежал квакерам, которые принципиально выступают против смертной казни, поэтому когда его поймали, то была достигнута нужная договоренность, и Тоэла отправили за пределы Англии, где он и провел в колониях 14 лет.

Каторга тогда означала пребывание в тюрьме открытого типа, в которой преступники жили и работали, как и любой другой колонист. Умному преступнику это давало возможность начать свою жизнь заново, с чистого листа, а еще и немало заработать, даже порою сколотить даже целое состояние, и Тоэл попробовал пойти по такому пути: вскоре он опять стал искать общества квакеров и, несомненно, живописал им, сколь сильно его желание искупить свою вину. Но все же ему — тому, кому еще в Лондоне пришлось спешно жениться на собственной прислуге, забеременевшей от него, причем не по квакерскому обряду; ему, кого изобличили в попытке мошеннически опустошить банк, принадлежавший одному из членов «Общества Друзей»; ему, у кого теперь была содержанка в Сиднее, потребовалась бы особая сила убедительности…

В 1820 году Тоэл открыл в Сиднее аптеку, причем, сказать по правде, он довольно скупо поведал о своей квалификации в этой области — только то, что его «познания не были непрофессиональными, а опыт работы не был нерегулярным», однако в конце концов его дело стало процветать. Сведения о его благополучии достигли его жены, которая по-прежнему жила в Лондоне в отчаянной бедности. Она потребовала, чтобы семья воссоединилась, как это разрешало благосклонное государство, и вот уже довольно скоро она появилась в Сиднее, и это, разумеется, означало, что Тоэлу пришлось прекратить встречи с любовницей. Примерно в это самое время Тоэл достиг определенной известности, поскольку занялся показным уничтожением бочонков с ромом, содержимое которых он выливал в Сиднейскую бухту. А еще, когда Сидней посетили два видных члена «Общества Друзей», Джеймс Бэкхаус и Джордж Уокер, Тоэл отметил это особым событием — передал в дар «Обществу» участок земли, на котором, как он заявил, должен быть сооружен первый в Австралии молельный дом квакеров. (Правда, на самом деле этот акт дарения ни к чему не привел, потому что после казни Тоэла через повешение участок был продан, и в конце концов на этом месте оказалась построена синагога.)

Тогдашняя ситуация и большое везение помогли Тоэлу разбогатеть, однако жена его без конца болела, поэтому, едва срок его ссылки завершился, ему было разрешено проводить ее на родину, в Англию. Ее состояние ухудшалось, и он нанял для ухода медицинскую сестру, Сару Лоренс. Когда жена умерла, Тоэл сделал Сару своей любовницей и в результате имел от нее двоих детей. Но в 1841 году он женился на вдове квакера, Элайзе Катфорт, хотя «Общество Друзей» опять было недовольно тем, что их свадьба была сыграна за пределами квакерского кружка. По-прежнему надевая квакерское одеяние и притворяясь, будто он разделяет квакерские понятия о добродетели, Тоэл все же являлся в гости к Саре Харт, как звалась его новая дама сердца, жившая в Солт-Хилл, неподалеку от города Слау, куда можно было съездить и вернуться в течение одного дня благодаря вновь сооруженной железной дороге. В тот же год Слау и Лондон соединило еще более новомодное изобретение — телеграф, который разработали знаменитые мистер Уитстон и мистер Кук, использовав электрическое реле никому не известного доктора Эдварда Дэви. Самому доктору Дэви, который называл свое устройство «электрическим повторителем», пришлось внезапно оставить жену в Лондоне и срочно переехать в Австралию, — доверив отцу продажу своих патентов и избегнув необходимости прилагать усилия к разводу.

Тем временем, к 1843 году, дела у Тоэла пошли как нельзя плохо. Экономика Австралии вошла в крутое пике, и его состояние, главным образом связанное с собственностью в Австралии, оказалось в опасности. Когда эти мрачные новости достигли берегов Англии, он понял, что настало время подсократить расходы. Конечно, пора было оставить Сару, однако, поскольку она наверняка подняла бы шум по этому поводу, Тоэл решил покончить с их отношениями раз и навсегда. Первая попытка умертвить ее, добавив морфия ей в кружку портера, не привела к желаемому результату: Саре стало плохо, однако она не умерла. Поэтому первого января 1845 года он приобрел две драхмы[11] синильной (циановодородной) кислоты, которую шведский химик Шееле открыл еще в конце XVIII века. Продавцу он объяснил, что она нужна ему для «обработки варикозных вен»…

Тоэл поднес Саре цианид в бутылке крепкого портера. Но едва она принялась кричать в агонии, как он бежал. На нем, разумеется, была обращавшая на себя внимание «опрощенная» квакерская одежда, и кто-то из соседей видел, как он быстро направлялся в сторону железнодорожной станции. Обо всем стало известно полиции, полицейские тут же ринулись на станцию, однако птичка успела выскользнуть из клетки, хотя и на пассажирском, медленном поезде, ушедшем в сторону Лондона. Конечно, даже самый медленный поезд все равно двигался куда быстрее самого быстроногого констебля, так что злодей, добравшись до Лондона, имел все шансы раствориться в огромном городе. Правда, он все-таки порядком выделялся в толпе своей «опрощенной» одеждой, и никакой даже самый быстрый поезд не способен был сравниться по скорости с электрическим телеграфом, особенно в то время[12].

Кто-то — истории так и осталось неизвестным, кто именно — догадался воспользоваться телеграфом Уитстона, точь-в-точь как по прошествии более чем полувека удалось выследить и разыскать доктора Криппена с помощью радиотелеграфа, который к тому времени только начали использовать. Но тогда, в 1845 году, в простейшем телеграфе использовалось всего 20 букв (не было С, J, Q, U, X и Z), и поэтому, как рассказывают, телеграфист в Лондоне, на вокзале Пэддингтон, никак не мог понять передаваемое слово KWAKER (вместо QUAKER): едва телеграфист в Слау набирал KWA, как Лондон запрашивал повтор. Так продолжалось, пока, наконец, помощник телеграфиста не заметил, что хорошо бы позволить станции из Слау полностью передать свое сообщение[13].

Конечно, это не более чем забавная история, потому что ведь другие слова, начинающиеся на QU, такие, как «queen» (королева) или «quick» (быстрый) наверняка уже передавались не раз, и притом без каких-либо затруднений. Но суть здесь в том, что в Лондоне заранее знали: подозреваемый в убийстве едет в таком-то поезде, а посему на вокзале его уже поджидал полицейский. За Тоэлом проследили, довели его до дома и только потом арестовали и предали суду. Во время этого суда случилась небольшая сенсация, причем источником ее стал его адвокат, сэр Джордж Эдвард Фицрой Келли.

Все началось уже с первых слов этого широко известного тогда юриста, который драматически произнес слова «Яблочные семечки», а затем сделал продолжительную паузу — и слова его повисли в воздухе. Так, внедрив в умы присяжных главную мысль своего выступления, он принялся далее описывать, как при патолого-анатомическом исследовании трупа Сары Харт у нее в желудке были обнаружены семечки яблок, а ведь ей как раз на Рождество один знакомый подарил целый мешок яблок… И поскольку она обожала яблоки, то съела она их накануне своей смерти невероятно много… Вот откуда, внушал адвокат присяжным, в ее организме взялась синильная кислота: из яблочных семечек! «Ни в чем больше на свете, за исключением одного лишь горького миндаля, не содержится такой концентрации яда», — вещал адвокат.

Это был, конечно, невероятно изобретательный, хотя и отчаянный довод с его стороны, и произвел он отнюдь не те последствия, каких ожидал адвокат: во-первых, с того дня и до конца жизни столь эрудированного юриста называли не иначе как Келли Яблочное Семечко, а во-вторых, у садоводов, на рынках и в зеленных лавках перестали покупать яблоки, так что их там оставались целые горы, поскольку у населения резко изменилось мнение о целесообразности потребления этого фрукта. Присяжные не прислушались к словам защитника, а потому Тоэла вздернули на виселице. Возможности телеграфа произвели тогда сильное впечатление на общество, а вот мнение об Австралии по-прежнему оставалось невысоким — как об эдакой жуткой дыре, откуда в старую добрую Англию лезут все новые бандиты и головорезы. Возможно, именно дело Тоэла дало Чарлзу Диккенсу сюжет для его романа «Большие надежды», в котором Абель Мэгвич также был бывшим каторжником, вернувшимся из Австралии.

Но даже если это так и если он действительно послужил Диккенсу прототипом для образа Мэгвича, на самом деле Тоэл имел куда больше общего с фальшивомонетчиком Уэйнрайтом. Этот мерзавец, которого еще прозвали Уэйнрайт-отравитель, был осужден лишь за подделку денежных документов — за что его и препроводили на Землю Ван-Димена[14], однако мало кто сомневается в том, что он виновен в гораздо более серьезном преступлении. Уэйнрайт занимает особое место в анналах истории отравлений, поскольку он не только вдохновил Чарлза Диккенса на создание образа злодея Слинктона в рассказе «Пойман с поличным», а у Бульвер-Литтона был прототипом отвратительного Варни из его «Лукреции»[15], но и оказался также предметом обширного биографического эссе, которое посвятил ему Оскар Уайльд.

В 1822 году Уэйнрайту было 28 лет, он был признанным художником, вращался в кругу таких знаменитостей, как Байрон и Кольридж. Он был беден, обременен семьей и решил воспользоваться в преступных целях своими художническими талантами. Сначала он подделал подписи на документах, чтобы немедленно получить доступ к некоторой части полагавшегося ему наследства, которое находилось на доверительном управлении, в руках у попечителей, однако полученные деньги быстро разошлись. Тогда в 1824 году он вновь подделал подписи, чтобы иметь возможность воспользоваться всей суммой — 5250 фунтов стерлингов. Однако из-за собственной расточительности он и на этот раз вскоре спустил все деньги и начал брать взаймы у ростовщиков и у друзей, так что влез в огромные долги.

Именно в этот момент подделыватель документов, по-видимому, и стал отравителем — вскоре после того, как переехал вместе с женой и сыном в Линден-Хаус. Это была прекрасная, импозантная загородная вилла, в которой Уэйнрайт когда-то рос, а теперь она принадлежала его дяде, Томасу Гриффитсу. Не прошло и года, как дядюшка умер при таинственных, странных обстоятельствах, причем умирал он, сотрясаемый конвульсиями, точь-в-точь такими, какие бывают при отравлении стрихнином. Дом и поместье перешли по наследству к Уэйнрайту. Теперь у него появилась база, позволявшая осуществлять дальнейшие вылазки, чтобы жить за чужой счет, но не хватало только соответствующего источника доходов.

Тогда мистер Уэйнрайт написал младшей сестре собственной жены, Хелен Эберкромби (так впоследствии писали ее имя и фамилию в отчетах из зала суда), а также своей теще — он пригласил их приехать и пожить у них в доме. Вскоре он уже застраховал жизнь Хелен в пяти различных компаниях, при этом неверно указав ее истинный возраст и финансовое положение своей семьи. Дальше нам придется довольствоваться лишь предположениями, однако нельзя исключить, что в пищу Хелен была добавлена сурьма, чтобы вызвать у нее тошноту, а затем, вместе с киселем для укрепления и восстановления ее сил, ей дали стрихнина, причем добавка сахара должна была отбить его горький привкус. Хелен, разумеется, умерла, сотрясаемая конвульсиями.

Мать Хелен, по-видимому, сильно не одобряла всю эту затею зятя со страхованием жизни, однако и она тоже отправилась на тот свет, причем с аналогичными симптомами. Так что опасность разоблачения вроде бы миновала. Правда, возникло известное затруднение: страховые компании все, как одна, отказывались выплачивать деньги по страховкам! Уэйнрайт даже было обратился в суд, чтобы заставить их раскошелиться, однако, по зрелом размышлении, решил не форсировать события и уехал во Францию, на целых пять лет. Правда, по возвращении на родину его опознали и тут же арестовали за прежние подделки документов — в связи с чем и выслали на край света, на Землю Ван-Димена. Там он провел остаток своих дней, пройдя путь от дорожного рабочего в команде каторжников, скованных одной цепью, до больничного служителя, которому разрешалось писать портреты маслом — именно так возникли портреты многих местных официальных лиц и членов их семей.

Оскар Уайльд рассказал нам, что Диккенс встретил Уэйнрайта в июне 1837 года, когда посетил тюрьму, где его содержали. И в этом также есть перекличка с тем, как Дэвид Копперфильд навестил Урию Хипа в заключении.

Пока он сидел в тюрьме, Диккенс, Макриди[16] и Хэблот Браун[17] однажды его случайно встретили там. Они тогда навещали лондонские тюрьмы в поисках всяческих художественных идей, и вдруг в тюрьме Ньюгейт они неожиданно увидели Уэйнрайта. Тот встретил их дерзким взглядом, писал Форстер[18], однако Макриди «в ужасе узнал человека, с которым был близко знаком в прошлом, того, за чьим столом ему случалось обедать».

Оскар Уайльд. Кисть, перо и отрава, из книги «Замыслы», 1891

Для нас наилучший авторитет в обсуждении вопроса, использовал ли Уэйнрайт для своих целей стрихнин, — это сам Оскар Уайльд, который писал в эссе о прекрасных кольцах на руке заключенного, что они не просто в наиболее выгодном свете подавали изящные руки художника, будто выточенные из слоновой кости — в одном из них он всегда носил с собой кристаллы пих vomica, или стрихнина. Еще Уайльд цитирует Де Квинси»[19], заметившего как-то, что убийств у Уэйнрайта было «…больше, чем когда-либо это удалось доказать юридическим путем». Но тем не менее Уэйнрайту удалось избежать смертного приговора за убийство. По словам Уайльда, жена преступника не принимала участия в отравлениях, и их пути, по-видимому, навсегда разошлись, когда ее супруг скрылся, уехав в Париж.