Чистилище. Побег

– Обыкновенные, рожа твоя дикая! – Алекс скорчил страшную морду, оскалился и сделал вид, что пытается схватить Максима. Так он изображал мутов, когда хотел подразнить рабов. – Как вы там жили, а? Немудрено, что до людоедства докатились! Ваши когда деревья валят, то потом разбивают стволы на части. Вот эти части будем подкладывать под плиты и катить, так еще легче. Так что радуйся! Но пока тащите так, хватит отдыхать!

– Но от Цитадели ничего не останется, – робко заметил Валька. – Куда же нам от мутов прятаться?

– Вот когда ничего не останется, тогда и будешь жаловаться! Давайте, налегли-навалились! Меня постоянно ругают из-за вас!

Максим уже давно мысленно попрощался с Цитаделью. Когда зимой они едва доковыляли до Березового сруба, их уже поджидали с рогатинами. Но Максиму удалось все же добиться встречи со старейшиной. Его звали не по должности, а по имени, точнее, по давным-давно данному прозвищу: Клюква. Это, как объяснили Максиму, то ли горькая, то ли кислая ягода, которая растет во влажных местах, поэтому ее давно никто не собирает: мутов боятся. Но в детстве Клюква как-то раз заблудился, нашел ягоды и ел их двое суток, пока его не нашли. Потом мучился животом или еще как-то болел, вот кличка и прилипла. У Клюквы тоже было детство, его не называли просто «мелким», он был намного старше всех обитателей Березового сруба и, конечно, Цитадели. Впрочем, теперь и в Срубе было полным-полно мелких, которых тоже мало кто считал. Ничего не поделаешь: бабам не запретишь рожать. Да и спокойнее так – беременная в мута не обратится, значит, ее можно и одну оставлять.

В том памятном разговоре Максим почти сразу употребил слово «рабы», которое откуда-то помнил со своего счастливого детства, но никогда прежде не использовал – повода не было. Клюква, хоть и нахмурился, заинтересовался. Осознав, что «беженцы» находятся в совершенно бедственном положении и понимают, что просто так их никто не выручит, старейшина приказал гостям подождать и ушел на час с кем-то советоваться. А когда вернулся, в сопровождении воинов, то условия для начала выдвинул самые простые. Все обитатели Цитадели, до единого, должны были выйти без оружия из крепости и позволить березовским там все осмотреть. «Дальше поглядим, как жить станем!» – сказал Клюква.

Они пришли туда втроем, а возвращались с Валькой – Алку березовцы оставили, пожалели. Девушка испугалась и все рвалась домой, но Максим тоже решил, что так лучше: давно ничего не евшая, в лохмотьях, она могла просто не выдержать возвращения в Цитадель. Да что там Алла – без него и Валька не дошел бы, после бессонной длинной ночи на холодной стене. Когда они вернулись, Максим, прежде чем разговаривать с Главным, потребовал мяса. Холод и голод поумерили его брезгливость и нежелание быть дикарем. Прежде всего он хотел быть живым.

– Считай, они согласились… – прохрипел Косой, лежавший на лавке. – Про озерных ты им не рассказывал?

– Нет, как уговорились. – Максим рвал жареное мясо с кости и старался не думать о том, что это, скорее всего, часть прежнего Головы. – Но придется рассказать. Хуже будет, если сами узнают.

– Расскажем, – кивнул Андрей. – Если хотят быть нашими хозяевами, то пусть защищают. Жаль, конечно, что так вышло… Ничего, нам бы до тепла дотянуть, сил набраться, а там – поглядим. Но пока придется делать, что велят.

– У них нет доктора, как вы думаете? – спросил Илья, все держась за бок. – Дышать больно. И жар у меня.

Ему никто не ответил. И без того всем было ясно, что доктора на свете давно перевелись, только самые старшие их помнили. Если же у березовских остались какие-то лекарства из прежнего мира, то они берегут их, как сокровище, и на «беженцев» тратить ни за что не станут. Илья прожил еще неделю, не больше, и все время мучился. Потом замерз возле нетопленой печи, когда все ушли на работы. И еще четверых стоил общине бой на «торге» с озерными: раны воспалились, и их медленно убил телесный жар. Но Косой, как ни странно, выжил и поднялся.

Когда пришли березовские, они, как и было приказано, вышли на мороз. Каждого тщательно обыскали. Максим, понимая, что отберут все, припрятал среди разгромленной оранжереи, под снегом, короткий нож и украденную Валентином карту. Не только ему это пришло в голову, поэтому нельзя сказать, что общинники остались совсем без оружия. Но не все прошло гладко. Часть оружия, вместе с единственным оставшимся топором, Андрей лично отнес в лес. Но, как оказалось, к тому моменту за Цитаделью уже наблюдали лазутчики, и тайник сразу же опустел.

– Вот как теперь будет! – сказал им Клюква, расхаживая вдоль строя и заглядывая каждому, включая даже мелких, в глаза. – Вы будете делать все, что мы прикажем. За это получите муку вечером, раз в три дня – овощи. Пейте отвар из хвои, это полезно. Мясо, как я понимаю, у вас есть… Эх, до чего же вы докатились! Людоедами стали!

– Мы перестанем, ты только дай другой пищи! – сказал мрачный Андрей.

– Где же мне ее взять? – Клюква подошел к нему, сопровождаемый двумя дюжими парнями с рогатинами. – Ты тут Голова, что ли?

– Я – Главный! – гордо вскинул голову Андрей. – Нет у нас больше Головы.

– И сам вижу, что вы безголовые! Надо же: на людей напасть! Когда такое было в наших краях? Да, всякое случается в округе, доходят новости. Но у нас такого одичания никогда не было! – Клюква укоризненно покачал головой. Косой, сидевший на снегу рядом с Главным, схватил его за колено: боялся, что Андрей сорвется. – Нет у меня для вас мяса, не припасли. Откуда нам было знать, что еще ораву нахлебников кормить придется? Так что живите, как жили, этой зимой уже ничего не исправить. Да и вас не исправить… Людоеды!

– Что насчет озерных? – не отставал Андрей. – Оружия нет. Что нам делать, если они придут?

– Я с ними сам поговорю, – уклончиво пообещал Клюква. – Если все-таки придут, скажете им, что теперь вы наша собственность. Значит, пусть к нам приходят.

Вечером им принесли муку, которой, впрочем, на мелких не хватило. Как только Главный отвернулся, случилась драка: пара мужиков, сговорившись, прорвались к мешку и забрали себе половину. Андрей услышал, вернулся и тяжко избил обоих. Это укрепило его власть, от которой, казалось, ничего не осталось. Оружие им не вернули, сказав, что людоедам оно не полагается. Но муку приносили исправно, и общинники терпели унижения. Вот только отрабатывать этот харч приходилось тяжко.

Сначала Максим в числе прочих крепких мужчин был отправлен на территорию березовцев, где им показали место, богатое камнями. Они было решили, что это какие-то особенные камни, но оказалось, что им просто надо вывернуть из земли несколько крупных булыжников, которые потом раскололи друг о друга. Алекс, который стал одним из присматривающих за людоедами, отобрал те осколки, где вышли острые края, и научил, как с помощью веревок и тряпья прикрепить осколки к палкам.

– Вот и топоры вам, – сказал он. – Конечно, не самое хорошее орудие, но если постараться, то дерево свалить можно. А это и есть теперь ваша работа. Будут топоры тупиться – сами кумекайте, как новые сделать. Ну, а чтобы их к палкам крепить, жилы неплохо подходят. Ну, из мутов, например.

Все поняли, что Алекс сейчас говорит не о мутах. При обыске Цитадели березовцы нашли замороженные тела на стене, но не тронули их. Они как бы разрешили общинникам продолжать людоедство, хотя вслух осуждали и ругали их. Максим быстро понял, что если до весны обитатели Цитадели целиком сожрали бы друг друга, то никто не стал бы по ним горевать. Впрочем, это касалось не всех: по непонятным ему самому причинам, новые хозяева забрали к себе нескольких малолеток, совсем несмышленых. Взяли, конечно, самых крепких. Потом по одной взяли и женщин – молодых, не беременных. Машу оставили – ей было уже под тридцать, всю жизнь бесплодная. Еще одну, Анну, подержав у себя, вернули. Похоже, что из-за беременности, которую сразу не заметили.

– Сказали, им людоедские дети не нужны! – плакала Анна. – Хорошо там, в Срубе: тепло, кормят и не обижает никто… Богато живут!

Так и началась их новая жизнь. Сначала занимались только тем, что валили деревья, бесконечно понукаемые надсмотрщиками. Потом березовцы, присмотревшись к Цитадели, решили часть материалов, из которых она была сложена, перетащить к себе, для укрепления Березового сруба. Андрей скрежетал зубами, но спорить с хозяевами не мог, тем более что к нему они относились с некоторым уважением и, кажется, подкармливали отдельно. Перепадало и ближайшим соратникам Главного, которых, впрочем, осталось всего двое. Живучий Косой при всем непостоянстве своего характера помнил, о чем просил Максима, и претензий не предъявлял. Зато второй помощник Андрея, Димка-Крот, не уставал ругать его. У него выходило, что именно Максим виноват в нынешнем бедственном состоянии общины, и то, что после разбора стен у Цитадели нет даже призрачного шанса на возрождение, – тоже его заслуга. Андрей пока помалкивал, но по некоторым приметам Максим замечал, что такая точка зрения ему нравится. Сам-то он не мог забыть, что именно его промах погубил их.

Озерные, к всеобщему удивлению, никак себя не проявляли, и к весне мести с их стороны совсем перестали ждать. Зима была далеко, и большинство общинников просто жили день за днем, ни о чем не спрашивая. Валька так, конечно же, не мог.

– Ну и что будет, когда опять зима придет? – спросил он, когда их наконец-то отпустили на ночь. – Стен, считай, уже не осталось. За лето остаток разберем. А если они захотят еще и подземелье раскопать и по частям к себе утащить?

– Алекс мне на другое намекнул. – Максим сделал паузу, чтобы разгрызть сухую лепешку, полученную за труды. – Не тронут они остаток Цитадели, Березовый сруб и так хорошо укреплен. Расширились за наш счет, фундамент толстый. Стены и дома можно из дерева сделать, которое мы же и поставим. Они плодятся, и знаешь зачем? Алекс сказал, что с озерными и у них были стычки. В общем, березовцев беспокоит, что озерных все больше. Наверное, потому и мы им пригодились. Все же союзники.

– Будет война?! – Валька почесал затылок. – Вот как! Ну, никакого покоя. Ты прав, дичают люди. Эх, опять волосы подрезать пора… Сам худею, а волосы растут. Почему так? Но погоди. А при чем тут наше подземелье-то? Почему его не тронут?

– Потому что осенью и зимой у них много мелких подрастет. Вот они и хотят следующей весной начать второй Сруб строить. Фундамент у нас хороший, муты не подроют, а леса или мы нарубим, если живы еще будем, или они сами постараются. Ну, а потом станут думать, как озерных со свету сжить, если озерные первыми не начнут.

– Вот как! – удивленно повторил хромой. – А я видел, как они с озерными встречались, толковали о чем-то… Странно все.

– О чем толковали? – Максим закончил лепешку и с сожалением слизнул с ладони последнюю крошку. – О нас, наверное. Ведь не просто так озерные нас простили? Наверное, березовцы им чем-то заплатили. Но Алекс молчит об этом.

Вслед за бредущими впереди малолетками они вернулись в Цитадель. Еще на подходе оба учуяли пьянящий запах жарящегося мяса. Они промолчали, стыдливо отводя глаза. Мясо Андрей позволял им есть нечасто и все же время от времени устраивал общинникам этот дикарский праздник: съесть одного из своих, до поры лежавшего в снегу. Ближе к весне мелкие стали замерзать все реже, да и осталось их не так уж много. Кроме того, все лучше становилось с дровами: работая на березовцев, лесорубы таскали ветки домой, это им позволяли.

Перепрыгнув заполнившийся ледяной водой ров, возникший на месте стены, Максим и Валя увидели у входа в оружейный блок столпившихся малолеток и беременных баб. Они о чем-то, негодуя, переговаривались. Расталкивая их, наверх вышел Косой.

– Сказано: Главный решил, что мясо нужно только работникам! Так уж вышло, что задавило сегодня Филипку. А если не задавило бы, то вообще ничего бы не было! Привыкли жрать как не в себя. Вспомните, как раньше было! Лягухам радовались!

– Мы с работы, – сказал ему голодный Валька, потупив глаза.

– Да уж ты, недомерок хромой, работник известный! – скривился Косой, который всегда не любил Вальку. – Привет, Макс. Ну, идите, я не знаю, что Главный скажет.

В «оружейке», где и следа не осталось от какого бы то ни было оружия, за столом сидели Андрей и те из взрослых и старших мелких, кто работал на лесоповале. Они жадно ели, швыряя кости и хрящи под стол. Там ползали и дрались несколько баб, забавляя едоков.

– Чего пришли? – Андрей утер блестящие губы. – Вас не ждали.

– Мы тоже работали! – нахмурился Максим.

– Да? Так вы же всегда морды воротили от такого мяса, или я неверно помню? Скажи мне, Крот, разве не воротили они морды от нас, людоедов?

– Воротили! – с готовностью подтвердил Димка. – Только жрали все равно больше всех.

– Ну вот. Иди теперь в Березовый сруб, пусть тебя там лягухами кормят или жуками солеными. Откуда мне знать, может, они тебя отдельно харчуют – ты ведь нас им продал.

Максим повернулся и вышел. Все к этому шло! В первое время его благодарили – еще бы, спас ведь всех, придумал, как жить! Но теперь он же во всем и виноват оказался.

«Так тебе и надо! Знал ведь, что для этих людей ничего делать не нужно. Они дикари! И никогда уже не станут другими, – в сердцах думал он, поднимаясь на поверхность. – Березовцы, по сути, ничем не лучше. Придет и их время, тоже станут друг друга жрать. А я сам виноват: надо было уйти прошлой весной! И если других людей не осталось, пусть и я пропаду. Все равно, как за жизнь не цепляйся, а кончишь тем, что обратишься в мута».

– Ты куда заспешил-то? – Валька, кутаясь в тряпье, шел следом. – Максим, а ты заметил, что Андрей в твоей обуви ходит и одежде. Ну, которую ты с озерного снял? Лучше, чем в Березовом срубе!

– Он давно уже перестал стесняться. А я трус, если не воткнул ему нож в горло за такое! – Максим резко обернулся и схватил Вальку за плечи. – Валя, я трус или нет? Я ведь терплю это только потому, что не хочу здесь сдохнуть, понимаешь? Мечта у меня есть: уйти навсегда!

– Тише! – Валька расширил глаза. – Не кричи, тебя ведь все слышат. Не нужно говорить, что ты хочешь уйти. Андрей тебя за это особенно не любит. Ну, за то, что ты общины сторонишься и с ним рядом быть не хочешь. Если он поймет, что ты скоро уйдешь, – убьет тебя.

– Еще кто кого убьет… – проворчал Максим, нащупывая короткий нож в деревянных ножнах, подшитых под рубаху. – Хотя, конечно, шансов у меня немного. Андрей если решает убить, то просто убивает, без предупреждения.

Мимо них, шмыгая носом, прошел Вовик в сопровождении стайки мелких. Они несли удочки и пару сачков, какими летом лягух ловили.

– Вы куда это? – тут же спросил Валька.

– Пошли с нами! – Вовик обернулся. Нос и губы у него были разбиты. – Пошли, а? Макс, страшно ведь на затон идти, но очень кушать хочется. Сегодня Крот у нас все забрал, что березовские принесли. Мы жаловались, но им-то что за дело! Я Андрею сказал, чтобы нам мяса дали, а он вместо этого мне по морде дал! Идемте с нами, вместе не так страшно. Маша обещала пожарить потихонечку.

Максим задумался. При одной только мысли о жареной рыбке, хоть бы даже самой маленькой, у него свело желудок. Шансов поймать рыбу, конечно, было немного, но они хотя бы были. День стал длиннее, заняться нечем… Вот только идти к реке, на затон, действительно было страшно. Муты еще не начали свою миграцию на север, но там, где вода, никогда нельзя чувствовать себя в безопасности. Раньше зимой и правда ходили на рыбалку, но тогда шли большой группой, с рогатинами и кистенями. Зимующих подо льдом мутов мало, так что всегда можно было с ними справиться. Теперь же оставалось полагаться только на удачу: все оружие у общинников забрали.

– Хоть бы какой кистень… – задумчиво пробормотал Максим себе под нос.

– Дубинки у нас есть! – Вовик подошел ближе и потянулся к самому уху. – Это секрет. Мы как стали рубить деревья, так из ветвей первым делом дубинок наделали. Страшно же! А если муты? Или озерные? И еще каменные топоры. Те, что жилами связанные, – покрепче и не хуже, чем кистенем, жахнуть можно. Все в лесу спрятано, как раз по дороге будет!

Максим оглянулся на Вальку. Тот, сглотнув слюну, кивнул и поплотнее закутался в тряпье. Мелкие приободрились и заговорили меж собой громче, даже воинственно. Максим шел впереди и делал вид, что не интересуется их болтовней, но сам с интересом прислушивался. После того, как мелкие оказались на свободе, он не переставал им удивляться. Говорили эти дети только о еде и не знали порой вещей, которые казались Максиму элементарными. Как можно не знать, что яблони растут из семечек или что железа взять больше неоткуда, а тряпье, в обрывки которого они кутаются, сделано еще в старом мире? Вот и теперь какой-то рыжий мальчишка обещал остальным, что когда вырастет выше Главного, то убьет его и съест, и каждый день будет есть мясо. Валька, занудливый и дотошный, начал им объяснять, что, во-первых, есть людей это неправильно, и летом надо с этим как-то закончить, вернуться к лягухам и насекомым, а во-вторых, если есть людей каждый день, то община очень быстро совсем закончится.

– Соседей будем жрать! – возразил Вовик. – Начнем с озерных, их много.

– Попробовали уже один раз. Или ты забыл?

– Главный приказал забыть, – важно ответил пацан. – Но я помню. Мы тогда просто голодные были, и вообще, зимой несподручно. Летом – другое дело! И у нас топоров каменных не было, а теперь есть! Будем их отлавливать, убивать и есть. Ну, а потом и березовских тоже. Они нас дразнят людоедами, а что такого? Мы, наоборот, самые умные – первыми догадались! Косой так сказал.

«Не зря нас зовут людоедами, – вздохнул про себя Максим. – Наверняка однажды нас всех просто перебьют. Мы опасны. Надо бежать, бежать, как только лед сойдет! Пока слишком холодно».

На реке подо льдом чернели промоины, туда идти было опасно. Но в затоне хоть снег и съежился под редкими пока лучами солнца, лед пока стоял. Прихватив закопанные в сугробе топоры и дубинки, вся ватага осторожно ступила на замерзшую воду. Мелкие прятались друг за друга – они и мутов-то видели разве что во время последней злополучной осады. Зато страшных россказней слышали предостаточно. В сущности, единственное, чему учили их вечно занятые выживанием старшие, – страх перед вечно голодными тварями.

Ступая как можно плавней, Максим удалился от берега шагов на сорок. Какая тут глубина и стоит ли ловить именно здесь, он понятия не имел. Прежние зимние рыбалки случались именно на реке, а не здесь, в широком заливе.

– Хватит! – сказал боязливо Валька. – Повезет – так и тут поймаем. Давайте скорее, холодает к ночи.

Максим, размахнувшись топором, ударил в глухо отозвавшийся лед. Что-то хрустнуло, и он, испугавшись, сделал пару шагов назад.

– Подожди, я снег расчищу, а то трещину не заметим. – Валька попробовал сделать это дубиной, что была подлиннее, но мало чего достиг. – Макс, мы потонем, если в воду упадем. Мы же не в старом мире, плавать не учились. Лед совсем слабый, и…

– Отойди! – рявкнул на него Максим и начал бить раз за разом, больше не останавливаясь.

После четвертого или пятого удара сквозь пронзившие лед трещины стала с хлюпаньем выплескиваться вода, но он продолжал бить, не обращая внимания на причитания Вали. Наконец Вовик толкнул его в спину. Максим отошел, и мальчишка сачком выловил из неровной проруби куски льда.

– Рыбу-то распугали… – проворчал Валька. – Не подумали. И приманка нужна. У вас есть приманка, дурни мелкие?

– Вот! – рыжий пацан вытащил из-за пазухи маленький череп без нижней челюсти. – Машка обварила и мясо ободрала, но кое-что осталось. Это Нинкин старший, Тимошка.

Максим отшатнулся. Что-то в этом детском черепе было такое, от чего нельзя было отмахнуться несмотря ни на что. Это нечто перевешивало все, что случилось с общиной, все их беды и угрозу голодной смерти, страх, холод и рабство, а еще это было сильнее, чем страстное желание Максима уйти и начать пусть короткую, но какую-то совершенно другую жизнь.

– Брось! – крикнул он. – Брось сейчас же!

– Чего это я бросать-то буду? – Мальчик спрятал череп за спину. – Жрать небось хочешь? А рыба сама на крючок не налезет!

– Тише, тише! – Валька уже был рядом, похлопывал Максима по плечу. – Ты чего так разошелся-то?

Максим попятился. Они уже разложили на снегу удочки, длинные пруты с тонкими «хвостиками», на которых, за оставленные специально веточки, крепились костяные крючки и каменные грузила. Он мог бы рассказать им, что помнит другие удочки: с прозрачной тончайшей леской, со стальными крючками, с веселыми разноцветными поплавками… Все они остались в Старой крепости. После переезда в Цитадель потому и рыбачили редко, что улова почти не было. Конечно, старались поначалу, пытались и летом ловить… Но потом часть рыбаков погибла от мутов, потому что с водой шутки плохи, а часть в мутов обратилась. Рыбалка стала только зимней, а леску плели из волос. Теперь, похоже, и про это забыли. На такие прутики, да без сноровки, вряд ли получится кого-нибудь поймать. Максиму стало смешно, да и сам себе он показался очень смешным: поверил, что и в самом деле может сегодня попробовать жареной рыбки, вкус и запах которой почти забыл. А как разозлился ни с того ни с сего, как задрожала рука, сжимавшая каменный топор!

– Пусть ловят, – тихо сказал Валька. – Не мешай. Вдруг выудят что-нибудь? Половина наша, мы же их охраняем.

– Особенно ты! – рассмеялся Максим. – Ничего они не поймают. Пошли отсюда, пока я этих будущих мутов в проруби не перетопил.

Валентин открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут лед раскололся от мощного удара снизу. Брызги полетели во все стороны, а на рыжего, прилаживавшего на крючок наживку из крохотного кусочка человечины, упала совершенно белая фигура, покрытая торчащей во все стороны обледеневшей шерстью. С визгом мелкие кинулись в стороны. Вовик пятился, выставив вперед дубину.

– Макс! – закричал он. – Макс, бей его!

С Максима спало оцепенение, и в два прыжка он оказался возле мута. Только что пробудившись от спячки, тварь еще не вполне овладела своим застывшим телом и пока только держала отчаянно орущего пацана. С ходу ударить не получилось: ноги в деревянных тапках разъезжались на мокром льду. Мут глухо зарычал и задрал к небу морду, совсем не похожую на человеческое лицо. Мощный, бугристый лоб, чудовищно развитые челюсти, а главное – безумные глаза… Но Максим смотрел на его кулаки. Они были размером с половину головы и покрыты костяными наростами. Именно этот тип мутов мог убивать одним ударом, а несколькими – прошибать стену, сложенную из бетонных плит старого мира. Размахнувшись изо всех сил, Максим ударил, но каменный топор отскочил от головы твари, будто она сама была каменной. Мут зарычал грозней, а узловатые пальцы сжали ногу жертвы. Рыжий захрипел и потерял сознание от боли, на тряпье обильно выступила кровь. Второй удар оставил заметную вмятину, мут опустил морду, почти уронил ее на лед. Максим ударил в третий раз, теперь в затылок, поближе к шее. И топор, пробив череп, застрял у чудовища в голове.

– Еще один! – Вовик запрыгал на месте и вдруг швырнул на лед дубину. – Там, внизу, еще один! Я видел, он огромный!

В следующий момент Вовик уже мчался по льду, нагоняя убежавших вперед мелких. Максим рванул топор, и тут лед прямо под ним содрогнулся от нового удара.

– Бежим! – завопил Валька, хватая друга за руку. – Бежим, бежим!

Выпустив рукоять застрявшего топора, Максим позволил потащить себя прочь. Он еще видел, как взметнулся фонтан воды и разбитого льда, как появились две белые лапищи и утащили в холодную тьму сородича вместе с его живой еще жертвой. Повернувшись, Максим припустил так быстро, как только мог: эта смерть показалась ему особенно отвратительной. Там, внизу, не было места даже лучам солнца. Они остановились, только вбежав в лес.

– Только не так! – немного отдышавшись, выдохнул Максим. – Пусть сдохну, но только не так! Валька, я никогда так не пугался! Представляешь, они спали где-то там, на глубине, и я разбудил их, когда пробивал лед. И сначала один, потом другой проснулись, медленно начали двигаться, сломали лед, который их сковывал… И теперь тот рыжий внизу! Мне кажется, муты не могут есть, пока не оттают совсем! Может быть, он несколько дней будет его просто держать рядом, и труп другой гадины – тоже!

– Ну вот. – Валька, разгоряченный бегом, присел на пень. – А ты собираешься уйти. Нельзя уйти, не пересекая рек. Летом муты будут везде, где вода, и не замерзшие. От них не убежишь.

– И все равно я уйду! – Максим схватил пригоршней снег, стал осторожно есть, чтобы охладить горло, и вдруг заметил какое-то движение среди елей. – Валя, уходим. Быстрее. Не спрашивай ни о чем и пока не беги. Просто… Не смотри туда!

Конечно, любопытный Валя повернул голову, чтобы проследить за взглядом Максима. А потом неуверенно сделал шаг туда, где кто-то скрывался среди деревьев.

– Розовый шарфик, – сказал он. – Она его стирала каждый раз, когда было чем, а на лето прятала где-то.

– Кто? – не понял Максим.

– Алла, кто же еще? Шарфик должен быть ее, я сразу узнал. Эй!!! – заорал он, позабыв о мутах. – Алка, это ты?!

И она вышла из-за ели: маленькая, обхватившая себя руками, худая и очень замерзшая. Воскликнув от радости, Валька побежал к ней, прыгая через сугробы. Совершенно не ожидавший от друга такой реакции, Максим поспешил следом.

Глава одиннадцатая

Изгои

Максим глазам своим не верил. Мало того, что в лесу оказалась Алла, так еще и Валька полез ее обнимать, будто мелкий. Кто еще обнимается? У взрослых людей так не заведено, если, конечно, речь не идет о перепихе. Перепих – дело понятно, там уж как удобно прихватил и ни о чем другом не думаешь. А сейчас-то зачем прижимать Алку к себе? Ему стало даже как-то стыдно за приятеля.

– Но что ты тут делаешь? – то ли с восхищением, то ли с испугом спросил Валька у нашедшейся девушки. – Ты потерялась или… Сбежала?

– Сбежала. – Она сложила губы в свою вечную странную ухмылку и рассматривала носки обуви. И было на что посмотреть: эти тапки имели кожаный верх, как те, что снял Максим с убитого озерного. – Теперь не знаю, куда идти.

– К нам! Домой! – Валька схватил ее за руку и потащил за собой. – Ты же холодная как лед!

– Не говори про лед… Страшно как! Я видела, как муты из воды полезли. – Алла вырвала руку и поправила тапку, которая была ей очень велика и едва не свалилась с ноги. – Валечка, я боюсь в Цитадель идти. Я утром подкралась тихонько, с Машей переговорить смогла. Она говорит, что всех баб, кроме беременных, забрали. А Маша не беременеет, как и я. Она сказала, что лютые все стали и бьют ее часто. И еще рассказала… Не пойду я в Цитадель.

Валька удивленно посмотрел на Максима, но тот лишь пожал плечами. Да, действительно, Маше приходилось несладко, а пару дней назад она кричала почти всю ночь в «оружейке», а утром на ее щеке появился страшный ожог. Правда, он связывал воцарившуюся в Цитадели жестокость не с отсутствием большинства женщин, а с людоедством и голодом. В любом случае, это было не его дело.

– Куда же ты пойдешь? В лесу замерзнуть хуже, а ночью так и случится. – Максим подумал о костре, но, смерив взглядом худенькую фигурку Аллы, покачал головой. Если и продержится всю ночь, утром точно уснет и околеет. – Возвращайся тогда в Березовый сруб. Кстати, ты зачем сбежала-то от них? Говорят, там тепло, кормят и не обижают.

– У березовцев не так уж плохо, – согласилась Алла. – Когда оставили, то много расспрашивали о нашей жизни, но не обижали, это точно. Кормили немножко, работа не очень тяжелая была, как у всех. Но потом они нас, с другими бабами, озерным отдали. Такой у них договор. Только я слышала, как они ругались: озерные больше хотят, а березовские только обещают. Ну, так я слышала, точно не знаю… А вот у озерных плохо. Они ненавидят нас всех после того, что на «торге» случилось. Ольке Рябой глаз выбили, а с Леной, той, что темненькая, не знаю, что сделали, только померла она через два дня. Почти не кормили, пить давали мочу свою и на работы гнали самые плохие. На ночь оставляли на улице… Мертвых есть заставили. Ну, бабы ели, а я не могу… Плохо там. Я сделала вид, что помираю, меня и оставили на день. Я сбежала, вот украла у них тряпье.