Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи. Горький, Вертинский, Миронов и другие

— Читала, конечно. У нее нехороший язык, к сожалению. Я Таню очень жалею. Так плохо обо всех говорит. Мы с ней не близки… Не думаю, что все, о чем она пишет, является правдой.

* * *

— Профессия мужа была для вас главной?

— Для меня — да. Ну не моя же должна была стоять во главе угла. Я ходила на репетиции, мне разрешали. Не могла дождаться, когда же снова пойду в театр.

Если мы были дома, Гриша зависал в интернете. Пытался и меня приобщить, но не получилось. Вот сейчас думаю, не завести ли мне интернет. Только не знаю — нужно мне это или нет. Вы меня научите этим пользоваться?

У меня нет компьютера, я отдала кому-то. Но это не проблема, можно купить. Только неловко просить обучать меня, вдруг я туповатой окажусь.

— У Григория Израилевича был кто-то из родных?

— Да, сестра. Она с дочерью и отцом Гриши уехала в Америку. И нам предлагали, агитировали даже. Гриша стал тосковать, ездил к отцу. Испугался, что без родных останется. Но я его отговорила: «Ты же писатель, что без языка будешь делать?». Он меня послушал и остался. А я теперь себя простить не могу. А если бы он там не умер? Может, там лучше врачи оказались бы.

Здесь ведь как было. Он умер в одночасье, сердце не выдержало. Ночью ему стало плохо. Разбудил меня: «Люба, вызови “Скорую”». Та приехала, но врачи не справились. И они не просто ушли, они сбежали. Можно ведь было подойти ко мне, что-то сказать. Про Гришу же знали, что он был врачом. Он работал одно время, был терапевтом.

Однажды у него уже случались проблемы. Мы находились на Валдае. Но у него все быстро прошло, такой легкий приступ был. Я уговорила потом Гришу пойти в поликлинику, она была писательской, аккурат напротив нашего дома. Один раз ходила с ним. А потом он снова пошел, побаливало у него сердце. Я хотела, чтобы Гриша обследовался. Но он меня с собой не взял. И я не стала настаивать, действительно ведь — взрослый мужчина, врач по образованию, и жена за ним ходит. Когда Гриша вернулся домой, то сказал мне, что с ним все в порядке. Но оказалось, что в поликлинике не было врача, который должен был обследовать. И вот об этом он мне не сказал.

— Судьба?

— Да (тяжело вздохнув). Вся жизнь полностью изменилась. После смерти Гриши все были ко мне очень внимательны, но со временем все затихает. И это нормально. Теперь я одна в нашей квартире, которую обставляла для двоих…

Иногда захожу в Гришин кабинет… Хотите посмотреть? Только проверю, все ли там в порядке… Вот, заходите.

За этим столом он написал «Тот самый Мюнхгаузен». Я ничего не выбрасывала, совершенно ничего. Вот фото его мамы. Вот Андрюшечка Миронов. А на этой фото Гриша с Олегом Янковским. А это портрет Гриши работы Бориса Бергера. А это Зяма Гердт, знаете?

У Гриши было много друзей, он со всеми общался. Зная его невероятное остроумие, ему даже звонили по телефону и просили придумать шутку. Как-то, например, позвонил Леонид Броневой и попросил придумать ответ на выражение «Вы не умрете от скромности». Гриша мгновенно придумал: «Скажи: “А вы позвольте мне умереть от старости”»… С Гришей было легко и интересно.

— Как много у Вас книг Григория Израилевича.

— Да, я получаю за их переиздание деньги, и за пьесы, которые идут по всему миру, тоже. Вот здесь, на этом месте, стоял компьютер. А вот смотрите, какую лампу я Грише купила, я люблю старину. Грише нравилось, как я все делаю. Что-то, например, даже привозила из Питера. Надо же было выхаживать вещи, просто так ничего было не купить. Но ведь радует глаз, правда? В Москве специально ходила по комиссионным. Ездила на работу на машине и по пути заезжала.

Вы удивляетесь, что я была за рулем? Я долго водила. Только когда Гриша умер, перестала. Он, кстати, тоже водил, у нас было две машины. После его смерти все продала. За копейки.

— Какая у вас небольшая квартира.

— А почему она должна быть большая? Мы за свои деньги покупали. Кабинет, спальня, гостиная и кухня.

— А почему вы переехали с Тверской?

— Поначалу там было действительно хорошо. Под нашей квартирой находилось безобидное кафе «Север», где люди ели мороженое. А потом там сделали ночной клуб и спать по ночам стало совершенно невозможно. Конечно, там было лучше. Но какой смысл жалеть? Да я уже и привыкла.

— Последней пьесой Горина стал «Шут Балакирев», премьера которого состоялась в Лейкоме уже после смерти драматурга. А еще, помнится, Григорий Израилевич рассказывал мне о пьесе про музыканта Березовского, который жил в XVIII веке и был даже более одарен, чем Моцарт. Какова судьба этой работы?

— Ее так и не случилось. Так бывало. Гриша начинал что-то и потом, разочаровавшись, оставлял. Андрей Миронов даже шутил над ним за это и называл «начинающим писателем»…

Пожалуйста, расскажите мне про интернет. Как думаете, нужен он мне? Я сама не знаю, сделаю, как Вы скажете. У Гриши был интернет, но он не успел меня научить…

Вообще терять близкого человека трудно. А Гриша был вообще удивительный. Я так говорю не потому, что он мой муж.

Когда ушли врачи и оставили меня одну, я была в таком состоянии… Не могу забыть врачей, они даже мне не сказали ни одного человеческого слова. Как не подойти к человеку, не сказать?

Все время в голове та страшная ночь. Я вызвала «Скорую», Гриша же сам был врачом, и все знали его. Скольких друзей он заставлял лечиться. Когда у Марка Захарова начались проблемы с сердцем, Гриша сделал все, чтобы тот попал к хорошим специалистам. Говорил Марку, чтобы не шутил с сердцем, у болезни нет чувства юмора. А вот себе помочь не сумел.

У него был телефон главного врача Москвы. Тот прислал бригаду. Гриша не мог уже сам позвонить, он сказал мне, где записан номер. Мне потом рассказывали, что главврач устроил той бригаде разнос. Но все уже было бессмысленно…

Знаете, мне неловко хвалить Гришу. Но он, правда, был очень хороший, очень порядочный. Конечно, у него были завистники. Но…

* * *

Давайте выпьем чаю? Правда, у меня ничего нет. Но что-нибудь найду. Вот помидоры, ветчина. Хлебцы. А вот вино осталось итальянское. Сейчас сделаю чай…

Пожалуйста, не стесняйтесь. Знала бы я, что мы так разговоримся, сварила бы картошечки. Давайте выпьем за Грузию. Поразительные там отношения! Даже есть выражение грузинское «Хороший сосед лучше родственника». А у нас и умрешь — не узнают. Вот я даже не знаю, кто живет через стенку.

Особенно за последние годы изменились. Когда мы жили на Тверской, у нас была старушка-соседка. Она выскакивала всякий раз, когда слышала, что мы приходили домой, угощала чем-то. Над нами жила больная женщина, и когда ее дочь уезжала, я за ней смотрела.

Мне неловко говорить, поскольку я грузинка. Но это особый народ.

Моя сестра старше меня на два года, живет сейчас в Москве… Она живет далеко от меня. Часто у меня остается. У нее тоже никого нет. Все собираюсь поехать в Грузию. Сестра там бывает, а у меня пока не получается…

— Любовь Павловна, я хочу выпить за Вас и пожелать Вам душевного покоя.

— Будем стараться… Знаете, я каждый день плачу. Это же ненормально, я понимаю. У меня два предложения выйти замуж было. Два наших с Гришей знакомых делали. Я так обиделась на них, что перестала общаться.

— Сколько вы вместе прожили?

— 30 лет. Надолго никогда не расставались. Только когда он бывал в поездках. Да и то мы старались ездить вместе. В Италии были, в Америке шла его пьеса, мы ездили.

А еще я бредила Францией, даже учила язык. И когда у Гриши там поставили пьесу, мы отправились в Париж. Я даже говорила тогда по-французски. Что произвело на Гришу большое впечатление, я была счастлива.

У нас с Гришей все было слишком хорошо… Вы в Бога верите? Я все время себя утешаю, что Гриша был таким хорошим, и Бог хороших забирает.

Любого близкого человека жалко. А он был на редкость хороший…

— Вы чувствовали зависть к вашей паре?

— Ощущалось, конечно. Но я старалась не обращать на это внимание. 12 лет прошло со дня смерти и все так же ярко у меня воспоминания о том страшном дне… Но мы и жили так же ярко.

Наверное, потому и срыв такой был. Этот человек не должен был умереть так рано. Очень много радости он мне приносил. Ужасно, что плачу каждый день. Видимо, такова обратная сторона счастливой жизни и любви…

На часах было уже за полночь. Пора было уходить. На прощание Любовь Павловна подарила мне книгу с пьесами своего Гриши. Я ехал уже в пустом вагоне метро, читал диалог барона Мюнхгаузена и Марты, и мне казалось, что я слышу разговор Григория Горина со своей Любовью…

Сага о Вертинских

Ангелята

ИЗ ДОСЬЕ:

«Александр Вертинский — выдающийся певец, композитор, поэт и актер. Пытался поступить в Художественный театр, но был отвергнут самим Станиславским, принимавшим экзамен. Причиной отказа стал дефект дикции — Вертинский почти не выговаривал букву «р». В 1913 году дебютировал в кино. В 1915 году состоялось первое выступление на эстраде. Служил братом милосердия. В 1920 году на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» отправился в эмиграцию. Выступал в Константинополе, Румынии, США, Германии, работал в Париже и Шанхае. В 1943 году вернулся на родину. Умер в Ленинграде в 1957 году в возрасте 68 лет.

В Шанхае женился на Лидии Циргвава. Лидия Владимировна — актриса, художник. Родилась в Харбине в 1923 году и была на 34 года моложе своего супруга. Снималась в фильмах «Садко», «Королевство кривых зеркал», «Дон Кихот», «Новые похождения кота в сапогах»

У Александра и Лидии Вертинских две дочери: Марианна и Анастасия, знаменитые актрисы театра и кино».

«У меня завелись ангелята, Завелись среди белого дня. Все, над чем я смеялся когда-то, Все теперь восхищает меня!»

написал в 1945 году Александр Вертинский, посвятив свое стихотворение рождению дочерей. Оно так и называлось — «Доченьки».

Именно так чаще всего начинаются статьи о дочерях великого актера.

Мне повезло: удалось встретиться не только с Марианной и Анастасией, ной с Лидией Владимировной, вдовой Вертинского. А потому позволю себе процитировать здесь и романс, который Александр Николаевич посвятил ей.

«Ты смотри, никому не рассказывай, Как люблю я тебя, ангел мой. Как тебя, в твоем платьице газовом, По ночам провожаю домой».

* * *

А теперь — обо всем по порядку. Отправляясь в подмосковный поселок Кратово, где в начале пятидесятых купил дачу Александр Вертинский, я не надеялся застать там все знаменитое семейство. Знал, что Анастасия Александровна, если и выезжает за город, то гостит у своего сына Степана.

А Лидия Владимировна и вовсе категорически избегает журналистов.

Помню, как после записи программы о Майе Плисецкой телеведущий Дмитрий Дибров признался мне, что будет считать себя состоявшимся интервьюером только после того, как сможет уговорить побеседовать с ним вдову Вертинского.

Потому о знакомстве с Вертинской-старшей, признаюсь, и не думал. В Кратово я приехал на встречу с Марианной Александровной, старшей дочерью великого Вертинского.

До поселками добрались довольно быстро. Оставалось разыскать дом Вертинских. Наверняка, найти в Кратове шикарный особняк не составит труда, думал я. И потому не очень внимательно слушал объяснения Марианны Александровны о том, как добираться до их дачи.

Огромный двухэтажный дом за высоким забором действительно бросался в глаза. Вот только принадлежал он, как оказалось, вовсе незнаменитому семейству, а труженику становящегося на обе ноги российского бизнеса. Спасибо, охрана богача показала мне нужное направление…

* * *

Скромно, очень скромно, доложу я вам, живут Вертинские. Простенький, правда, тоже о двух этажах, дом располагается на окруженной высокими соснами поляне. Легко открыв маленькую калитку, я прошел на территорию, по которой в свое время любил бродить сам Александр Николаевич. На лужайке меня уже ждала его старшая дочь. «Солнце в консервах», как ее называл отец.

День выдался солнечный. Поэтому поговорить мы решили на улице, расположившись за деревянным столиком, окруженным зарослями душистого жасмина.

— У вас тут, кроме жасмина, ничего не растет?

— Почему это ничего не растет? У нас, конечно, не много цветов, но кое-что есть. А было время, даже помидоры сажали. И огурцы у нас росли, пока жива была наша бабушка, Лидия Павловна. Но за всем этим надо ухаживать. Да к тому же здесь сосны, как Вы уже могли заметить. Слишком много тени. Зато у нас много сирени — и белая, и фиолетовая. Ее саженцы нам дал хороший мамин знакомый — преподаватель Суриковского художественного института, где она училась, по фамилии Курилко.

Он был настоящим садоводом. На его участке под Малаховкой даже виноград рос, из которого он делал вино. Курилко внешне походил на капитана Нельсона — седоволосый и с черной повязкой на одном глазу. Он стал моей первой любовью. Мне лет десять тогда исполнилось. Курилко был уникальным человеком — женщины из-за него кончали жизнь самоубийством. Он мог сесть на лошадь и поскакать в Париж.

Моя дочь Саша училась у его сына. Он преподавал в том же Суриковском институте, где и отец.

— Сколько лет вашей даче?

— Папа купил этот домик за два года до смерти. Мне было десять лет. Помню, он говорил мне: «Ты не представляешь, что значит для меня, прожившего столько лет за границей, кусок собственной земли».

— Чем вы занимались тут, когда Александр Николаевич был жив?

— Катались с Настей и соседскими ребятами на велосипедах. Или ходили за грибами. Мы ведь с сестрой большие грибницы. Один раз отправились в лес, гуляли часа четыре, но так ничего и не нашли. Насте было десять, мне — одиннадцать с половиной. Возвращаемся грустные домой. Вдруг — сильный ливень. Мы спрятались в канавку, а там — огромные подосиновики. Мы буквально обезумели от счастья. Помчались домой, схватили ведра, наполнили их грибами и под дождем понеслись обратно…

Мамочка, ты к нам? Знакомьтесь — моя мама.

* * *

Этого я не ожидал никак — по дорожке, ведущей из дома к столику, за которым мы сидели, направлялась сама Лидия Владимировна. Я и не знал, что вдова Вертинского тоже находилась в этот момент на даче. Да и знай я, все равно не решился бы попросить ее об интервью.

И вот Лидия Владимировна неожиданно решила присоединиться к нашему разговору. Или, может, она просто захотела посидеть на свежем воздухе? Тем более, что от жасмина шел такой аромат, что я то и дело склонял к себе цветущие ветки щедрого куста.

Как бы то ни было, на всякий случай я лихорадочно принялся вспоминать все, что мне было известно о Лидии Вертинской.

Увы, особым богатством знаний похвастать я не мог. Знал только, что родилась в китайском Харбине, так как отец работал на Китайско-Восточной железной дороге. После того, как родитель умер, переехала с матерью в Шанхай, где в одном из кафе и познакомилась с Александром Вертинским.

Когда в 1943 году вернулась с матерью, мужем и дочерью Марианной в Советский Союз, снималась в кино. Одна из самых ее известных работ в кино — птица Феникс из сказки «Садко».

Вот, пожалуй, и все мои знания о Лидии Владимировне.

А Вертинская уже приблизилась к нам. Выглядела она, кстати, превосходно. В черных брюках и белом жакете больше напоминала стильную морскую курортницу, отдыхающую на даче, нежели главу большого семейства, включая внуков и правнуков.

«Мама, это Игорь, он журналист. А это, Игорь, моя мама, Лидия Владимировна», — представила нас друг другу Марианна Александровна.

Мы поздоровались. Лидия Владимировна присела рядом с нами, но вопросов ей я решил не задавать. По крайней мере, пока.

И снова обратился к Марианне Александровне.

— Не страшно вам было по четыре часа по лесу бродить? Вы же совсем маленькие были.

— Мы ничего не боялись. Времена же совсем другие стояли. У нас и собак никогда не было, только кошки. У меня и сейчас вон какой кот красивый. Перс Григорий. Когда ему было два с половиной месяца, он решил спрыгнуть с крыши. Когда я услышала, как он скользит своими когтями, то так испугалась, что бросилась немедленно спасать его. Мама держала меня за ноги, а я, высунувшись из окна, схватила его за ухо и вытащила с крыши.