Помоги проекту - поделись книгой:
— Хайдар. Я из Гарей. Там скот пасу. Скажи, где работает твоя девушка? Может, знаю ее?
— В типографии.
— В конторе? Там есть такая белокурая девушка, как это по-русски: кровь с молоком. Глаза большие, голубые. Очень симпатичная. Часто поет в Доме культуры. И рисует в газете. Ее все знают: Марина Дабахова. Правильно?
— Да-да. Марина. Это она.
— А мой дядя Умербек в заготконторе работает, дружит с директором типографии Дмитрием Ивановичем Дабаховым. Он дядя Марины. Понял? Значит, мы с тобой кунаки, приятели, — выпалил он одним духом.
Хайдар очень обрадовался, что у нас есть общая знакомая, которую весь район знает, что это знакомство как-то связывает и сближает нас.
— Сегодня она будет петь в Доме культуры. Мне Айжан говорила. Садись, подвезу до города. Я тебе расскажу про свою жизнь, — предложил Хайдар. Он оказался душевным, общительным парнем.
Я сел в короб. Лошадь бежала легко. Старая полузаросшая проселочная дорога то ныряла в темный лес, то, круто поворачивая, выходила на лунную поляну или пересекала пашню. Я прислушивался к шуршанию травы под колесами, зябкому шуму леса. Меня занимало все — и причудливая крона какого-нибудь дерева и слюдяной блеск воды на болоте, и луна, скользящая, как поплавок, по легким волнам прозрачных дымчатых облаков. Хайдар сидел спокойно впереди на облучке, следил за дорогой и неторопливо рассказывал о себе. Когда-то его родители приехали в Гари из далекого казахского аула. Отец работал скотником. В первые же дни войны он пошел на фронт. Вернулся домой с орденом на груди и с тяжелым ранением в живот. Немного подлечился и снова стал пасти скот. Три года спустя родился Хайдар, и в это же лето не стало отца. Казахи помогали матери деньгами и продуктами. Казахи — дружный народ.
Хайдар вырос в Гарях, где и сейчас на опушке молодого леса всего лишь несколько домов, бревенчатый скотный двор и большой жердяной загон для коров.
Мать каждое лето пасла коров, Хайдар помогал ей.
Наступил год учебы. Из города приехала русская учительница Вера Павловна. Она записала Хайдара в школу. Мать ни за что не хотела отпускать его в город, но Вера Павловна много раз приезжала в Гари, приласкала мальчика и, наконец, уговорила его мать отправиться в город, посмотреть школу.
Хайдар пришел в класс в синих вельветовых штанах, в сапогах на высоких каблуках. На голове красовался лисий малахай. И тут же он увидел Айжан. На ней было розовое атласное платье до полу, бархатный казакин с серебряными монетами, на ногах кожаные легкие сапоги, в ушах серьги, на голове бархатная шапочка, опушенная лисьим мехом. Русские дети смотрели на них с любопытством.
Хайдара и Айжан посадили за одну парту. Квартировали они у Хайдарова дяди — Умербека Бимоканова. Они вместе окончили семь классов и сильно привязались друг к другу.
Хайдар приезжал домой каждую субботу. Он попросил мать завести железную кровать, матрац — вместо кошмы. В углу поставили высокий стол, стулья, а к стене прикрепили полку для книг. В доме появились зубная щетка, туалетное мыло и домбра: он научился на ней играть. Теперь мать стала делать кумыс не в кожаном мешке, а в стеклянной посуде. Из любви к сыну она шла на все, хотя это противоречило вековым традициям.
Когда Айжан поступила в техникум, Хайдар болел. Он упал с коня, сломал ногу, и ему пришлось бросить учебу.
Мать стала все чаще прихварывать. Хайдару ничего не оставалось делать, как сесть на лошадь и пасти скот. С Айжан он встречался все реже и реже. Зато все чаще его подстерегала грусть.
Он думал о девушке дома и на пастбище и, незаметно для себя, сложил песню о ней. И однажды он понял то, что раньше казалось ему невероятным: между ним и Айжан появилась какая-то невидимая полоса, через которую трудно переступить, чтобы признаться девушке в своих чувствах.
При встречах с Айжан он трепетал, тушевался и не знал, что сказать, как будто подменили его, отняли смелость.
Она все хорошо понимала и тоже молчала.
— Скажи, Хайдар, не мешает вашей дружбе то, что ты пастух, а Айжан зоотехник? Между прочим, как точно переводится на русский язык имя Айжан? — спросил я.
— Это — свет луны. Красиво?
— А я думал, душа луны.
Он засмеялся.
— Все одно. Я зарабатываю больше Айжан раза в два. И уже поступил в техникум. Заочно учусь. Причем тут работа? Не должность важна, а человек, его сердце. Так говорю?
Я не заметил, как мы подъехали к городу. Мы остановились на глухой окраине, где окна деревянных изб тоскливо смотрят на пустырь.
— Это дом моего дяди Умербека, — сказал Хайдар. — В прошлом году овдовел. Двое детей осталось. Их воспитывает мать его жены, теща по вашему.
Дом щитовой, финский. За высокими тесовыми воротами виднелся крытый двор с притонами. В окнах не было света. Хайдар привязал лошадь к столбу, зашел в ограду, но вскоре вернулся, поправил в коробе сено и лег лицом в сторону луны.
— Дяди нет дома. Иди, ищи свою мечту. Я буду ждать тебя, хоть до утра. Потом поедем на пасеку.
Мне нравился этот простой и душевный парень, и я сказал ему:
— Ты настоящий друг, Хайдар. Серьезно!
— Я хочу быть твоим другом. Я пастух и ты тоже пастух, только пчелиный.
Он засмеялся. Пожав ему руку, я свернул в ближний переулок.
За последние три года город заметно изменился. В центре появились новые дома, скверы, асфальт. Улицы стали шире и наряднее. На углу приземистого здания я увидел синие светящиеся буквы: «Ресторан». «Почему иллюминация начинает свою жизнь с ресторана, а не с библиотеки или вечерней школы?», — подумал я. Из открытого окна слышалась музыка, вырывались несвязные голоса. Я прошел мимо. Это заведение не для меня.
В районном Доме культуры, знакомом мне с детства старинном здании, ярко светились окна: шел концерт. Я с любопытством прильнул к стеклу: рядом, почти на уровне моих глаз — сцена и на ней Марина. Она в белом с кружевными воланами платье, милая, легкая и стремительная как птица. В зале полно народу. Марина пела взволнованно:
А мне казалось, что она вот-вот вспорхнет и полетит, как белокрылая чайка. Аккомпанировал какой-то худощавый, очень нервный на вид человек с усиками и черными горящими глазами. Он театрально вскидывал над клавиатурой худые руки и часто взглядывал на Марину. И вот смолк ее голос. Взрыв аплодисментов как бы оттолкнул ее назад, и она поклонилась публике. В эту минуту я постучал пальцем в стекло. Марина, будто ждала сигнала, взглянула на меня, улыбнулась и, забыв о людях в зале, приблизилась к окну: «Иди сюда!» — махнула рукой. Сколько счастья было в ее глазах и улыбке! — «Иди сюда. Что это за встреча будет при людях? — мелькнуло в голове. — Нет, ни за что не пойду».
Почему-то стало обидно, что в эту минуту я не в светлом зале, не рядом с Мариной, а здесь, за стеной, на пустынном тротуаре, словно отвергнутый всеми, словно меня умышленно кто-то не пустил на концерт, закрыл передо мной двери. Чувство горечи разрасталось. Ну что ж, веселитесь! Будьте счастливы! Мне не привыкать одному. Переживу… Я, слава богу, уже испытал, почем фунт лиха и… ничего, вытерпел, выжил и теперь обойдусь без этого концерта. Веселитесь.
Я отрицательно покачал головой и пошел прочь.
Недалеко от Дома культуры в безлюдном переулке, по которому женщины обычно ходят на реку за водой или стирать белье, растут старые-престарые тополя. Раньше под ними стояли скамейки. Там мы встречались с Мариной. Я свернул в переулок, присел на скамейку. Было тихо. На небе в волнах дымчатых облаков все так же легкомысленно скользила светлая луна. Надо мной беззаботно шелестели тополя. Ни души вокруг.
Но вот я слышу чьи-то шаги. Из-за тополей на дорожке показалась стройная девичья фигура в белом платье. Она!
— Марина! — кричу обрадованно.
Она кинулась ко мне.
— Ну, здравствуй! — улыбнулась. — Вот мы и встретились наконец-то. Ты почему ушел?
— Ну что за встреча на людях? — я привлек ее к себе. — Ну-ка, дай я посмотрю на тебя. Присядем. Однако ты изменилась. От тебя так и пышет энергией.
— Ты всегда был склонен к преувеличению, Ваня! Я прибежала на минутку, чтобы взглянуть на тебя. Мне еще надо выступать. Пойдем в Дом культуры. Ну, быстро, — тянула она меня. — А то я опоздаю. Нехорошо.
«Ну вот, — подумал я, — для нее главное — концерт», — и тяжело вздохнул.
— Я не могу туда в таком костюме.
— Что особенного? Я выступлю и уйдем. Потом хоть до утра вместе. — А что, у тебя нет хорошего костюма?
— Нету, Марина — сознался я. — Неудобно, тебя все знают и вдруг я рядом в таком одеянии. И потом меня ждет подвода. На пасеку поеду. Мне надо быть там, — выдавил я с чувством досады на самого себя.
— На па-се-ку? Ах, да… Дядя Дима говорил, — отпустила она мою руку. — Ты уже успел устроиться? — Она помолчала. — Тогда вот что… Завтра приеду к тебе с дядей на машине. Там обо всем поговорим. Хорошо? Мне так не хочется уходить!
Она прижалась ко мне тугой девичьей грудью, коснулась губами моих губ и побежала прочь. Мне хотелось лететь за ней.
— До свидания! Не обижайся. До завтра! Жду тебя на пасеке. Обязательно приезжай…
Я снова присел на скамейку, думая о Марине. Как она похорошела! И косу не остригла. Сейчас это редкость. А может все же пойти на концерт? Нет, лучше увидимся завтра. Завтра…
Я нашел Хайдара лежащим в ходке на сене все в той же позе.
Он крепко спал. Я разбудил его и спросил:
— Ты уже переговорил с дядей Умербеком?
— Нет. Он еще не пришел. Ты почему быстро вернулся? Я задремал, завтра рано надо скот выгонять на пастбище…
Я промолчал. Хайдар сложил в короб разбросанное сено, отвязал лошадь, мы поудобнее сели и поехали. Почти весь обратный путь молчали. Дорога теперь казалась мне длинной и скучной, и уже ничто не притягивало взгляд, не радовало. На пасеке он, прощаясь, похлопал меня по плечу:
— Не грусти. Она очень замечательная девушка, я знаю.
Чудак! Как будто я этого не знаю.
5
Меня разбудил шум пригородного поезда. На заре воздух холоднее, чем днем, и звуки слышны лучше. Над озером висел туман. Прибрежные камыши прятались в белесой дымке. Не видно было ближних островов. За лесом, на пригорке, горело небо. Через полчаса на краю земли показалось солнце — огромная красная сковорода. Хоть карасей жарь. Под ложечкой сосало. Хотелось есть.
Из-под причудливой березовой коряги вылез Адам, потянулся, зевнул, показав мне розоватый влажный язык. Я спустил его с цепи и отправился к озеру. На берегу у причала стояли две лодки. Я разделся и, поеживаясь, ступил в воду на крепкое песчаное дно.
Адам подошел к закрайку озера, полакал воду и уставился на меня: что, мол, будешь делать? Я бултыхнулся и поплыл. Адам заскулил, бегая по берегу, потом залаял. Ему хотелось искупаться, но он боялся воды. С пригорка, ковыляя, спустился Кузьма Власович. Он уже приехал и распряг лошадь.
— Ну, как ты тут ночевал? — спросил, постукивая деревяшкой.
— Хорошо, Кузьма Власович.
Я не сказал ему о ночном побеге в город. Он зашел на жердяной помост, снял картуз, умылся. Лицо не вытер. С усов падали светлые капли. Адам вертелся у его ног.
— Ну, чего ты, дурень? Айда накормлю.
У пасечного домика Кузьма Власович извлек из короба маленький транзистор, несколько газет и книги.
— Это Тоня прислала тебе, чтоб не скучал.
Я присел на чурбак, настроил приемник. Зазвучал голос певца:
Я слушал, думая о Марине. Самая интересная в нашем городе девушка: развитая, начитанная, скромная, поет, рисует. А у меня какие достоинства? Нелепый случай перевернул всю мою судьбу…
Я снова взглянул на газеты и книги и вспомнил о Тоне. Милая, заботливая женщина! Видно, никуда не уйдешь от человеческого сердоболия. Тебя найдут всюду — в пустыне, в тайге, под землей, черт возьми, найдут и навяжут свое сочувствие, сострадание. Тебя будут жалеть, оберегать от каких-то случайностей. «Тоня прислала, чтоб не скучал». Она решила, что я здесь буду скучать. Видите ли, я одинок, в лесу, как медведь, вдали от городской суеты, сутолоки, непременно должен скучать, хандрить. И вот она посочувствовала, пожалела меня и прислала несколько развлекательных вещиц. Я невольно стал ее должником: очень тронут ее вниманием и, конечно, должен теперь как-то отблагодарить. Обязан! Но у меня, кроме ветра за пазухой, ничего нет. Разве что отправить ей букет полевых цветов.
Я развернул «Правду»: «Мир сегодня», «Вьетнам в огне», «Смелые удары патриотов». «Убийцы в мантиях ученых». Война, война! Война в Азии. Военные вспышки на Ближнем Востоке, неспокойно в Африке…
— Ты вот что, Иван Петрович, — прервал мои думы сторож. — Разведи костер, кипяти чай, а я пойду сети проверю.
Он надел брезентовую робу, натянул резиновый сапог, снял с большого гвоздя на стене сухие сети, положил на плечи весла и заковылял к озеру.
Я насобирал в березняке сухих сучьев, пней и разжег костер. Недалеко улегся Адам, поглядывая на летящие вверх искры. Я налил из фляги воду в чугунный котелок, повесил его над костром и снова вспомнил про газету и про войну. И мне показалось, вернее, я еще раз особенно ясно понял в эту минуту, как дорог мне мир и вот этот костер с чугунным котлом, и собака Адам, и Кузьма Власович, ушедший ловить рыбу, и цветы на лугу, и одинокий голос кукушки, и Марина. Дорого все на свете. Только бы не война, не дикая смерть людей. Пусть каждый новый день приносит душевное спокойствие. Как прекрасна эта тихая пасека, и благословенна работа на мирной земле!
Кузьма Власович принес рыбу — несколько больших золотистых карасей, быстро очистил их, круто посолил, положил на сковородку и сунул ее в огонь.
— Хорошо ловится рыба, Кузьма Власович?
— В иные дни хорошо. Надо места знать, сноровку иметь.
— Если много попадается в сети, что вы с ней делаете?
— Сушу. А то людям отдаю.
— Как отдаете?
— А так, задарма. Пусть едят. Не пропадать же добру. Сейчас у меня в садках припасено центнера два. Приедет Дмитрий Иванович на своей машине, все увезет. Его дочь замуж собирается. Деньжонки нужны мужику. Продать — не мудрено, а мудреней того — где взять. Кто едет в гору, тому и подпряжка впору.
— Стало быть, Дабахов продает вашу рыбу?
— Не моя рыба. Я только дабаховские сети ставлю да сымаю. Не в тягость — озеро-то рядом. А Дмитрию Ивановичу еще с рук сбыть надо рыбу-то. У него забот полон рот.
— И вы ни рубля не получаете?
— Ни копейки. Да я и не возьму. Не из тех… В иной праздник бутылочку красненького привезет. Выпьем и делу конец.
Мы сели завтракать. Значит, Дмитрий Иванович здесь частый гость? Надо как-то отвадить его от старика. Непременно. Спокойнее будет. Пасека — не проходной двор. Тут посторонним делать нечего. Наверное, Кузьма Власович стесняется отказать ему.
Я надел лицевую сетку, прошел по рядам разноцветных ульев. По лету пчел определил около десятка слабых пчелиных семей, осмотрел их. Некоторые подсилил за счет других и распечатал крайние медовые соты. Сделав запись в журнал, отправился бродить по перелескам. Уже полдень. К этому времени Марина обещала приехать. Очевидно, что-то помешало ей…
Иду по изреженному березовому колку, опускаюсь в логовину и взбираюсь на холм, заросший соснами. С холма открывается вид на озеро. Я подхожу к обрыву и смотрю вниз. На каменном выступе сидит орел. Заметив меня, он лениво и неспешно взмахивает огромными крыльями и летит над обширной впадиной. У подножия утеса темнеют сосны вперемежку с березами, а дальше раскинулось неоглядное озеро, подернутое синеватой дымкой. Над ним в воздухе вьются чайки. Тут и там острова. Надо когда-нибудь съездить туда.
Я любуюсь полетом орла. Услышав сзади треск сухого сучка, поворачиваюсь. Марина! Рядом, у ее ног вертится Адам.
— Здравствуй, Ваня! Ты испугался? — Радостная, сияющая подлетела ко мне Марина. На ней легкое ситцевое платье без рукавов.
Я подхватил ее на руки, оторвал от земли и начал кружиться. Адам звонко залаял.
— Сумасшедший, упадешь! Адам, укуси его, — хохочет Марина, обвивая мою шею руками.
Я бережно опускаю ее на землю, целую и откровенно любуюсь.
Она ладонью закрывает мои глаза.
Поделиться книгой: