Помоги проекту - поделись книгой:
Алекс Громов
Жуков. Мастер побед или кровавый палач?
Жуков: от легенды к реальности
Георгий Жуков – яркий пример превращения выдающегося военачальника в легендарного героя еще при жизни. Он стал народным кумиром. И вряд ли это было заслугой одной лишь пропаганды – ведь во время опалы, дважды постигавшей его, на страницы газет выплескивались многочисленные упреки и обвинения в адрес маршала. Тут и «трофейное дело», и бонапартизм, и неумеренное восхваление себя самого… Однако те самые солдаты, которых он, говоря словами Твардовского, «словом, подписью своей… посылал на смерть», выжив и вернувшись к мирному существованию, упорно продолжали считать именно Жукова спасителем Отечества. Типографские рабочие готовы были трудиться сверхурочно, печатая его не слишком складные и вдобавок урезанные цензурой воспоминания, говоря: «Мы же вместе с Жуковым воевали!» Быть может, именно эта неподдельная всенародная слава не позволила Хрущеву осуществить уже готовое намерение – исключить Жукова из партии и арестовать его.
Жуков не стал генералиссимусом и проиграл многие политические битвы. Он слыл жестоким и грубым полководцем, приказывавшим наступать прямо через минные поля и брать города к советским праздникам, не считаясь с жертвами. Его обвиняли в катастрофическом отступлении Красной армии в первые месяцы войны, попрекали необразованностью и находили множество неточностей в его мемуарах. Но он все равно остался маршалом Победы в умах и сердцах своих современников, их детей и внуков. Применительно к борьбе за власть и влияние в высших сферах послевоенного СССР оказалось, что не всегда историю пишут победители…
Часть 1. Из Российской империи в Советский Союз
Родом из нищего детства
В настоящее время Калужская область территориально уже почти пригород Москвы, тем более что после расширения территории столицы они практически граничат. А сто с лишним лет назад деревенька Стрелковщина (сейчас Стрелковка) Угодско-Заводской волости Малоярославецкого уезда Калужской губернии была далекой глубинкой. И вдобавок глубинкой очень бедной – земли вокруг были скудные, земледелие в этих краях себя не оправдывало. Жителям приходилось отправляться «на отхожий промысел» – мужчины уходили в крупные города, становясь там рабочими на заводах и фабриках или мелкими ремесленниками. Женщины тоже не могли позволить себе остаться дома – они подряжались в извоз, доставляли различные грузы и товары из Малоярославца в Угодский Завод или обратно.
Так бы и осталась Стрелковщина одной из бесчисленных и ничем не примечательных деревенек средней полосы, если бы в конце позапрошлого века, а именно 19 ноября (по новому стилю 1 декабря) 1896 года, здесь не появился на свет мальчик, получивший имя Георгий. Родителями его были «деревни Стрелковщины крестьянин Константин Артемьев Жуков и его законная жена Иустина Артемьева». Так гласила запись в метрической книге Никольской церкви села Угодский Завод.
А Угодский Завод название свое получил потому, что там на берегу реки когда-то действительно находился завод, где со времен царя Алексея Михайловича отливали пушки, которые потом испытывали на стрельбище неподалеку. Стрелковщина же появилась как поселение заводских мастеров. Работал завод, как и два других подобных предприятия по соседству, на местном сырье, и примечателен был разве что тем, что здесь собственноручно ковал железо император Петр Великий.
Как гласили публикации в старинном альманахе, «Петр Первый… чувствуя в здравии своем слабость, отправился из Москвы на железные заводы Миллера… на реке Истье, на которой открылись минеральные воды… Император пробыл на сем заводе четыре недели, употреблял сию целительную воду и, кроме ежедневных государственных дел, как видно из писем, писанных с сего завода, определил себе время при варке и ковке железа трудиться, чтобы научиться ковать полосы. В последний день своего там пребывания своеручно 18 пудов железа сковал и каждую полосу клеймом своим означил». Причем суровый государь и свите своей не позволил от дела отлынивать, заставив вельмож «носить уголья, дуть в меха и прочие использовать работы».
Но ко времени рождения Георгия Жукова заводы уже лет сто как были закрыты ввиду нерентабельности – развивать промышленность на Урале оказалось намного выгоднее. Поэтому и перебивались потомки заводчан отхожим промыслом и доставкой бакалеи. Семья Жуковых жила бедно. Отец появлялся дома редко – он, подобно другим, работал в Москве, в сапожной мастерской Вейса, при которой был знаменитый на всю столицу магазин модельной обуви.
А мать будущего полководца занималась извозом, и даже рождение самого младшего сына, как вспоминал Георгий Константинович, не могло заставить ее остаться дома. Новорожденного младенца пришлось поручить заботам старшей дочери и снова отправляться в путь. «Весной, летом и ранней осенью она трудилась на полевых работах, а поздней осенью отправлялась в уездный город Малоярославец за бакалейными товарами и возила их торговцам в Угодский Завод». Так было почти у всех жителей деревни – дома оставались только дети и немощные старики. Но прибыли особой извоз тоже не давал: «За поездку она зарабатывала рубль – рубль двадцать копеек, – писал Жуков в своих воспоминаниях. – Ну какой это был заработок? Если вычесть расходы на корм лошадям, ночлег в городе, питание, ремонт обуви и т. п., то оставалось очень мало. Я думаю, нищие за это время собирали больше… Мы, дети бедняков, видели, как трудно приходится нашим матерям, и горько переживали их слезы. И какая бывала радость, когда из Малоярославца привозили нам по баранке или прянику! Если же удавалось скопить немного денег к Рождеству или Пасхе на пироги с начинкой, тогда нашим восторгам не было границ».
Когда наступило время Георгию идти в школу, он получил от матери не ранец, как мечталось, а простую холщовую сумку. Мальчик расстроился и заявил, что в таком виде на учебу не пойдет – это же нищенская сума, стыдно!.. Мать ответила: «Когда мы с отцом заработаем деньги, обязательно купим тебе ранец, а пока ходи с сумкой».
Вообще дети в деревне с самых ранних лет как могли помогали родителям. Семи лет от роду Георгий вместе со сверстниками отправился наравне со взрослыми работать на заготовке сена: «Работал я с большим старанием, и мне было приятно слышать похвалу старших. Но, кажется, перестарался: на ладонях быстро появились мозоли. Мне было стыдно в этом признаться, и я терпел до последней возможности. Наконец мозоли прорвались, и я уже не мог больше грести». Но мозоли зажили и вскоре Георгий снова работал наравне с остальными. А когда кончился сенокос, Устинья Артемьевна сказала: «Пора, сынок, учиться жать. Я тебе купила в городе новенький серп. Завтра утром пойдем жать рожь». Во время своей первой жатвы Георгий сильно порезал мизинец, шрам остался на всю жизнь.
А если год был плохой и даже холодоустойчивая, неприхотливая рожь давала плохой урожай, то призрак голода подступал вплотную. Все скудные сбережения уходили на покупку хлеба. Об одном таком годе Жуков вспоминал: «С наступлением весны дела немного наладились, так как на редкость хорошо ловилась рыба в реках Огублянке и Протве. Огублянка – небольшая речка, мелководная и сильно заросшая тиной. Выше деревни Костинки, ближе к селу Болотскому, где речка брала свое начало из мелких ручейков, места были очень глубокие, там и водилась крупная рыба. В Огублянке, особенно в районе нашей деревни и соседней деревни Огуби, было много плотвы, окуня и линя, которого мы ловили главным образом корзинами. Случались очень удачные дни, и я делился рыбой с соседями за их щи и кашу».
Однажды семью Жуковых постигло несчастье – от ветхости провалилась крыша их избушки. К счастью, никого не придавило. Пришлось перетаскивать пожитки в сарай, где Жуков-старший сумел смастерить маленькую печурку, чтобы варить обед. Но зимовать в сарае было невозможно, посему взрослые стали держать совет, решая, как поступить. В конце концов пришлось продать корову и купить небольшой сруб. Георгий с сестрой Машей помогли родителям выбрать из старых досок какие получше – из них отец сколотил крыльцо и маленькие сени. Так что к холодам новый дом, хоть и тесный, крытый соломой, был построен.
Потомок древних римлян?
Хватало ли среди постоянной борьбы за выживание места для обязательных в нашем представлении атрибутов традиционной жизни – сказок, песен, рассказов стариков о героических деяниях предков? Слышал ли юный Георгий повествования о великих битвах и подвигах? Наверняка слышал! Ведь когда-то в этих краях пролегал один из рубежей обороны Московской Руси от ордынских набегов. А во время наполеоновского нашествия сражение под Малоярославцем оказалось одним из решающих: именно там был осуществлен стратегический замысел Кутузова – вынудить Бонапарта к отступлению по уже разоренной его войсками Смоленской дороге.
Битва продолжалась семнадцать часов, город неоднократно переходил из рук в руки и был почти полностью разрушен. Легендарную известность обрел тогда местный житель – повытчик нижнего земского суда Савва Беляев. Увидев, как французы пытаются навести понтоны взамен взорванного городского моста, он (призванный по случаю войны на должность смотрителя воинских кордонов) кликнул на помощь нескольких товарищей и разрушил мельничную запруду. Хлынувшая вода снесла и понтоны, и вражеских саперов.
Впрочем, современный историк Г. А. Ачековский из того самого Угодского Завода (ныне город Жуков) выдвинул версию, что некоторые жители этих мест могут быть прямыми потомками древних римлян. Как пишет он в своей «Краткой истории Жуковского района Калужской области. I–XVII века», наиболее древнее свидетельство о здешнем крае обнаружил еще Ломоносов. А версия его состоит в том, что после разгрома воинства Спартака знаменитый военачальник Марк Лициний Красс отправился воевать с парфянами, но потерпел поражение. Часть его разгромленной армии перешла на сторону победителей, а потом вместе с парфянским войском отправилась завоевывать то ли Китай, то ли гиперборейские земли. Но как бы то ни было, уцелевшие легионеры оказались на берегах Протвы и Угодки, где и осели на постоянное жительство.
Но это всего лишь гипотеза, хотя и красивая. Владимир Дайнес отмечает в своем биографическом труде: «То обстоятельство, что отец Жукова Константин был подкидышем, впоследствии стало поводом для всевозможных домыслов». Это обстоятельство бросается в глаза многим. Так, младшая дочь Георгия Константиновича – Мария высказывалась на эту тему: «Раньше были легенды о его арийском происхождении. Теперь появилась новая, «свежая» версия. Оказывается, Жуков был греком. Когда тщетными оказываются попытки обвинить Жукова в бездарности и представить его «врагом народа», предпринимаются попытки доказать хотя бы то, что он не был русским».
В реальности предполагаемым потомкам римских легионеров приходилось использовать все возможности, чтобы добыть пропитание, а если повезет – выбиться в люди. Впрочем, эта проблема и в античные времена была актуальна…
Георгий часто ходил на охоту вместе с братом своей крестной матери Прохором: летом на уток, зимой на зайцев – и той, и другой дичи в окрестностях деревни было много. Брат крестной носил прозвище Прошка-хромой, но поврежденная нога не мешала ему быть искусным охотником. Задачей юного Георгия было загонять дичь и доставать добычу из воды.
В воспоминаниях Жуков признавался, что страстная любовь к охоте осталась у него с детства на всю жизнь. Утиная охота в России обычно популярностью не пользовалась – знатные ценители псовой травли и, как говорят теперь, трофейной охоты не считали утку достойной дичью. А крестьянам, кому любая добыча была подспорьем в смысле пропитания, обычно было некогда, ведь главное время утиной охоты совпадало со временем интенсивных земледельческих работ. Поэтому уток всегда было много. Недаром и сейчас охота на утку остается одним из наиболее доступных видов охоты по перу. Но в таких местностях, где тихие речки и озера чередуются с обработанными полями, крестьянские охотники могли не только успешно стрелять уток ради пополнения скромного стола, но и защищать тем самым урожай – во второй половине лета утки летают кормиться на посевы, где зреет зерно. Так что Георгий с дядюшкой Прохором ревностно оберегали небогатые поля ржи и овса от прилетавших на жировку прожорливых стай.
В 1906 году Жуков-старший, обычно находившийся в Москве на заработках, вернулся в деревню и сообщил семейству, что в Первопрестольную вернуться не может – попал в поле зрения полиции как неблагонадежный «революционный элемент». Георгий, хоть и понимал, что потеря отцовского заработка еще больше усложнит жизнь, все равно радовался. «Я очень любил отца, и он меня баловал, – вспоминал Жуков. – Но бывали случаи, когда отец строго наказывал меня за какую-нибудь провинность и даже бил шпандырем (сапожный ремень), требуя, чтобы я просил прощения. Но я был упрям – и сколько бы он ни бил меня – терпел, но прощения не просил. Один раз он задал мне такую порку, что я убежал из дому и трое суток жил в конопле у соседа. Кроме сестры, никто не знал, где я. Мы с ней договорились, чтобы она меня не выдавала и носила мне еду. Меня всюду искали, но я хорошо замаскировался».
Такая вот вполне римская гордость, оставшаяся чертой Жуковского характера на всю жизнь. Вкупе с прямодушием она, наверное, и мешала маршалу Победы успешно вписаться в мирную жизнь, особенно в высших сферах, где умение лавировать и прогибаться было намного важнее полководческого дарования.
Он был бы суровым хозяином…
В юном возрасте упрямый нрав будущего полководца проявлялся на каждом шагу. Да и характер лидера уже вырисовывался. Соседи впоследствии вспоминали его как «отчаянно смелого мальчишку, атамана и главаря во всех играх, всегда «по-честному» решавшего ребячьи споры». Когда Георгий окончил школу-трехлетку – с похвальным листом! – ему предстояло отправиться на обучение ремеслу. Сам он мечтал о типографском деле, но никаких знакомых, способных помочь по этой части, у семьи не нашлось. Поэтому решено было отдать Георгия в учение к брату матери Михаилу Пилихину, который благодаря своему мастерству и бережливости сумел выбиться и теперь держал в Москве небольшую, но процветающую скорняжную мастерскую и магазин – на самом Кузнецком мосту.
По дороге к дому Пилихиных в соседней деревне Черная Грязь отец сказал Георгию:
– Смотри, вон сидит на крыльце твой будущий хозяин. Когда подойдешь, поклонись и скажи: «Здравствуйте, Михаил Артемьевич».
– Нет, я скажу: «Здравствуйте, дядя Миша!» – отозвался сын.
– Ты забудь, что он тебе доводится дядей. Он твой будущий хозяин, а богатые хозяева не любят бедных родственников. Это ты заруби себе на носу.
Георгий насупился, но все же приветствовал Пилихина, как велел отец. Дядя внимательно взглянул на мальчика и произнес:
– Ну, здравствуй, молодец! Что, скорняком хочешь быть?… Ну что ж, дело скорняжное хорошее, но трудное.
– Он трудностей не должен бояться, к труду привычен с малых лет, – сказал Жуков-старший.
– Ну что ж, пожалуй, я возьму к себе в ученье твоего сына. Парень он крепкий и, кажется, неглупый.
Пилихина-старшего Жуков впоследствии вспоминал недобрым словом, очень уж крут характером тот был. Тем более что в советские времена хвалить владельца, говоря по-современному, успешного бизнеса было совсем не с руки. Однако в своих мемуарах Жуков не преминул отметить, что хозяин одобрял его тягу к образованию, за чтение книг хвалил. А вот азартные игры запрещал категорически. Но даже при образцовом поведении хозяин ударить или пнуть ученика мог всегда, это было обычным делом.
«За малейшую оплошность хозяин бил нас немилосердно, – писал Жуков в воспоминаниях. – А рука у него была тяжелая. Били нас мастера, били мастерицы, не отставала от них и хозяйка. Когда хозяин был не в духе – лучше не попадайся ему на глаза. Он мог и без всякого повода отлупить так, что целый день в ушах звенело. Иногда хозяин заставлял двух провинившихся мальчиков бить друг друга жимолостью (кустарник, прутьями которого выбивали меха), приговаривая при этом: «Лупи крепче, крепче!» Приходилось безропотно терпеть. Мы знали, что везде хозяева бьют учеников – таков был закон, таков порядок. Хозяин считал, что ученики отданы в полное его распоряжение, и никто никогда с него не спросит за побои, за нечеловеческое отношение к малолетним. Да никто и не интересовался, как мы работаем, как питаемся, в каких условиях живем. Самым высшим для нас судьей был хозяин…»
Сам Георгий, похоже, невольно ориентировался на поведение хозяина как на образец для подражания. По рассказам сверстников, Жуков был весьма суров к тем, кто начал обучение позже него. Даже младшему Пилихину от него порой доставалось: «Во время упаковки товара Георгий, бывало, покрикивал на меня, и даже иногда я получал от него подзатыльник». Правда, обиженный в долгу не оставался – норовил дать сдачи, пусть потом и приходилось спасаться бегством, чтобы не получить еще. Роль миротворца брал на себя старший сын Пилихина – Александр, ровесник Георгия. В общем же, по воспоминаниям участников событий, юнцы были дружны между собой.
А вот приказчик Василий Данилов при каждом удобном случае измывался над учениками. Как-то раз четырнадцатилетний Георгий не выдержал и дал сдачи: огрел обидчика дубовой палкой по голове, да так, что тот свалился без памяти. К счастью для Жукова, приказчик остался жив.
Но при всех проблемах городская жизнь выгодно отличалась от деревенской обилием впечатлений. Ходить, скажем, в театр подмастерьям не полагалось. Зато по воскресеньям и праздникам все сообща отправлялись на службу в Успенский собор Кремля или в храм Христа Спасителя. Частенько мальчики пользовались этим как возможностью незаметно сбежать и обеспечить себе час-другой прогулки. Хотя Жуков потом вспоминал, как нравилось им слушать изумительный синодальный хор в Успенском соборе, и особенно тамошнего протодьякона Розова, от чьих возглашений дрожали стекла и колебалось пламя свечей.
На четвертом году ученичества Пилихин-старший впервые взял Георгия с собой на прославленную ярмарку в Нижнем Новгороде, где им была арендована лавка для оптовой торговли мехами. В обязанности Георгия входили главным образом упаковка проданного товара и отправка его по назначению через городскую пристань на Волге, пристань на Оке или через железнодорожную товарную контору. Жуков, выросший на берегу маленькой тихой Протвы, был тогда потрясен величием Волги. Да и изобилие знаменитой ярмарки, куда съезжались купцы со всей России и торговцы из других стран, произвело на него сильное впечатление.
И вот на шестнадцатом году жизни Георгий завершил обучение и стал молодым мастером. Хозяин его ценил и за старание, и за честность, доверял денежные суммы, которые надо было внести в банк или, наоборот, получить по чеку. Поручал упаковку грузов и отправку их по товарным конторам.
«Мне нравилась такая работа больше, чем в мастерской, где, кроме ругани между мастерами, не было слышно других разговоров, – признавался в мемуарах Жуков. – В магазине – дело другое. Здесь приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях».
Поначалу Георгий согласился с предложением Пилихина остаться жить при мастерской, но потом предпочел снимать жилье, чтобы иметь больше самостоятельности и освободиться от хозяйских поручений, которые для него постоянно находились после завершения рабочего дня.
Скорняжное ремесло он освоил в совершенстве, и много лет спустя дочери маршала вспоминали, что они никогда не покупали себе шубки, не спросив мнения отца, поскольку он разбирался в меховых изделиях лучше, чем кто-либо другой из их окружения.
«Гроза девок»
Во время отпуска в деревне Георгий помогал родным и односельчанам на сенокосе. По вечерам парни и девушки собирались возле амбара – пели песни, плясали почти до рассвета. Георгий слыл среди односельчан парнем лихим и веселым, поистине «грозой девок». А тем из ровесников, кто отваживался приревновать свою зазнобу к почти уже настоящему городскому мастеру, могло не поздоровиться. Или, как минимум, он оказывался всеобщим посмешищем.
Однажды местный почтальон Филя сцепился с Георгием из-за некой Мани Мельниковой. Жуков не отходил от нее на вечерних посиделках, танцевал с ней. Позднее Георгий Константинович вспоминал: «Я когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были девушки!» А когда Филя выхватил свой служебный револьвер и закричал: «Еще раз станцуешь с Маней, убью!» – храбрый Георгий вырвал у противника оружие, швырнул в кусты и как ни в чем не бывало опять пустился в пляс. Филя под общий хохот был вынужден ретироваться.
А потом Георгий влюбился, но девушка по имени Нюра Синельщикова взаимностью ему не ответила, а вскоре вышла замуж за другого. Узнав об этом, Жуков бросился к ее дому, крича: «Нюрка, что ты сделала?!» Он готов был затеять драку с ее новоиспеченным мужем, но мать и сестра еле-еле успели увести Георгия прочь и успокоить.
Сердечное огорчение вскоре забылось, и молодой Жуков снова стал душой компании на деревенских гулянках.
Его дальнейшая жизнь могла бы пойти по относительно ясному пути – и быть бы Георгию Константиновичу сначала помощником хозяина, а потом, вполне возможно, и партнером. Красовалась бы на Кузнецком мосту вывеска мехового магазина фирмы «Братья Пилихины и Жуков»… Или собственное дело мог открыть – при его-то организаторском таланте это обязательно получилось бы. Был бы Жуков почтенным предпринимателем и главой большой семьи…
Но тут вмешались совсем другие силы. Началась Первая мировая война.
Первая мировая: непокорный в учебке, храбрец на фронте
Поначалу казалось, что она закончится быстро. Патриотически настроенные молодые люди даже огорчались, что всех врагов разобьют без них. Александр Пилихин предложил Георгию, не дожидаясь призыва, сбежать на фронт. Идея понравилась, но все же Жуков решил посоветоваться с одним из почтенных мастеров, Федором Ивановичем, которого особенно уважал. В воспоминаниях маршал описывал старого мастера как убежденного большевика, который привел ему классово правильные аргументы против такой затеи. Мол, у Саши отец богатый, ему есть за что воевать. А твоего отца выгнали из Москвы, теперь и он, и мать впроголодь живут… «Вернешься калекой – никому не будешь нужен».
Но и сам старший Пилихин отнесся к идее идти воевать более чем скептически. «Если хочешь, я устрою так, что тебя оставят на год по болезни и, может быть, оставят по чистой», – предложил он помощнику. Жуков возразил, что он вполне здоров и способен идти воевать за Отечество. Пилихин тяжко вздохнул: «Ты что, хочешь быть таким же дураком, как Саша?…» Тот все же осуществил авантюрную затею, но через несколько месяцев был привезен в Москву с тяжелым ранением. Потом, несмотря на последствия тяжелой раны, в феврале 1918 года старший из братьев Пилихиных вступит в Красную армию и погибнет в боях под Царицыным…
Георгия призвали в армию летом 1915 года. 7 августа он впервые надел военную форму – это произошло в Малоярославце. «Вечером нас погрузили в товарные вагоны и повезли к месту назначения – в город Калугу. Впервые за все время я так сильно почувствовал тоску и одиночество. Кончилась моя юность…» – такие чувства одолевали тогда Георгия, которому не исполнилось еще и девятнадцати лет.
Тем не менее он искренне радовался, что попал в кавалерию. Насмотревшись еще до того на наскоро обученных прапорщиков и унтер-офицеров, не нюхавших пороха, которых никто не уважал, Жуков специально не сообщил на призывном пункте правильные сведения о своем образовании, указал лишь то, что окончил два класса церковноприходской школы, хотя, по его собственным словам, имел право оказаться в школе прапорщиков как призывник, окончивший четырехклассное училище.
В Калуге новобранцев построили в колонну и повели куда-то за город. Один из них поинтересовался у ефрейтора, куда они направляются, и получил в ответ рекомендацию никогда не задавать таких вопросов начальству. Наутро оказалось, что будущие кавалеристы для начала будут учиться пехотному строю. Старались как могли, однако начальство осталось недовольным и гоняло новобранцев так, что они чуть было не остались без ужина. «Втягиваться в службу было нелегко. Но жизнь нас и до этого не баловала, и недели через две большинство привыкло к армейским порядкам».
Ефрейтора Шахворостова, командира отделения, Жуков описывал как необъяснимо злого человека, который не просто пролаивал слова команд, но и непрерывно размахивал кулаками. «Добра от такого не жди…» – шептались новобранцы. «Самоволия я не потерплю!» – прогремел подошедший к ним взводный командир. Начальство следующей ступени, ротный командир штабс-капитан Володин, снизошел до новобранцев только через две недели и никакого интереса к подготовке не проявил, чем несказанно удивил добросовестного Жукова.
Диссонанс между излишне романтическим представлением об офицерах старой армии и такими вот саркастическими наблюдениями, усиленными идеологической подоплекой, был хорошо известен. О причинах писали многие.
Так, сам Деникин в воспоминаниях замечал: «Нет нужды прибавлять, что технические, профессиональные знания командного состава, в силу неправильной системы высших назначений и сильнейшего расслоения офицерского корпуса мобилизациями, не находились на должной высоте». А военный историк и публицист А. А. Керсновский в книге «История русской армии» писал, что поначалу все было не так скверно. Более того, по его словам, для солдат 1914 года офицеры были старшими членами великой военной семьи воспитавшего их полка, и отношения были проникнуты такой простотой и сердечностью, каких не было ни в какой иностранной армии, да и ни в каких иных слоях русского народа. Но при всем этом с первых дней войны начались проблемы: «Корпуса наступали безостановочно по сыпучим пескам, без обозов, не получая хлеба по несколько дней. Генерал Самсонов пытался двинуться в северо-западном направлении, вдоль железной дороги – единственной питательной артерии, и это вызвало большое раздражение у генерала Жилинского, канцелярского деятеля, совершенно не знакомого с войсками, не понимавшего, что войскам нужно есть».
В первую очередь гибли кадровые офицеры, в итоге, по наблюдениям Керсновского, офицерская среда была пестра по составу, разнообразна по происхождению и неодинакова по качеству. Не было времени создать новую полковую общность. Народ видел в офицерах только «господ» – в результате в казармах и окопах нарастали революционные настроения, которые вскоре захлестнули всю страну.
«Таким образом, Жуков не только верно оценивал состояние дел в русской армии и ее офицерском корпусе, но и раскрыл свои основополагающие взгляды на военное дело, которые пронес через всю жизнь, – замечает Владимир Дайнес. – Во главу угла ставились им близость офицера к солдату и полное взаимопонимание между ними, безусловный авторитет офицерского корпуса, доверие младшим командирам со стороны старших офицеров…»
Осенью Жуков был распределен в драгунский эскадрон. Жалел, что не в гусарский – форма тамошняя больше нравилась, да и слухи ходили, что гусарские унтеры добрее. Но выбирать не приходилось. Впрочем, взводный командир, старший унтер-офицер по фамилии Дураков, оказался далеко не глупым человеком – строгим, но сдержанным и справедливым начальником. А вот младший унтер-офицер Бородавко вполне соответствовал карикатурному образу унтера из царской армии – крикливый любитель рукоприкладства. Москвичей-«грамотеев» он терпеть не мог. По ночам проверял дневальных и нещадно бил провинившихся. А когда Дураков уехал в отпуск, то Бородавко окончательно распоясался. В конце концов разошелся по полной. Доведенные до крайности новобранцы во главе с Жуковым подкараулили Бородавко в конюшне, накинули ему на голову попону и жестоко поколотили. Замаячил призрак трибунала, но тут очень кстати вернулся взводный, который дело замял и избавил эскадрон от злобного унтера.
Вскоре взводный командир отговорил Георгия идти на передовую. Весной 1916 года Жуков оказался в числе лучших солдат, которых отобрали для обучения на унтер-офицеров. Поначалу он усомнился, что стоит снова идти в учебную команду вместо фронта, но взводный командир настоял на этом, сказав:
– На фронте ты еще, друг, будешь, а сейчас изучи-ка лучше глубже военное дело, оно тебе пригодится.
На новом месте Жуков столкнулся с очередным неадекватным начальником: «Я не помню его фамилии, помню только, что солдаты прозвали его Четыре с половиной. Такое прозвище ему дали потому, что у него на правой руке указательный палец был наполовину короче. Однако это не мешало ему кулаком сбивать с ног солдата. Меня он не любил больше, чем других, но бить почему-то избегал. Зато донимал за малейшую оплошность, а то и, просто придравшись, подвергал всяким наказаниям. Никто так часто не стоял «под шашкой при полной боевой», не перетаскал столько мешков с песком из конюшен до лагерных палаток и не нес дежурств по праздникам, как я».
Потом, неожиданно вроде как сменив гнев на милость, Четыре с половиной сказал Жукову:
– Вот что, я вижу, ты парень с характером, грамотный и тебе легко дается военное дело. Но ты москвич, рабочий, зачем тебе каждый день потеть на занятиях? Ты будешь моим внештатным переписчиком, будешь вести листы нарядов, отчетность по занятиям и выполнять другие поручения.
Жуков отказался:
– Я пошел в учебную команду не затем, чтобы быть порученцем по всяким делам, а для того, чтобы досконально изучить военное дело и стать унтер-офицером.
Тогда тот снова рассвирепел и пообещал Жукову, что тот никогда унтер-офицером не станет. И почти осуществил угрозу. Незадолго до окончания учебы Жукову было объявлено, что он из-за множества нарушений дисциплины, а также неуважения к начальству отчислен из учебной команды. Но за него вступился вольноопределяющийся Скорино, который сообщил о ситуации начальнику учебной команды. Тот вызвал Жукова, расспросил его обо всем и отменил злосчастный приказ, после чего Жуков получил звание вице-унтер-офицера.
Вскоре после этого часть новоиспеченных унтеров отправили на фронт, и в числе первых – Жукова. Списки составлял Четыре с половиной, который, по убеждению будущего маршала, решил хоть так отыграться. Эшелон доставил Георгия вместе с другими в район Каменец-Подольска, где вскоре началась бомбежка. Этот момент Жуков считал своим боевым крещением.
Георгий и на передовой оставался неугомонным, несколько раз попадал в опасные переделки, но в эскадроне считался одним из лучших кавалеристов, чьи дерзкие вылазки часто приносили успех. Среди подвигов Жукова в ходе Первой мировой войны – захват в плен немецкого офицера, за что он был награжден Георгиевским крестом.
Но в октябре 1916 года Жукову не повезло: будучи в разведке на подступах к Сайе-Реген в головном дозоре, он вместе с товарищами наткнулся на мину. Двое были тяжело ранены, а Жуков – выброшен взрывом из седла и сильно контужен. Пришел в себя он только в госпитале сутки спустя. Последствия контузии долго напоминали о себе, прежде всего ухудшением слуха. После госпиталя Жуков был направлен в маршевый эскадрон в село Лагери, где встретил своих друзей по новобранческому эскадрону. «Попал я из эскадрона в учебную команду молодым солдатом, а вернулся с унтер-офицерскими лычками, фронтовым опытом и двумя Георгиевскими крестами на груди…» – вспоминал он.
Но реализовывать этот опыт Жукову пришлось уже при другой власти, в изменившейся до неузнаваемости стране. «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться», – и одной из первых задач молодой Советской республики стало создание собственной армии.
В развитие декрета Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета от 8 июля 1919 года (Собр. Узак., 1919, № 35, ст. 349) для достижения назначенным этим декретом чрезвычайным уполномоченным Совета Рабоче-Крестьянской Обороны по снабжению Красной Армии и флота поставленных ему целей Совет Народных Комиссаров постановил:
1. Предоставить чрезвычайному уполномоченному в изъятие из существующих законов и правил следующие права по распоряжению кредитами:
а) назначать по временным расходным кассовым расписаниям сумму по каждому подразделению сметы до полной суммы проектируемого сметного назначения, установленной в предварительных совещаниях, указанных в статье 22 Правил о составлении смет (Собр. Узак., 1919, № 29, ст. 318);
б) передвигать кредиты из параграфа в параграф и смет в сметы главных довольствующих управлений, подведомственных Центральному Управлению Снабжения, при наличии соответствующих сбережений и при согласии на это со стороны представителей Народных Комиссариатов Финансов и Государственного Контроля в междуведомственном совещании, предусмотренном ст. 3 сего декрета.
2. Предоставить в распоряжение чрезвычайного уполномоченного Совета Обороны по снабжению Красной Армии и Красного флота на покрытие чрезвычайных расходов по хозяйственный делам, вызываемых военными действиями, особый оборотный фонд в 1 000 000 000 (один миллиард) рублей, расходуемый по правилам, выработанным чрезвычайным уполномоченным по соглашению с Народными Комиссариатами Финансов и Государственного Контроля.
3. Для рассмотрения представлений главных довольствующих управлений военного ведомства об отпуске сверхсметных кредитов (дополнительных и экстраординарных), о передвижении кредитов, указанных в п. 1, лит. б, сего декрета, а также для рассмотрения представлений об отпуске средств из особого фонда учредить при центральном управлении снабжения междуведомственное совещание под председательством лица по назначению чрезвычайного уполномоченного совета рабочей и крестьянской обороны по снабжению Красной Армии и Красного флота из полномочных представителей Народного Комиссариата Государственного Контроля, Народного Комиссариата Финансов, Высшего Совета Народного Хозяйства и центрального правления снабжения.
4. Заключения совещания, кроме вопроса о передвижении кредитов и сверхсметных ассигнованиях, представляются на утверждение чрезвычайного уполномоченного и по утверждении немедленно приводятся в исполнение.
5. При отсутствии согласия на передвижения кредитов из параграфа в параграф и из сметы в смету со стороны Народных Комиссариатов Финансов и Государственного Контроля вопрос разрешается Советом Народных Комиссаров.
6. Рассмотрение представлений об отпуске из особого фонда кредитов на расходы чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии производятся существующим ныне порядком, установленным для чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии при участии Народных Комиссариатов Государственного Контроля и Финансов.
7. С открытием кредита по особому фонду, согласно сему декрету, фонд, находящийся в распоряжении чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии упраздняется с тем, чтобы потребные чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии средства, расходуемые порядком, указанным в пункте 6 настоящего декрета, отпускались из фонда, предоставленного на основании пункта 2 декрета в распоряжение чрезвычайного уполномоченного совета рабоче-крестьянской обороны по снабжению Красной Армии и Красного флота.
8. Настоящий декрет входит в силу по опубликовании.
Гражданская война и любовные страсти
Первая серьезная любовь настигла Георгия еще до войны – когда он снимал комнату у вдовы Малышевой, у которой была дочь на выданье. Очень скоро между молодыми людьми возникла симпатия и Георгий решил жениться на Марии. Но тут началась Первая мировая война, свадьбу с Машей пришлось отложить на неопределенное время. А потом грянула революция. Зиму 1917–1918 годов Жуков провел у родителей в деревне. Он намеревался вступить в Красную армию, однако тяжело заболел тифом. Окончательно поправившись, он в августе 1918 года добровольцем вступил в 4-й кавалерийский полк 1-й Московской кавалерийской дивизии.
Вскоре эта дивизия был переброшена в Поволжье, в район Самары, где революционные войска вели тяжелые бои с надвигающимися отрядами Колчака. Наступление колчаковских войск на Восточном фронте началось в марте 1919 года, и уже 14 марта белые взяли Уфу. В начале апреля атаман Дутов захватил Актюбинск и перерезал железную дорогу Оренбург-Ташкент. Противостояла колчаковцам 5-я армия, которая потеряла в боях половину личного состава. Именно в это тяжелое время командование 5-й армией было возложено на Михаила Тухачевского.
Дивизия, в которой служил Жуков, вошла в состав Южной группы армий Восточного фронта, которую возглавлял Михаил Фрунзе. 17 мая дивизия достигла станции Ершов, которая была важным транспортным узлом. Жуков вспоминал, что после прибытия в Ершов «изголодавшиеся в Москве красноармейцы прямо из вагонов ринулись на базары, скупили там караваи хлеба и тут же начали их уничтожать, да так, что многие заболели, в Москве-то ведь получали четверть фунта плохого хлеба да щи с кониной или воблой».
Но, кроме голода, была и другая опасность: войска адмирала Колчака уже вышли на ближайшие подступы к Самаре и Казани, казачьи части осадили Уральск. В этих боях участвовал и Жуков. Первое столкновение произошло возле станции Шипово в то самое время, когда бойцы Чапаева подходили к Уральску. «Помню отчаянную рубку недалеко от самой станции, – вспоминал Жуков. – Нас атаковали казаки силой примерно восемьсот сабель. Когда они были уже совсем близко, из-за насыпи выскочил скрытый там наш эскадрон с пушкой. Артиллеристы – лихие ребята на полном скаку развернули пушку и ударили белым во фланг. Среди казаков – полное смятение. Артиллеристы метким огнем продолжали наносить врагу большие потери. Наконец, белые не выдержали и повернули назад. Успешная боевая схватка с казаками подняла дух бойцов-кавалеристов».
Так, медленно, в постоянных яростных схватках части Красной армии двигались к Уральску, когда пришла новость – чапаевцы заняли город. Это всех изрядно обрадовало. Для Жукова, по его словам, очень знаменательной была встреча с Фрунзе в эти дни. Тот вместе с Куйбышевым направлялся в Чапаевскую дивизию, а по дороге остановился, чтобы побеседовать с солдатами 4-го кавалерийского полка, «интересуясь их настроением, питанием, вооружением, спрашивал, что пишут родные из деревень, какие пожелания имеются у бойцов».
26 октября 1919 года войска Деникина переправились через Волгу в районе хутора Букатин и села Нижне-Погромное и начали наступление в южном направлении вдоль реки Ахтубы. Им противостояли части Красной армии, в том числе кавалерийский полк, в котором служил Георгий Жуков. Во время этих событий он был ранен осколками ручной гранаты в левую ногу и бок. Боевой товарищ, политрук Янин, вытащил его с поля битвы и, будучи сам ранен, доставил в Саратов в госпиталь, где работала его давняя знакомая и возлюбленная Полина Волохова. Она ухаживала за женихом, а Жуков оказался на попечении ее младшей сестры, еще гимназистки, по имени Мария. Встреча оказалась судьбоносной – между Георгием и Марией вспыхнула пылкая любовь. Девушка выходила красноармейца и от последствий ранения, и от вновь настигшего его тифа.
Впоследствии их внук Георгий утверждал, что дед рассказывал ему, как с первого взгляда влюбился в Марию: «За ее милосердие и чудесные голубые глаза… Благодаря им появилось ее ласковое прозвище – Незабудка».
Но тогда начавшийся роман прервался – выздоровевший Жуков уехал на родину, как и сестры Волоховы, которые были уроженками Полтавы. Новая встреча состоится лишь через несколько лет…
Поправившись после ранения и болезни, Жуков получил направление на 1-е Рязанские кавалерийские командные курсы РККА, базировавшиеся в селе Старожилово Рязанской губернии. 16 марта 1920 года мандатная комиссия приняла решение о приеме Жукова на курсы, а на следующий день он был зачислен на 1-е приготовительное отделение. Учился Георгий Жуков хорошо, так что 30 апреля он по решению педагогического совета был переведен на специальное отделение.
«Строевые командные кадры состояли главным образом из старых военных специалистов – офицеров, – вспоминал Жуков. – Работали они добросовестно, но несколько формально – «от» и «до». Воспитательной работой занимались политорганизация и политаппарат курсов, общеобразовательной подготовкой – военизированные педагоги. Политико-экономические дисциплины вели наскоро подготовленные преподаватели, которые зачастую сами «плавали» в этих вопросах не хуже нас, грешных. Общеобразовательная подготовка основной массы курсантов была недостаточной. Ведь набирали их из числа рабочих и крестьян, до революции малограмотных. Но, надо отдать им должное, учились они старательно, сознавая, что срок обучения короткий, а научиться надо многому, чтобы стать достойным красным командиром».
В это время у Жукова снова возникли поводы продемонстрировать свой знаменитый характер, отличиться прямотой в суждениях и поступках. На внеочередном собрании партийной ячейки был поставлен вопрос о судьбе ее председателя Ставенкова: во время его дежурства на посту заснул часовой, что грозило дежурному откомандированием с курсов. Особо старался в обвинениях некий курсант Валайтис, заодно обвинивший Ставенкова в финансовых махинациях. Жуков вступился за Ставенкова, потребовав «признать несправедливым откомандирование тов. Ставенкова, хорошего партийного работника и хорошего строевика, служившего примером для всех курсов». Он спросил, почему принята такая несправедливая практика – красным офицерам, приехавшим с фронта, надлежит пройти аттестационную комиссию, в то время как красные командиры аттестации не подлежат? Его поддержали почти единогласно, сняв обвинения со Ставенкова и предпочтя выгнать из ячейки самого Валайтиса, «так как последний ведет себя вызывающе, на каждом собрании ячейки идет вразрез с каждым постановлением и вообще ведет себя не как коммунист».
Активного курсанта Жукова заметило начальство, и уже в июне он был включен в состав санитарной тройки «для наблюдения за санитарным состоянием курсов», а после – и в состав мандатной комиссии «для более тщательной проверки соответствия каждого курсанта и поступивших за истекшие два месяца».
Хотя однажды и он умудрился чем-то отличиться не в лучшем смысле: «Убывшего в распоряжение Рязгубвоенкома курсанта т. Жукова Георгия (старшина 1-го эскадрона), – отмечалось в приказе по курсам от 31 июля 1920 года, – откомандированного за нарушение воинской дисциплины, исключить из списков Курсов курсантов 1-го эскадрона с 29 июля». Но 5 августа его снова приняли на курсы.
В начале августа 1920 года курсант Первых Рязанских кавалерийских командных курсов РККА Георгий Жуков вместе с товарищами был отправлен на борьбу с Врангелем. 120 человек курсантов, в число которых входил и Жуков, были приказом откомандированы в распоряжение 2-й Московской стрелковой бригады и в середине августа отправлены в эшелоне в Москву. Там их разместили в Лефортовских казармах, где уже располагались московские и тверские курсанты. Из них был сформирован Сводный курсантский кавалерийский полк под командованием Г. П. Хормушко.
Установить с 13 февраля с. г. для слушателей всех военно-учебных заведений, кроме академий и высших школ, однообразный оклад содержания, а именно: для лиц, получавших в войсках содержание гренадера и выше, – помощника взводного командира, а для всех остальных – рядового красноармейца, согласно Приказу Реввоенсовета Республики 1919 г. № 1901, с тем, чтобы из боевых окладов содержание отпускалось только тем курсантам, которые поступили из фронтовых частей, пробыв в них не менее года.
«В середине июля курсантов спешно погрузили в эшелоны. Никто не знал, куда нас везут, – вспоминал Жуков. – Видели только, что едем в сторону Москвы. В Москве курсы сосредоточили в Лефортовских казармах, где уже были расквартированы тверские и московские курсанты. Нам объявили, что курсы войдут во 2-ю Московскую бригаду курсантов, которая будет состоять из двух пехотных полков и одного кавалерийского. Бригада будет направлена на врангелевский фронт. Мы получили все необходимое боевое снаряжение и вооружение. Экипировка и конская амуниция были новые, и внешне мы выглядели отлично».
Более всего Жуков, будучи в Москве, хотел предстать в новенькой экипировке перед своей первой любовью – другой Марией, с которой его так надолго разлучила судьба и которую, несмотря на увлечение Волоховой, он не забыл. Более чем кого бы то ни было из родственников и друзей он, по его собственному признанию, хотел увидеть ту, «по которой страдало молодое сердце, но, к сожалению, я так и не смог никого навестить. Командиры эскадрона, часто отлучавшиеся по различным обстоятельствам, обычно оставляли меня, как старшину, за главного. Пришлось ограничиться письмами… Не знаю, то ли из-за этого или по другой причине, между мной и Марией произошла размолвка. Вскоре я узнал, что она вышла замуж, и с тех пор никогда ее больше не встречал».
Поделиться книгой: