Левый фланг

Это бывший поручик королевской армии Бронислав Метич предложил рискнуть. И Строев пошел на риск. Наступление развивалось, стрелковые полки довольно глубоко вклинивались в горы, а тылы дивизии и часть артиллерии отстали.

Проселок вился над самым обрывом: слева — высоченные, орлиные, скалы, справа — бездна, и где-то там, на дне ее, разматывается белая пряжа Тимока на перекатах. Строев видел в зеркальце над ветровым стеклом, как все время отодвигается от борта машины, за которым пропасть, далеко не робкая Чеканова.

— Маленькое испытание нервов, — сказал он.

— Летчика из меня не получилось бы, — сказала она.

И опять надолго замолчали. Строев взял Панну в свой виллис с таким расчетом, что если тяжелые санитарные автобусы не пройдут, то он отправит медиков дальше на вездеходах.

Петляя и снижаясь, проселок вывел на уцелевший мост через Тимок. Правда, немцы, как видно, пытались разрушить и его, но в спешке подорвали только одну береговую опору. На той стороне реки виднелась железная дорога, — оттуда и начиналось хождение по шпалам, то есть хождение по мукам.

Через каждые сто-двести метров вся колонна останавливалась: или промоина или водосбросная труба. Шоферы отовсюду стаскивали камни-голыши, чтобы замостить очередной проран. Потом движение возобновлялось: автомобили, один за другим, делали, казалось, невозможные, цирковые прыжки на этой дороге среди гор. Максимальная скорость — два километра в час, не больше.

Немного не дотянули до первой станции, как образовалась пробка: идущий среди головных машин бензовоз прочно сел на рельс задним мостом. Строев едва не выругал крепким словцом командира автомобильной роты, который посадил за руль совсем зеленого водителя, но вовремя сдержался при Чекановой.

— Смею вас заверить, товарищ подполковник, за полчаса мы его подымем, вот увидите, нам не привыкать, — сыпал скороговоркой автомобилист, довольный тем, что заместитель комдива не ругается.

— Даю вам эта полчаса, но ни минуты лишней, — сказал Строев.

Панна с любопытством приглядывалась к нему: таким сердитым она его ни разу не видела. Да он, оказывается, как порох. И если разгорячится, то никого вокруг не замечает. Вон вышагивает себе, будто один, метровым шагом.

— А куда мы, право, так спешим? — спросила, наконец, она.

— Верно, — он вдвое сбавил шаг. — Вы извините, Панна Михайловна. Я ведь сын путевого обходчика, привык считать шпалы в молодости.

— Знаю, вы говорили.

Она напомнила ему об этом безо всякого значения, а Строеву не в первый раз подумалось, что Панна втайне посмеивается над тем, что он еще на Днестре пересказал ей чуть ли не всю свою биографию. Мужчины — простофили: сами выдадут себя с головой и сами же недовольны своей излишней откровенностью. Ну, конечно, Панна Михайловна догадывается, что он, Строев, неравнодушен к ней. Женщина и на войне строгий судья чувств, а судьи, как известно, умеют скрывать собственные чувства до поры до времени… Строев поморщился от этих назойливых суждений и прибавил шаг.

— Опять вы, Иван Григорьевич, заторопились.

— Виноват, исправлюсь!

Они пошли теперь рядом, хотя идти так было трудно. Каждый раз, когда Строев сбоку посматривал на нее, она с опозданием отвечала на его взгляд коротким вопросительным взглядом. Но Иван Григорьевич молчал: надо, в конце концов, показать свой характер. Чтобы отвлечься, он с деланным вниманием стал рассматривать темные горы, которые все ближе и ближе подступали к железнодорожной насыпи. «Наверное, скоро начнутся туннели за этим Табаковацом», — решил он и не удержался, открыто взглянул на Панну. Она слабо улыбнулась, но тут же опустила голову.

И Строев, может быть, только сейчас удивился не красоте ее, а женскому обаянию: так мило, с таким добрым превосходством она встретила его прямой взгляд и спохватилась, будто испугавшись своей вольности. В женщине обязательно запоминается что-нибудь вот такое, ну, совсем пустяковое. Запоминается на всю жизнь. И стоит лишь подумать о ней, как перед тобой возникнут эти лучистые, с хитрецой, глаза, тонкие морщинки у переносицы, едва тронутые улыбкой губы.

— Давайте присядем, подождем их, — оказал Строев.

Панна села рядом с ним на замшелый камень. Уже стемнело. Станция Табаковац, затерянная в горах Восточной Сербии, была больше похожа на разъезд — за семафором виднелось всего несколько домов, судя по освещенным окнам.

— Здесь остановимся на часок-другой, заправим машины и дальше, — говорил Строев, напряженно вглядываясь туда, где ковыляли по железной дороге автомобили с зажженными фарами. — Это хорошо, что у противника нет тут авиации, досталось бы нам на таком бесшабашном марше.

Еще никогда жители Табаковаца не встречали столь необыкновенный поезд: в голове его шли военные легковые машины, покачивались на шпалах грузовики всех марок — русские, немецкие, американские, надвигались кузова громоздких автобусов — штабных и санитарных, а в хвосте — опять грузовики, но с пушками на прицепе, и замыкали всю эту длинную колонну несколько потухших автокухонь. Все это урчало перегретыми моторами, громко отфыркивалось, дымило, остро щетинилось лучами фар.

На маленьком перроне к Строеву подошел старик в домотканом кафтане и низко поклонился.

— Добре дошли, братушки!..

— Как, вы болгарин? — спросил Иван Григорьевич.

И тот стал объяснять очень подробно, что — да, он сам болгарин, но был женат на сербке и давно живет в Сербии, что он помнит Шипку, видел генерала Скобелева, а вот теперь дожил до новой встречи с русскими. Он все говорил, говорил. Строев поднес к глазам часы. Тогда рассказчик заторопился, начал звать братушек в кучу[8]. Но тут подбежала какая-то девушка, смело взяла за руки Чеканову и его, Строева, и потянула их к себе, все повторяя на ходу:

— Молимо, молимо, молимо!..

Иван Григорьевич растерянно оглянулся на своего знакомого, однако тот покорно шел вслед за ними. Оказалось, что юная сербка с большими умоляющими глазами, в которые неприлично смотреть слишком долго, — так они прекрасны, — это младшая дочь старого солдата, Иованка. «Моя последняя», — сказал он за ужином, сам любуясь дочерью.

Ровно через час Строев дал команду приготовиться к движению.

Хозяин пытался было уговорить его остаться до утра:

— Мы ждали, ждали, а вы уходите…

— Ничего не поделаешь, отец, война. Вот на обратном пути заедем в гости.

И старик с той же детской наивностью поверил, что они действительно могут встретиться на обратном пути русских. Строеву самому не хотелось уходить из этой кучи, от этих гостеприимнейших людей, тем более, уж он-то понимал, как редко на войне совпадают такие разные дорожки — туда и обратно.

Иованка расцеловала на прощанье Чеканову, потом в нерешительности, будто слегка споткнувшись, близко остановилась перед Строевым и, раскинув руки, обняла его поспешно, неумеючи.

Шел одиннадцатый час ночи. Колонна тронулась нехотя, превозмогая дрему: хуже нет этих больших привалов, после которых одолевает сон. Иван Григорьевич старался и вида не показать, что он тоже малость отяжелел от кислого домашнего вина, сытного ужина и, конечно, от похода. Он мерно шагал впереди и так же мерно, негромко вел рассказ о Балканах, о Югославии, о Сербии. Он вспоминал все, что знал еще со школьной скамьи. А Панне казалось, что он прямо-таки специалист по Балканам. Но его знания были весьма отрывочны, и если ему удавалось кое-как связать разрозненные даты, факты, имена, то просто выручал опыт преподавательской работы в академии.

— Вот был бы жив Данило Сердич!.. — вдруг с чувством сказал он и стал закуривать.

— Кто это — Сердич? — выждав, поинтересовалась Панна.

— Не знаете? Данило Сердич тоже серб, как и Олеко Дундич, тоже герой гражданской войны, крупный командир Красной Армии, комкор. Я одно время служил под его началом.

— Он что, погиб?

— Да, погиб, но не на фронте.

«Как, каким образом?» — чуть было не спросила она.

Строев понял эту ее нерешительность и пожалел, что начал разговор о комкоре Сердиче. Бросив малиновый окурок в темень ночи, он с жаром заговорил о встрече в Табаковаце, о старике, который помнит генерала Скобелева, о его дочери-красавице Иованке.

Панна немного поотстала, чтобы легче было идти, и слушала уже рассеянно. Она ничего не видела из-за его плеча, будто по линейке очерченного погоном. И вообще он заслонил собой с недавних пор весь белый свет. Как это ни смешно, ни странно, но она ревновала сейчас его и к этой сербской девушке из Табаковаца. А ведь она. Панна Чеканова, которую все ребята в институте звали гордячкой, ни разу в жизни не поступилась самолюбием. Даже в той печальной истории с Глебом… Правильно ли она решила оставить Глеба, узнав, что он был женат? Конечно, правильно. Глеб назвал свой обман  с в я т ы м — ради их любви. Но  с в я т о й  обман еще хуже грешного обмана… Тогда, семь лет назад, ей горько думалось, что все разом рухнуло: если уж не удалась жизнь смолоду, то какие могут быть надежды в серединные лета, когда перевалит тебе за тридцать. В старину в таких случаях уходили в монастырь, в наше время стали уходить в науку. Она окончила аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию; и на второй день войны, не дожидаясь повестки из военкомата, добровольно отправилась на фронт. Здесь вовсе было неуместно копаться в себе, в своих переживаниях — вокруг гибли люди. Да, ей и тут приходилось наблюдать и настоящую любовь, и случайные связи, однако любовь под огнем трагична, а эти мимолетные связи можно защитить разве только близостью смерти. И вот она сама потянулась к человеку, который прошел огонь и воду, хотя совсем недавно, как старшая, поругивала Веру Ивину за ее легкомысленный роман с майором Зарицким. Недаром говорят, что чужую любовь легко судить, а перед своей не в силах оправдаться. Но, может, это не серьезно, может, все еще пройдет, как только начнутся тяжелые бои на фронте…

— Туннель, — сказал Строев, не оборачиваясь.

Она подняла голову: черный зев туннеля выделялся на фоне горы даже ночью. Пока саперы-разведчики докладывали Строеву о том, что путь безопасен, она внимательно приглядывалась к нему со стороны: устал, но держится молодцом. Его рассеченная осколком левая бровь сильно надломилась от того, что он слушает и думает одновременно, выгоревший за лето чубчик выбился из-под фуражки и придает лицу дерзкое, ребячье выражение.

— Ладно, товарищи, пошли, — он включил свой фонарик и уже с явным нетерпением вступил под гранитный свод туннеля.

В нем было сухо, по-домашнему тепло. Да и шагать было проще, чем по шпалам. В спину ударили, лучи первого автомобиля — в туннеле заходили, задвигались пещерные причудливые тени.

— Итак, мы в пещере царства партизанского! — громко сказал Строев. — Ого, резонанс неплохой, — тише добавил он, ожидая, когда поравняется с ним Чеканова.

— Вы не скажете, какова его длина? — спросила Панна.

— Этого — пятьсот метров, а второго — тысяча сто. Я и подумать не мог, что придется совершать форсированные марши под землей!.. — И он опять заговорил о том, что Третьему Украинскому повезло, что толбухинские солдаты пройдут все тридевять земель и закончат войну в каком-нибудь тридевятом государстве.

Туннель кончился. Моросил дождь, по каньону тянул северный ветер. Холодны все же ночи на Балканах.

За вторым туннелем выбрались на разбитую проселочную дорогу и облегченно вздохнули: после хождения по шпалам этот проселок дороже автострады.

Остаток пути до горного хутора Чаконяр незаметно проехали на машинах. Недалеко от него Строев обратил внимание на столбик с надписью: «До Берлина 1608 километров».

— Что значит идти вкруговую, — сказал он Панне. — Шли, шли, а к Берлину так и не приблизились.

Она промолчала. Она сейчас могла бы странствовать с ним хоть целую вечность. Но вот и Чаконяр. Отсюда их пути расходятся. Война — самая коллективная работа, но, пожалуй, нигде нет такого строгого разделения труда, как на войне.

Медсанбату отвели западную окраину хутора. Сюда уже привезли с передовой тяжелораненых. Надо было приниматься за дело, и Панна тут же заспешила в дом, выбранный для операционной. Иван Григорьевич заглянул на прощание в ее лицо, хотел что-то сказать, но не сказал, а только дружески-коротко махнул рукой. Она поняла этот жест, оценила его, сдержанно улыбнулась и, привычно вскинув голову, ходко направилась к дому — с непогасшей еще улыбкой, навстречу людским мукам.

А он постоял у крыла машины, пока она шла до распахнутых ворот, не глядя под ноги, не боясь оступиться в серой вязкой полутьме начинающегося утра.

К воротам подкатил другой крытый грузовик. Послышались стоны раненых, тихий, приглушенный говор офицеров-медиков. Разве подойти, спросить, как там идут дела на фронте? Иной раз врачи знают куда больше, чем самые оперативные штабисты: сюда, в передовую группу медсанбата, новости долетают вместе с солдатской болью, тут прямая, без обрывов, связь между смертью и жизнью. Строев выругал про себя генерала Бойченко за то, что тот бесцеремонно превратил его в своего помощника по тылу. Вот и скитайся по ночам в ущельях, вместо того, чтобы стоять с биноклем на НП. Хуже нет этой безликой должности — замкомдива по строевой части, придуманной для всяких там середнячков. Но теперь Строев выругал заодно и самого себя: что за мелкое тщеславие, да к тому же в конце войны?

Он устало плюхнулся на сиденье за спиной шофера и поехал в штаб за новостями.

ГЛАВА 4

Стрелковый корпус, которым командовал генерал Шкодунович, не имел ни почетных званий, ни наград. Это был самый обыкновенный линейный корпус. Его дивизиям не приходилось брать штурмом известные города. Ему редко помогали танками, ссылаясь на то, что танки нужны на других участках фронта. Одним словом, военная судьба не жаловала этот корпус своим вниманием, хотя командиром его был настоящий военный интеллигент, храбрый и образованный.

Но с недавнего времени как-то все переменилось. Замелькали имена комкора и его комдивов в приказах Верховного, стали почаще наезжать корреспонденты газет всех рангов — армейской, фронтовой, центральных; ну и, конечно, обнаруживалось немало своих, доморощенных героев. Теперь перед корпусом ставились более важные оперативные задачи, отсюда и  п р и д а н о е, как называл Шкодунович артиллерию РГК[9]. А все началось с того, что во время летней обороны на Днестре части корпуса, оказавшись на  м а л ы х  з е м л я х  тираспольских плацдармов, смогли наконец показать, на что они способны. И новый командующий Третьим Украинским, приняв фронт, сразу же оценил их по достоинству. У него было правило: кто стойко держится в обороне, тот наступает без оглядки. Так 68-й корпус накануне Ясско-Кишиневского сражения оказался на решающем участке. Толбухин, поближе узнав комкора, даже удивился, что Шкодунович командовал только корпусом. Но шла последняя четверть войны, и такие ошибки стало исправлять труднее: в генералах недостатка не было, вопрос о каждой генеральской вакансии решался в Ставке. Однако все, что зависело от самого комфронтом, он сделал: 68-й стрелковый был поставлен вровень с лучшими соединениями.

Вот и сейчас, когда наши войска начали боевые действия в Югославии, этот корпус, уже по традиции, наступал на главном направлении.

— Действуйте как можно энергичнее, — сказал сегодня Толбухин командарму-57. — В центре, у Шкодуновича, наметился успех, развивайте его на Жагубицу — Петровац. И, пожалуйста, не поглядывайте на фланги… Фланги — моя забота.

Отпустив командарма, он подошел к расцвеченной, нарядной карте. Линия фронта замысловато, прихотливо извивалась в горах Западных Балкан. У Толбухина фактически осталась одна армия — пятьдесят седьмая, не считая воздушной и болгарской. Это был редкий случай за всю войну, когда наступательная операция крупного масштаба выполнялась такими небольшими силами. Правда, в тылу у противника были многочисленные партизанские соединения, но они смогут в полной мере вступить в дело несколько позднее — после выхода в Моравскую долину. А прорывать немецкую оборону будут вот эти три корпуса, что встретились на Тимоке с армейской группой «Сербия».

Фланги, фланги… За северный фланг Толбухин был спокоен: там, за Дунаем, успешно продвигается вперед маршал Малиновский (сосед надежный!), и стык со Вторым Украинским обеспечивает Дунайская флотилия, которая тоже не подведет. Но как пойдут дела на юге, где только-только развернулась 2-я болгарская армия? Сильным ударом на Ниш-Лесковац болгары должны отрезать войска генерал-фельдмаршала фон Вейхса от его резервов, которые днем и ночью перебрасываются из Греции, и уж в крайнем случае болгары задержат их до полного освобождения Белграда. Конечно, братушкам не впервой драться плечом к плечу с русскими, однако современную войну они знают только книжно. И чтобы повести их за собой, увлечь, нужен наглядный пример тактического умения.

Толбухин позвонил начальнику штаба.

— Прошу тебя, Сергей Семенович, почаще информировать генерала Станчева о нашем продвижении в центре, — сказал он Бирюзову. — Да и нам важно точно знать, как идут у него дела.

— Понимаю, — сказал наштафронта.

— Вот так, — Толбухин задумчиво опустил трубку, тревожась о том, что и сам успел отвыкнуть от гор, хотя встретил войну на Кавказе. До сих пор помнил он ту досадную историю, когда замнаркома Мехлис своей властью, грубо отстранил его от должности начальника штаба Крымского фронта. Хорошо, что выручил тогда маршал Борис Михайлович Шапошников, послав его в Сталинградский военный округ. Там, на Волге, он вскоре принял 57-ю армию, что идет теперь на Белград, Так что Сталинград стал повторным пунктом и в личной судьбе его, Толбухина: все его мнимые грехи были списаны в архив громкой победой над фон Паулюсом. (Победа с незапамятных времен отличается своим великодушием.)

Но все-таки что-то и сохранилось, какой-то металлический привкус, от давней встречи с Мехлисом, самолично отменявшим верные решения генералов только потому, что они не совпадали с его точкой зрения. А впрочем, тогда, в начале войны, не один Мехлис считал себя военным авторитетом, пока война не убедила в обратном.

Зазвонил телефон.

«Что это я не вовремя занялся экскурсами в прошлое?» — недовольно поморщился Толбухин и поднял трубку. Бирюзов докладывал, что сегодня утром взяты медный рудник и город Бор и что наступление продолжается.

— Вот спасибо, Сергей Семенович! Вот порадовал старика! Передай лично генералу Шкодуновичу мою благодарность.

Толбухин понял по тону Бирюзова, что и начальник штаба, которому полагается быть сдержанным в любом случае, тоже на седьмом небе от этой новости. События развертываются, как говорят, согласно плану. А ведь театр военных действий совершенно незнакомый, противник мало изучен, силенок не ахти сколько. Значит, в конце войны даже инерция недавних побед начинает обретать материальную силу. Бор… Вот он, окруженный со всех сторон горами. От него — прямо на Жагубицу, за которой начинается Моравская долина. Там-то и покажет себя мехкорпус Жданова, тогда уж нас не остановишь вплоть до самого Белграда…

Грузный, дьявольски уставший от бессонной ночи, Толбухин упрямо шагал сейчас по комнате, от двери к широкому простенку, где висела карта. Иногда он останавливался на минуту перед картой и снова шел по зеленой, в цветах, ковровой дорожке. Обещал Бирюзову отдохнуть немного, но лежать не мог: разве сейчас уснешь? Он знал, что когда хорошо настроен, то становился вовсе по-крестьянски добрым. А маршалу надо выглядеть в меру строгим, в меру недовольным ходом дел, — по выражению его лица невольно настраиваются на нужный лад и подчиненные. Такое быстро передается по войскам, опережая самые срочные радиограммы. Но что поделаешь, если ты, как и все простые смертные, не умеешь скрывать радость. Да к тому же ты толстяк, а толстяки, как известно, люди добродушные. Толбухин улыбнулся от этих пустяковых рассуждений и решительно сел за стол, где с утра лежали бумаги не первой важности.

Привычно, наметанным глазом пробегая одну за другой пышные по слогу реляции, он отложил в сторону наградной лист на капитана Дубровина из дивизии Бойченко. Реляция была написана крайне скупо и сразу выделялась среди тех — велеречивых, где высокий слог, по старанию авторов, должен был усилить впечатление от боевого подвига. Толбухин уже слыхал о тяжелой перепалке, из которой полк Мамедова вышел победителем, и столь сухое, скромное описание боя насторожило его. Он взял наградной лист, снова прочел, нахмурился. Странно. Ведь этот капитан Дубровин вполне достоин звания Героя, а представляют его только к ордену. Что-то не так. И чего комдив скупится там, где нужна щедрость? Надо сказать Бирюзову, чтобы разобрался лично. У нас и без того хватает ничем и никак не отмеченных героев. Потом, со временем, многие ошибки будут, конечно, исправлены, но это уже ради памяти о мертвых. А человек должен знать при жизни, что он герой.

— Войдите, — не сразу ответил Толбухин, когда в дверь постучали.

На пороге приостановился всегда подтянутый, по-юношески стройный Бирюзов.

— Проходи, Сергей Семенович… Нет-нет, не помешал!

— Жаль, что вы не отдохнули часок-другой, — сказал начальник штаба, присаживаясь к столу.

— Не спится под старость лет.

— Ну какой же вы старик, Федор Иванович?

— Пятьдесят стукнуло. А тебе сорок. В твои годы я еще учился на оперативном факультете и был задиристым, точно комсомолец. Во всяком случае, готовился заткнуть за пояс всех этих фуллеров, дуэ, сектов и прочих светил западной стратегии.

— Так ведь и заткнули.

— Не льсти начальству. Сам знаешь, с каким трудом затыкали мы их за сталинградский пояс. Тебе дольше жить — ты и напиши, как было дело.

— Что за грустный разговор?

— Сам затеял. Ну, давай оставим. Вот тут у меня лежит реляция на капитана Дубровина из дивизии Бойченко. Не понравилась она мне. Хуже нет, когда старший пытается как-то преуменьшить заслуги младшего. Естественно завидовать самой молодости, а не тому, что она опережает. Молодость все равно обскачет нашего брата — в этом вся премудрость жизни. Надо хорошенько проверить, чем и как отличился капитан.

— Ясно. Теперь я порадую вас еще одной новостью: в районе Бор части Шкодуновича вошли в связь с двадцать третьей дивизией партизан. Только что получил сообщение.

— Наконец-то!.. А знаешь что, Сергей Семенович, ты уже все равно заделался у нас дипломатом, так поезжай-ка сам к югославским товарищам. Потолкуй с ними по душам, разузнай, в чем они нуждаются, договорись более крепко о совместных действиях на ближайшие дни — одним словом, установи надежный контакт. Я тоже поразомнусь с Неделиным, поеду, посмотрю, как сосредотачивается там артиллерия.

— Очень-то не забирайтесь в дебри.

— Бог не выдаст — свинья не съест!

Бирюзов ушел, и Толбухин стал собираться в путь-дорогу. Ему не сиделось на командном пункте. Что это за передовой КП, если сюда еле-еле долетает гул бомбежки. То ли дело на Украине или в Молдавии: выедешь на гребень балки, и вот оно, все поле боя перед тобой. А тут сиди в горах и жди сводок. Пока они пройдут эти штабные  ш л ю з ы — полковые, дивизионные, корпусные, армейские, — сколько словесной воды прибавится в них, а главное — обстановка на фронте уже и не та. Правда, Бирюзов добился похвальной оперативности, ничего не скажешь, но все-таки, действительно, лучше один раз увидеть лично, нежели выслушать уйму донесений.

Толбухин вышел на улицу. Стояла осенняя теплынь, которая в России зовется бабьим летом. Не верилось, что скоро потянутся оттуда, с севера, головные косяки (перелетных птиц и по вечерам солдаты будут чутко ловить тревожную перекличку журавлей. Да, скоро уже четвертая по счету военная зима. Конечно, заключительная. Где она застигнет его, Толбухина, войска? А впрочем, где бы ни застала, но, завершая счет всем походным зимам, она уж, наверное, позлится, пошумит напоследок. Так что надо готовиться к метелям.

Федор Иванович оглядел ярко освещенные склоны ближних гор. Там молодо зеленели под южным благодатным солнцем ровные рядки омытых дождями виноградников. Они были похожи издали на пехотные колонны, ждущие парада. И точно такая тишина, как на плацу. «Это же виноградный фронт!» — сказал недавно кто-то из разведчиков, воевавших на Карельском перешейке. В самом деле, красота какая!.. Но война любой рай превращает в ад…

Дивизия Бойченко наступала круглые сутки. Едва начинало светать в горах, как со стороны Болгарии появлялись целые полки «ИЛов»: они шли на бреющем полете, вдоль луговых распадков, чтобы получше разглядеть, где свои, а где чужие. Потом они разворачивались параллельно фронту и неспешно принимались за дело — бомбили, тщательно обстреливали немцев, подолгу кружа над скоплениями живой силы и техники противника. Может быть, впервые за всю войну пехота наблюдала такую спокойную сосредоточенную работу своих штурмовиков, которые были полными хозяевами в воздухе. Даже матерые, видавшие виды горные орлы не поднимались на крыло в эти дни; они отсиживались на своих утесах, соблюдая полный нейтралитет.

Позавтракав на скорую руку, пехота тут же вставала и шла в атаку. Немцы отбивались на промежуточных рубежах, стараясь выиграть время для отвода войсковых тылов. Но упорно теснимые каждый день, они все чаще бросали на дорогах груженые автомобили, повозки, орудия, кухни и налегке уходили из-под удара, надеясь на какую-нибудь, хоть малую передышку. Но передышки не было. Рано утром немцы снова вынуждены были принимать очередной бой — он начинался с гремящего неба, от которого нечем было прикрыться.

Еще никогда на корпус Шкодуновича не работало столько авиации, как сейчас, во время глубокого прорыва на Белградском направлении. Комкор понимал это и, как только мог — строгостью, лаской, шуткой, — подгонял своих комдивов.