Левый фланг

Пройдет еще несколько дней, передовые части вырвутся на оперативный простор, и тогда наверняка придется уступить дорогу свежим силам. И вероятнее всего придется посторониться влево, на юг, чтобы надежно обеспечить фланг ударной группировки, идущей прямо на Белград. Так рассуждал генерал Бойченко в те немногие часы, когда перекочевывал с одного НП на другой. Он оправдывал себя тем, что заботится не о собственной славе и даже не о славе своей дивизии, а о том, чтобы весь 68-й корпус вышел, наконец, в люди и стал гвардейским. Пора уже: война-то кончается. Но как ни старался он оправдаться перед самим собой, его все-таки огорчала такая несправедливость: дивизия, которой он командовал, до сих пор оставалась безымянной. Ну, если Шкодуновичу в этом смысле не повезло, то причем же тут он, Бойченко? Тем более, что стрелковый корпус — величина непостоянная, и все его богатство — штаб, а дивизия есть дивизия, недаром и подсчет соотношения сил ведется по числу дивизий.

— Боюсь, что скоро нам прикажут взять левее, — сказал сегодня комдив своему заместителю.

Строев охотно согласился:

— Верно, дело идет к тому.

— Почему так думаешь? — немедленно спросил Бойченко.

— Наш левый сосед поотстал, и кому-нибудь нужно прикрыть с юга мехкорпус Жданова.

— Кому-нибудь, кому-нибудь… Но почему именно мы с тобой вечно оказываемся на положении боковой заставы?

— Маршалу Толбухину тоже, наверное, хотелось бы штурмовать Берлин…

— Я о Белграде.

— Вот-вот. А ему поручили освобождать Белград. Не всем же воевать на Берлинском направлении.

— Любишь ты, Иван Григорьевич, прописные истины.

— Так без них не обойтись, когда начинает беспокоить проклятое тщеславие.

— Ну, положим, ты не из тщеславных.

— Да? А я думаю, что только мертвые вполне свободны от этой слабости.

Комдив знобко повел плечами, будто от свежего ветра, но промолчал. Он относился к заму неровно, даже противоречиво. Может быть, их давно развел бы по другим дивизиям главный разводящий — отдел кадров, но этого не хотел делать сам генерал. Больше того, он даже побаивался втайне, что кто-нибудь из высокого начальства — командарм или, еще хуже, командующий фронтом — в один прекрасный день решит, что хватит Строеву быть в тени, на вторых ролях, и в неброском, как золотая середина, звании подполковника. С таким замом бывает худо, но без него станет не на кого опереться в трудную минуту. К тому же подкупает то, что Строев, кажется, вовсе и не думает о продвижении по службе. Сегодня первый случай, когда он дал понять, что тоже не свободен от «проклятого тщеславия». Может быть, почувствовал поддержку командира корпуса, который уж слишком, не считаясь с субординацией, внимателен к нему. Да, у них есть что-то общее, что заполняет разницу и в званиях, и в должностях…

Водитель вдруг притормозил. На повороте сияла чистейшей охрой свежая воронка, за ней, завалившись набок, стоял длинный «оппель-адмирал», на котором катил от самого Кишинева начальник разведки майор Зарицкий.

— Ну, что у тебя?

— Дальше ехать нельзя, товарищ генерал. Мамедов час назад окружил немцев в Боговине, но, откуда ни возьмись, противник нагрянул на него с северо-востока.

— Что-то непохоже…

В это время за пологим увалом, совсем близко, загремели пушечные выстрелы. Череда разрывов поднялась в полосе дороги, там, где она выбегала на пригорок. Едва сомкнулись земляные кроны, трескуче лопнула в нескольких шагах увесистая мина.

— Теперь похоже! — громко заметил генерал, отряхиваясь от пыли.

Один Строев будто не успел упасть на землю, и комдив посмотрел на Строева с явным осуждением.

— Давай вправо, на гребень, — сказал он Зарицкому. — Мы же тут ни черта не видим.

— Есть, вправо. Но немцы ссадили меня с «оппель-адмирала». Как говорят, с чужого коня среди грязи долой!

— Эх, ты, не уберег такую машину. Ну, что ж, с у х о п у т н ы й  а д м и р а л, садись на нашего «козла». Подвезем.

Майор сел рядом со Строевым, и вездеход, перемахнув через кювет, побежал по каменистой лощине на гребень увала. Позади грохнули еще две мины, — как раз на том месте, где только что стоял виллис. Майор Зарицкий обернулся.

— А есть все же бог на свете!

Его никто не поддержал в этом игривом настроении — сейчас было не до шуток, и он умолк.

Они остановились за гранитным выступом, сошли на землю. Перед ними открылся вид на глубокую долину, усеянную клубками разрывов: синий горизонт наглухо замыкала остроконечная живописная гора, на которую ветер наматывал, как на бобину, тонкую пряжу порохового дыма; левее виднелась Боговина, где, судя по всему, шел жаркий бой, подсвеченный закатным солнцем; а прямо на запад, к подножию горы, отходили разрозненные цепи альпийских автоматчиков.

Майор не удержался, сказал:

— Воюем, как по нотам, товарищ генерал: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед!»

Бойченко опять не отозвался: его начинал раздражать этот никогда не унывающий парень. Только один Строев улыбнулся Зарицкому: молодой майор нравился ему именно своим характером.

— Подождем или двинемся туда, к Мамедову? — спросил комдив Строева.

— А чего мы здесь будем ждать?

Они вернулись на дорогу, к подбитому «оппель-адмиралу», и помчались на юго-запад. Каково же было удивление Бойченко, когда они, еще издали облюбовав высотку для НП, встретили близ нее, в полутора-двух километрах от передовой, самого командира корпуса.

— А я вас ищу, — сказал генерал Шкодунович.

— Мы задержались на правом фланге, там появился противник, — как можно спокойнее объяснил комдив.

— Знаю. Это немцы уходят из-под удара вашего соседа — сто тринадцатой дивизии. Не обращайте на них внимания.

— Стараемся.

Шкодунович был доволен ходом наступления. В другое время он бы, может, выказал неудовольствие по тому поводу, что комдив оказался где-то позади комкора, но сейчас только посоветовал не обращать внимания на немцев, блуждающих в горах, и этим ограничился. Он подошел к стереотрубе, уже расставленной разведчиками, припал к ней и целую минуту смотрел на Боговину, затянутую кисейной дымкой затухающего боя. Потом он распрямился, окинул долгим взглядом котловину меж сиреневых вершин. На бледном его лице картинно выделялись темные сдвинутые брови и черные, как смоль, усы, которых он раньше не носил. Надвинув на лоб козырек фуражки, чтобы лучи заходящего солнца не слепили и без того уставшие глаза, он спросил комдива:

— А почему, Василий Яковлевич, вы не представили капитана Дубровина к званию Героя?

Бойченко не ждал таких вопросов на НП да еще во время боя. Он помедлил, не торопясь с ответом.

— Заново оформите документы.

Комдив хотел как-нибудь помягче возразить, но комкор тут же и добавил:

— Кстати, я тоже виноват. Пока дело не дошло до командующего фронтом, никто из нас не спохватился. Негоже нам ревновать славу к своим подчиненным.

ГЛАВА 5

Штаб дивизии остановился в Подгораце, недалеко от Боговины, которая была уже занята полком Мамедова. До утра и нечего думать о новом броске вперед: почти вся артиллерия отстала, тылы растянулись, боеприпасы на исходе.

Ночь — самое время для штабной работы. Только ночью и можно наверстать упущенное, когда на переднем крае наступает передышка до рассвета. Майор Зотов всегда сам, никому не доверяя, вел журнал боевых действий, и сейчас, отправив донесение в штакор, он взялся за эту  л е т о п и с ь  в о й н ы. Последние дни было не до журнала, хотя он не любил откладывать лаконичные сухие записи, где должна быть только одна сущая правда и никаких эмоций, никакого украшательства суровых и обнаженных, как само оружие, фактов. В то же время Зотов берег ценные подробности: без подробностей нет истории. Комдив не раз посмеивался над ним, дивизионным  П и м е н о м.

А капитану Головному Зотов поручил вести отчетные карты, как человеку, владеющему рисунком и каллиграфическим почерком. Комдив ворчал и на капитана за то, что тот слишком много тратит времени на свои картинки. Но как-то генерал-полковник Бирюзов лично похвалил комдива за штабную культуру. Тогда Бойченко, довольный похвалой, не стал больше поругивать ни Зотова, ни Головного за их чрезмерное увлечение  х у д о ж е с т в е н н о й  с а м о д е я т е л ь н о с т ь ю  якобы в ущерб делам оперативным.

Сегодня они просидели до тех пор, пока не выгорел весь карбид в походных лампах. Офицеры связи, вернувшиеся из полков, давно спали в соседней комнате. Странная была ночь: тихая, спокойная, без единого выстрела, точно дивизия находилась во втором эшелоне не в меру затянувшейся обороны. Ни одной шифровки  с в е р х у — от командира корпуса, и ни одного звонка  с н и з у — от командиров полков. Бывают же такие ночи и на войне, когда люди, словно по уговору, не мешают друг другу выспаться как следует.

Начальник штаба еле растормошил своих помощников. Особенно долго не мог проснуться Головной, которому весь остаток ночи снились какие-то женщины в белом (ох, эти женщины! — нет от вас покоя фронтовикам во сне).

— Что-нибудь новое? — спросил Зотов, поспешно одергивая мятую гимнастерку.

— Новое, — сердито сказал полковник Некипелов.

Он расхаживал по длинной комнате, энергично затиснув руки за широкий глянцевитый поясной ремень. На стене висел большой групповой портрет: югославская королева Мария с сыновьями. Некипелов остановился против цветной репродукции, слегка покачиваясь на носках всем корпусом: это был признак того, что он настроен дурно.

— Красавица, — заметил Головной. — Куда интересней болгарской царицы Луизы-Ионы.

Некипелов круто повернулся.

— Разговоры! До чего распустились, а! Вы знаете, где вы находитесь, а?

— Знаем, в корчме, — ответил вместо Головного Зотов. — Вчера некогда было выбирать квартиру.

— До чего дошло, а! Оперативное отделение штаба дивизии располагается в пивной! Кто же отвел для вас эту корчму? Или сами выбрали, а?

— Выбирал Зарицкий, он вчера оказался в квартирьерах, — объяснил Головной.

— Этот ухарь выберет еще и не такое заведение!

— Я не вижу тут ничего плохого, товарищ полковник, — с достоинством сказал майор Зотов. — Помещение было свободным: мы никого не стеснили, нам никто не мешает. Буфетную стойку убрали с глаз долой, так что вид вполне приличный. Только вывеску разве не успели снять.

— Разговоры! Оставьте вы эту штатскую рассудительность, майор. — Некипелов сбавил тон, присел к столу. — Чем занимались вчера вечером?

— Журналом боевых действий и отчетной картой.

— Вот-вот, а противник тем временем уходит.

— Этого надо было ожидать, товарищ полковник.

— Помолчите, майор. — Некипелов достал из планшетки недавно полученный пакет с грифом «сов. секретно». — Головной, садитесь за машинку.

И он принялся диктовать боевой приказ комдива. Делал он это обычно с удовольствием, поглаживая лысину, и с очень важным видом, приосанившись. В такое время он, кажется, вовсе забывал, что до него уже успели подумать над картой командующий армией, потом комкор и, наконец, комдив и что ему, начальнику штаба, оставалось лишь продиктовать готовое решение, да кое-что перевести с высокого слога оперативной директивы на простой, прозаический, язык грешной тактики. «Что ж, у каждого своя слабость», — подумал Зотов и вышел в соседнюю комнату, чтобы разбудить офицеров связи, которые сейчас отправятся с боевым приказом в части.

Предстоял форсированный стокилометровый марш через горы, в Моравскую долину. Теперь окончательно стало ясно, что дивизия все дальше оттесняется с главного направления на юг и, конечно, не сможет принять непосредственного участия в боях за югославскую столицу. Это огорчало всех, а не только генерала Бойченко, который был расстроен таким оборотом дела. Однако приказ есть приказ: кто-то должен обеспечивать фланг белградской ударной группировки.

Пришел Зарицкий вместе с младшим лейтенантам Верой Ивиной. Они только что закончили допрос пленных, и начальник разведки хотел было доложить Некипелову о самом интересном, что удалось узнать.

— Потом, потом, мне не до вашей беллетристики, — отмахнулся от него полковник. — Оставьте показания пленных майору Зотову: может, пригодятся для архива.

Зарицкий понимающе мотнул головой: нет — так нет.

Собравшись к комдиву подписывать приказ, начальник штаба бросил на ходу:

— А вам, Зарицкий, повезло, мне сегодня некогда объясняться с вами.

Разведчик вопросительно глянул на своих товарищей.

— Нам тут попало за тебя, Костя, что ты поселил нас в корчме, — сказал Головной.

— Вот оно в чем дело! Хочешь как лучше, — притворно вздохнул Зарицкий. — Тут одна королева чего стоит.

— Товарищ майор! — напомнила о себе Вера.

— Не буду, не буду!.. Ты понимаешь, Семен, — обратился он к Зотову, — мы всю ночь напролет допрашивали пленных, а теперь оказывается, что это никому не нужно.

— Будто ты первый день воюешь.

— В обороне так все просят, умоляют нашего брата раздобыть  я з ы к а, а в наступлении я, видите ли, должен работать на архив. На́ тебе, Семен, подшивай к делу, — он положил на стол целую пачку мелко исписанных листов. — Это все боговинские. Познакомиться с другими не хватило времени. Учти, среди немцев попадаются и власовцы.

— Оставь, почитаем.

— До скорой встречи на Мораве!…

Солнце поднялось уже высоко. Дальние горы на западе были окрашены, как всегда, в один и тот же синий тон, но синева эта, точно самодельные чернила, отстоялась за ночь: вершины стали светло-синими, водянистыми, а подножия их — совсем темными от густого осадка ночи, который не успел раствориться под нежарким осенним солнцем.

Каждое море имеет свой цвет. Так и горы. Вера еще не видела таких синих гор: нет, Балканы не похожи на Кавказ, хотя широта одна и та же. Она сказала об этом Зарицкому, когда они вышли из корчмы на улицу.

— Не знаю, не обращал внимания, — рассеянно ответил он.

— А ты приглядись. Чего нахмурился? Обидел тебя, бедного, злой полковник Некипелов, обидел!

— Хватит, перестань.

— А ты не дуйся.

Навстречу шли югославские офицеры. Они были одеты не одинаково, но с тем партизанским шиком, о котором Строев вчера сказал: «Это ведь свойственно молодым армиям. Наши первые краскомы тоже любили, приодеться, и оружие носили так, как женщины носят драгоценности, — всем напоказ».

Да, сербы действительно напоминали героев гражданской войны в России: тот же огонь в глазах, та же горделивая осанка и то же самое — подчеркнутое — презрение к смерти. И если они не ходили в малиновых галифе, как наши конники, то шикарных пистолетов у них было предостаточно, не говоря уже о щегольских ремнях, унизанных трофейными гранатами.

Сербы за несколько шагов взяли под козырек, словно на параде, и учтиво расступились перед Верой. Она просто, по-девичьи улыбнулась им, чувствуя виском их восторженные взгляды. Зарицкий косо глянул на нее, и она улыбнулась и ему, чтобы не обидеть. У Веры сегодня было так легко на сердце, что она готова была петь, дурачиться, как школьница. Недаром Некипелов называл ее чертовкой, будто и шутя, по праву старшего, но, конечно, недовольный тем, что «смазливую девчонку избаловали в штабе». Ну что она поделает со своим характером, тем более, когда ей в неполных двадцать лет на редкость повезло: окончила курсы переводчиков, второй год на фронте, уже не раз ходила с бывалыми разведчиками в свободный поиск, за что ее, пока единственную девушку в дивизии, наградили двумя боевыми орденами. Впрочем, такие щедрые награды доставляют и огорчения, — кое-кто из незнакомых ей людей посматривает на нее с подозрительной пытливостью: а честно ли ты заслужила ордена? Но она все равно их носит, не прячет, как другие. Подполковник Строев прав: на войне тоже есть свои обыватели и мещане. Ну и пусть их смотрят и завидуют, провожают ее трусливым шепотком или немой усмешкой. Черт с ними, с фронтовыми обывателями!..

В разведывательном отделении скучал у телефона один Жора Акопян, маленький чернявый старшина, которого Зарицкий перевел из отдельной разведроты в штаб после ранения на Южном Буге. Это был умелец, мастер на все руки: и писарь, и знающий радист, и фотограф, и нештатный адъютант майора. У разведчиков трудно заслужить уважение, но Акопяна все любили и звали его по-свойски — Жорой.

— Получен боевой приказ, товарищ майор. Сегодня выступаем, — доложил он Зарицкому.

— Это я знаю.

— Карта готова.

— Молодец.

Жора расстелил на столе, как свежую скатерть, большую, склеенную вишневой смолкой, топографическую карту-двухсотку.

Каждый раз, когда кончались старые листы и на смену им появлялись новые, от которых остро пахло литографской краской, майор Зарицкий с волнением открывал для себя тот неизвестный, загадочный мир, в который он вступит завтра с группой своих разведчиков, и где он должен чувствовать себя вполне свободно и уверенно, как дома. Сколько таких обжитых мест давно осталось позади, а все новым листам карты нет конца, и трудно себе представить, куда, в какие еще дальние края отнесет его от родной земли этим быстрым, в воронках, стрежневым течением войны.

— Я пойду, товарищ майор, на полевую почту, — сказал Акопян.