У шоссейной дороги

— Не смущай меня, пожалуйста.

— Как ты сюда попала?

— С дядей приехала. Кузьма Власович указал, куда ты пошел, Адам по следу повел. — Она замолчала, внимательно посмотрела на меня и вздохнула:

— А ты осунулся, словно из заключения вышел. — И сразу же переменила разговор. — Правда, славно здесь? Озеро-то какое! Поедем вон на тот островок. Лодка есть?

— Поедем. Только не сегодня, Марина. Когда-нибудь. Ладно? Оставим свою затею на следующий раз…

— Хитрец! Я хочу сегодня же, понимаешь: сегодня!

— Мало ли чего ты захочешь! — шутя перечу ей. — Ты не ребенок.

— Чего захочу, хоть из-под земли достань. На то ты и Иван-царевич, — лукаво хмурит брови. — Давай: по щучьему велению, по моему хотению, перенеситесь Иван да Марья на ближний остров…

— Иваны-царевичи все были дурачки, но только в начале сказки. А потом умнели и становились красавцами. Прав я?

— С тобой такого чуда не произойдет, — смеется она и, слегка толкнув меня в грудь, бежит вниз, в цветущую ложбину. Впереди — Адам. У Марины в руках косынка из какой-то легкой разноцветной кисеи. Я почти настигаю ее, хватаюсь за косынку, но Марина с хохотом скрывается за деревьями.

Я устал преследовать ее, задохнулся. Она сильная и выносливая — не догнать. Падаю в буйную зеленую траву на лесной поляне. Смотрю в небо. Там в голубой бездне разбросаны облачка, похожие на легкие белые шары одуванчиков. Шары расползаются, превращаясь в парашюты, летят, летят и тают. Солнце ярко сверкает, как будто из него непрерывно выбивают кремнем мягкие золотистые искры. Вокруг медвяный запах травы, оглушительный треск кузнечиков. Лениво плавают в воздухе на прозрачных крыльях синие и голубые стрекозы. Я утонул в море зелени и цветов. Вот он, мой покой, мой остров уединения. Об этом я мечтал. Теперь никому не позволю вторгнуться в мою обитель. Никому. Тут я живу!

Закинув руки за голову, я смотрю на всю эту красоту и кричу:

— Марина! Где ты?

Она подкрадывается, придерживая рукой локон волос, спадающий на глаза, шаловливо щекочет мне шею березовой веткой и порывается бежать.

Я вскакиваю и ловлю Марину за руку. Она заразительно хохочет и падает на траву. Адам лежит в стороне, наблюдает за нами, повиливая хвостом.

— Ой, не могу, сдаюсь! Передохнуть надо! Поиграли и довольно.

Я упрямо ловлю ее горячие губы. Пес тормошит меня за рукав, делает вид, что защищает девушку. Она сидит в траве, распустив льняные шелковистые волосы. Адам смотрит на нас, высунув длинный влажный язык, словно улыбается… Мы счастливы.

Я спросил Марину, почему не встретила меня на вокзале.

— Не обижайся. В командировке была. В редакцию пришло письмо, анонимка: «В деревне Копытино проживает безродная и бездомная, никому не нужная старушка. Почему государство не позаботится о ней?» Я нашла эту старушку: маленькую, сухонькую, подвижную. Приятная бабуся — разговорчивая и любезная. Сначала утверждала, что у нее действительно никого нет, но тем не менее в дом престарелых ехать не хочет потому, что «свои деревенские люди роднее родных: и приветят, и накормят, и постель постелят…» А жители Копытино рассказали: старушка в молодости усыновила чужого ребенка, вырастила. Он работает главным инженером колхоза. Старушка выпестовала троих его детей. Они уже обзавелись своими семьями и теперь, бабуся стала для них помехой. Анонимку сочинил сын-инженер, он признался мне: «Сам живу в стесненных условиях с дочерью и зятем, а люди не понимают этого, в глаза пальцами тычут, дескать, выгнал старуху. Я и написал, надеясь, что райисполком обратит внимание, отправит старушку в дом престарелых, мне-то это делать неудобно… Да, видно, никому теперь старики не нужны. Время такое». Видишь, как рассуждает?

Старушка ни на кого не жалуется, защищает и сына и внуков: «Мне и так хорошо, зачем им мешать. И вы не беспокойте их», — просила меня, пряча в глазах боль.

Мы долго молчали. Я думал: из Марины выйдет настоящий журналист. О старушке думал: всю свою любовь, здоровье отдала людям, и у нее хватает мудрости не обижаться на тех, кто ее обидел. Поймут ли они, что были несправедливы к ней, осудят ли себя?

— Как называются эти цветы? — Марина показывает фиалку, лепестки которой причудливо переливаются фиолетово-синим, желтым и белым. «У девушек всегда на первом месте цветы», — подумал я и ответил:

— Иван-да-марья. Так ведь? — Я любуюсь ямочками на ее чистых щеках.

— Правильно. Это мы с тобой: ты — Иван, я — Марья. Здорово? — она будоражит мои волосы.

— Да, но я скоро уеду на Север, — подзадориваю ее. «Что она ответит?»

— Это интересно, и я с тобой на Север. Подумаешь: напугал птицу небом! Я только об этом и мечтаю. Уехать куда-нибудь! Помнишь наш уговор? Или уже забыл? А я ничего не забыла, ждала тебя. Кажется, пришло наше время: уедем! Ах, как я рада! Ты не представляешь себе. Ты так долго где-то странствовал. И молчал. Уж не замок ли ты строил для меня? — сказала с улыбкой.

Я подумал с горечью, что наш воздушный замок рухнул. Я здесь навсегда бросил свой якорь. А вслух продолжал рассуждать о Севере:

— Там такая глухомань: тайга, болота, мошка страшная. Далеко от культурных центров. А людей на сто квадратных километров — полчеловека. И работать я буду опять-таки пчеловодом. Весной привезут мне с Кавказа пчел в пакетах, в таких фанерных ящиках. Я пересажу их в улья и размещу на лесных вырубках и гарях, где кипрей растет. Это прекрасный медонос. Построю жилье — шалаш из веток. Ты согласна жить в шалаше? Молчишь! Куплю ружье, чтоб себе пищу добывать. Осенью мед весь выкачаю, сдам, пчел закурю, деньги в карман, а сам… к эскимосам до весны. Хочется подышать северной экзотикой.

Она понимала, что я шучу, и сочувственно, в такт моим словам, кивала головой, все так же мило и доброжелательно улыбаясь.

— Ваня! Ну зачем ты так… Я трудностей не боюсь. Но что за причуда работать здесь? Вот что мне не понятно, — посмотрела чуточку грустно. И ямочки на щеках исчезли, и глаза утратили голубизну. Продолжала уже серьезно:

— Откровенно скажу: мне твоя работа не нравится, не по душе. В крайнем случае, ты можешь устроиться преподавателем в сельхозтехникуме или агрономом в управлении.

— Ты что, Марина?! Да я нашел то, что искал. Теперь это мой мир. — Я обвел вокруг себя рукой. — Здесь я живу. А ты хочешь лишить меня всего этого?

Она подумала и сказала, что я здесь одичаю. И сказала это с такой убежденностью, что мне немного стало не по себе. Я сослался на инженера Шабурова. Зиму и лето он мотается на колесах в степи, в лесу — и ничего, не дичает. У него столбы да провода. У меня рай: пчелы, цветы, мед. Вся природа. Трактористы, агрономы все лето в поле. Доярки три раза в день выезжают на пастбище доить коров. У всех у них очень много беспокойства. Они живут, не дичают. И я хочу пожить уединенно, обыкновенного пчеловода никто не осуждает. А чем я хуже других?

— Правильно, — оживилась Марина. — Но все же это место не для тебя. Здесь твой мир будет ограничен, ты духовно засохнешь. А тебе нужен взлет…

— Я внутренне устал, понимаешь? Металл устает, а я человек.

Она отрицательно покачала головой, схватила мою руку и начала допрашивать:

— Когда ты успел устать? Скажи? Жить только начинаешь, — смеется и ямочки на щеках углубляются, мила, ласкова и заботлива.

Разве мог я признаться, что на днях вышел из тюрьмы? Что надо время, чтобы прийти в себя. Но как же убедить ее, что мой шаг правильный?

— Марина! Понимаешь, я не терплю городскую пыль, всякие очереди, не переношу автобусно-трамвайно-троллейбусную маяту, шум и людскую суету. Здесь я могу спокойно, без нервотрепок, один работать, думать один, спать и гулять один. Ты поняла меня?

— Нет! Куда ты уйдешь от людей в наше-то время? Странный ты какой-то. — Она с грустью посмотрела на меня, встала и направилась в сторону пасечного домика.

— Ты нигде не найдешь покоя, поверь мне, я же знаю твой характер, — сказала оглянувшись. — Потом будешь каяться. Время потеряешь…

— Я уже нашел покой. Повторяю: нашел!

— Это видимость, иллюзия. Ты просто чем-то напуган. Ты же молод, силен, образован и должен брать на себя большой груз, ну, как тебе сказать, не отсиживаться в окопах, а рваться в атаку, предъявлять к себе и к жизни безмерные требования. Гореть надо, гореть, а не чадить. Пойми! У меня, будущей журналистки, такой взгляд…

Мы шли по лесу, взявшись за руки, то спускались в низины, то поднимались на холмики. Среди берез и осин попадались островки хвойных деревьев. На опушке у оврага обнаружили черемуховую рощу. Она только начинала цвести. От нее исходил густой дурманящий аромат. Жужжали тысячи пчел, перелетая с цветка на цветок. Мы шли по перелескам, полянам и балкам, и всюду попадалось множество трав. С каждым шагом я убеждался, что место для пасеки выбрано очень удачно, все в окрестности цветет с ранней весны до-поздней осени. Пчелы всегда найдут для себя взяток.

На пасеке, в тени под березой, стоял «Москвич» Дмитрия Ивановича. Сам он, подстелив кошму, лежал на земле, дремал. Услышав наш разговор, встал, неторопливо и с достоинством пожал мою руку. На нем фуражка цвета хаки с приподнятой тульей. Эта фуражка делала Дабахова высоким, а лицо его сухощавым и строгим. Видно, он был бравым солдатом. Орден на груди.

— Вот видишь, гора с горой не сходится, а люди — частенько, — сказал он и посмотрел на Марину. — Ишь как разрумянилась. Иван Петрович, покупай невесту… Сто сот стоит.

— Не продешевите, Дмитрий Иванович.

Марина вспыхнула и направилась к озеру.

Кузьма Власович, покуривая, стоял около домика у верстака, сколачивая рамку. Натягивая проволоку, он большим корявым пальцем пробовал ее на звук. Так пробуют струны у балалайки.

— Послушаешь тебя, так ты бы все продал, — сказал он Дабахову. — Если б мог и душу загнал бы… А?

— Раз бога нет, то души не жалко, — отшутился Дмитрий Иванович. — А дочь так, без ничего, не выдашь замуж. Денежки нужны…

Дмитрий Иванович нахмурился, отошел в сторону, присел на прясло, закинув ногу на ногу и засунув руки за солдатский ремень. Молча пережив обиду, как ни в чем не бывало сказал:

— А я сегодня уже наработался: пока вы там то да се — два раза съездил домой, отвез рыбу. У меня багажник приспособлен под рыбу.

— Где вы ее продаете?

— Дома. Жена оповестит кого надо. Приходят, берут за милую душу. Три рубля ведро карасей — не дорого! Сегодня полсотни выручу. — Он спохватился и отвернулся.

— Рыбу-то Кузьма Власович ловит, — сказал я нарочито безразличным тоном.

— Она сама ловится. Снасти мои. Раньше я их сам ставил, а потом Кузьма Власович говорит: что тебе беспокоиться? Мне, мол, одна приятность проехаться на лодке, поставить сети или снять их. Ну, раз ему так нравится, то, пожалуйста.

— Разве здесь рыбалка не запрещена?

— Кому запрещена, а кому нет. Досмотра особого не установлено, одну-две сети любой может поставить, а тем более пасечник или, к примеру, сторож для личного пропитания.

Дмитрий Иванович оттопырил нижнюю тонкую губу и посмотрел на меня. Под глазами трепетала мелкая сетка морщинок. В ежистых волосах играл ветерок.

— Вот так! Пчелы тоже могут доход приносить, ежели умеючи повести дело, — заключил Дабахов. — Я знаю в районе многих пчеловодов. Как они живут! Хоть и зарплатишка низкая, но…

Я понял его по-своему и сказал:

— Я тоже намерен кое-чего добиться, Дмитрий Иванович.

— Молодец! Я так и смекнул. Иначе зачем тебе было лезть сюда. Тут, брат, золотые россыпи. Мы не цветки топчем, а золотые крупинки. Пчелы их собирают. И ты не зевай.

— Пойду искупаюсь, — сказал я.

— Ты там поторапливай Марину. Мне некогда ждать, — крикнул вдогонку Дмитрий Иванович.

На песчаном берегу озера на кольях сушились сети. Видно, Кузьма Власович недавно выбрал из них для Дабахова рыбу. Марина в купальнике стояла по колено в воде. Стройная, обаятельная.

Я сел на камень, лицом к пасеке. Тихо. Где-то переливчато квакали лягушки, кричал в небе надо мной белый мартын. Вот пролетела низко над зеркальным плесом и села у берега стайка маленьких куличков. Марина, зачерпнув пригоршню теплой воды, подкралась ко мне сзади и плеснула за ворот рубашки. Я подхватил ее на руки, она хохотала, брызгая мне в лицо водой.

Мы сели на камень погреться. Марина извлекла из сумочки блокнот и карандаш и мигом нарисовала дядю. Он был похож на журавля: необыкновенно длинный и тонкий. Тощий живот подтянут к позвоночнику, а зоб раздулся от проглоченной рыбы. Перед ним стоит Кузьма Власович, озабоченный худобой Дабахова, и подкармливает его из корзины живыми карасями.

— Однако, Марина, на твой карандаш лучше не попадаться…

Она засмеялась и тут же изобразила меня дикарем. Я сижу на дереве, из дупла извлекаю соты с медом, отмахиваюсь от пчел и с восторгом уплетаю свою добычу. Озираюсь: нет ли поблизости людей.

6

Мне хочется побыть одному, совсем одному, и поэтому сегодня отправил сторожа домой, в город, на два-три дня.

Начались тихие жаркие дни. Температура в тени поднимается к полудню до тридцати градусов. Листья на деревьях вянут и морщатся. Бедный Адам все время держит пасть открытой, высунув узкий алый язык, дышит тяжело и быстро, поминутно лакает воду из корыта и посматривает на меня, будто предлагает: попробуй, легче будет.

Цветет белый клевер на ближних выпасах, малина лесная — на южных склонах, а дикая редька — на полях. Есть взяток! Я отмечаю это в своем пасечном журнале. Контрольный улей на весах ежедневно показывает двести-триста граммов привеса: столько пчелы приносят нектара. В сильных семьях пчелы к полудню прекращают вылет, выходят из ульев и «бородой» висят под прилетной доской: душно! Я полностью открываю верхние и нижние летки, у некоторых ульев приподнимаю крышки и кладу туда утепляющие подушки, чтоб солнце не прогревало. Начал расширять пчелиные гнезда и пожалел, что нет Кузьмы Власовича. Он бы мне помог. Делаю все, чтобы пчелы не роились, чтобы к началу медосбора семьи вышли сильные. Встаю рано: работаю, работаю, работаю до заката.

В омшанике (там так прохладно и сухо, что не хочется выходить на зной) хранятся рамки с сотами. Я неспеша заполняю ими вторые корпуса (по десять в каждый), потом выношу эти корпуса и ставлю на улья. Вся пасека стала трехэтажной: в ульях больше простора и воздуха.

Работа идет легко. Адам время от времени выбирается из-под коряги и следит за тем, что я делаю.

У меня своя «спортивная» площадка: турник (железную трубу я нашел в поле и прикрепил между двух берез), деревянные качели и великолепный гамак из сетей. В полдень отдыхаю в нем, читаю.

Я чинил старый улей, когда приехал на своем «бобике» инженер Шабуров. На нем хорошо скроенные яловые сапоги, легкая куртка с механической застежкой, на голове коричневый берет. Сегодня Сергей Дмитриевич показался мне необыкновенно огромным, широкоплечим и могучим. Лицо его почернело от загара, полные губы потрескались и запеклись, как хлебная корка. Крепко пожав мою руку, он протер двумя пальцами очки и спросил:

— Бритва есть? Терпеть не могу щетину. Целую неделю без отдыха мотался по участкам. А где отец? Домой уехал? Ну, хорошо, давай бритву. Да ты что: опасной бреешься? Скажу Тоне, чтоб прислала тебе механическую.

Мы помолчали.

— Ну как, Робинзон, дела? — он смотрел сквозь очки поверх моей головы, куда-то вдаль. Думал о чем-то своем.

— Работаю, товарищ инженер.

— Какая, к черту, здесь работа? Сиди и наблюдай, как пчелы летают. Иное дело у нас, — он подмигнул мне. — Государственный заказ выполняем! Электрифицируем села! Изменяем сельский пейзаж! Тебе нравится сидеть, а меня увлекает потребность действовать, жить напряженно, в движении. Если хочешь — заглядывать в лицо опасности…

— Не хвастай. Не люблю, — одернул его.

— Я о своей работе рассказываю. Выеду на трассу, взгляну на стройный ряд столбов, бесконечные нити проводов — дух захватывает. Хоть стихи пиши. Люблю размах в работе. Ей-богу! Что хочешь со мной делай, люблю размах.

Он присел за столик под березами.

— Понимаешь, нравится мне въезжать вечером в большую деревню. Из окон домов сквозь густую листву тополей прорывается яркий свет, штакетник светится. Трава на бровках дороги — как изумруд. Свет все преображает. А здесь, на пасеке, не чувствуется шагов саженьих. Здесь глушь, первозданность. Сюда только убегать от жизни!

Я посмотрел на него пристально: не намек ли это?

— Чепуха, — возразил я. — Ты видишь поэзию в столбах, в проволоке, я — в другом. В стране тысячи пчеловодов. Это интересные люди. Они не убегают от жизни, а трудятся во имя жизни. Терпят лишения. Людям нужны и электричество, и мед, и тихий трепет листвы, и стрекот кузнечиков.

— Ну, завелся, не остановишь, — отмахнулся он от меня.

Он был навеселе. Воспаленные глаза припухли. Прислушался к жужжанию пчел:

— Трудяги! Я тоже, брат, люблю так работать, чтобы все вокруг меня кипело. Порой не знаю, куда силу деть…

— И веселиться любишь?

— Заметил? — Он опустил на мое плечо богатырскую руку. — Я кочевник. Никогда не сижу на одном месте, все тороплюсь. Иногда не грешно выпить с устатку… Норму!

Мы вошли в домик. Он тщательно выбрился, умылся, принес рюкзак и поставил на стол поллитра.

— Вяленая рыба есть? И лук? Ну и отлично. Сегодня буду дома ночевать. Как я выгляжу? Понравлюсь Тоне?

— Еще бы… Слушай, Сережа, протяни сюда электролинию. А? Чтоб можно было медогонку крутить, навощивать рамки.

— За здоровье Тони! Об электричестве подумаю. Ишь чего захотел! Тяни!