Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи. Горький, Вертинский, Миронов и другие

— Я и представить себе не мог, что Вы любите смотреть сериалы.

— Ну, это смотря какие. С удовольствием смотрела «Династию», мне там нравилась игра актеров. В сериале «Топаз» понравилась сцена прозрения главной героини. Как она сыграла! До сих пор помню. Ведь телевизор все обнажает и увеличивает. Плохое он показывает в 10 раз хуже. Но зато и хорошее видно в 10 раз лучше.

— Правда, что Вы никогда не плачете?

— К сожалению, да. Поэтому мне жить втрое тяжелее, чем тем, кто может плакать.

А характер у Марии Владимировны действительно был непростой. И шутка про ведьму и метлу, скорее всего, родилась не на пустом месте.

С Мироновой было интересно, но очень нелегко. Во время первой встречи, когда мы проговорили уже около часа, она неожиданно замолчала, посмотрела на меня не очень, скажем так, добрым взглядом и тихим голосом произнесла: «Какой вы все-таки человек странный. И вопросы все странные задаете». А, заметив мое замешательство и готовность прекратить интервью, тут же сказала: «Нет-нет, если пришли с вопросами — задавайте. Теперь поздно бояться»…

Когда я зашел к Марии Владимировне в следующий раз, то встретился в ее квартире с двумя удивительно похожими людьми — Машей Мироновой, дочерью Андрея, и… Андрюшей Мироновым, правнуком Марии Владимировны.

Андрюше дали самые маленькие тапки, которые были в доме, но и они оказались мальчугану велики, и он делал два шага вместо одного, чтобы сдвинуться с места. А Мария Владимировна внимательно смотрела на правнука и молчала, думая о чем-то своем.

* * *

В своем доме она сохранила все так, как было при Андрее. Лежал засушенный букет цветов, сверток с вещами, который сын отдал матери постирать в день своей смерти.

В заглавие интервью Мария Владимировна предложила вынести ее слова «Я прожила жизнь хорошо». Конечно, я так и сделал, но и подумать не мог, что они окажутся как бы итогом жизни, который Мария Владимировна сама подвела. Может, она уже предчувствовала что-то.

А мы не смели предположить, что актрисы скоро не станет. Даже когда Марию Владимировну положили в Центральную клиническую больницу с диагнозом обширный инфаркт, надеялись, что все обойдется. Да и сама Миронова, кажется, верила в свои силы…

Похоронили Марию Миронову на Ваганьковском кладбище в могиле сына.

* * *

Несколько лет спустя я оказался в доме актера Федора Чеханкова, который был дружен с Андреем Мироновым и его родителями. Конечно же, не мог не попросить Федора Яковлевича вспомнить об этой семье.

«Не стану заявлять, что был дружен с самим Андреем. Дружил я с его женой Ларисой Голубкиной, с которой служил в одном театре. Не могу сказать, что мы каждый день перезванивались. Но общались с Андреем довольно часто. Я бывал у них дома, и мы порою допоздна засиживались на кухне, рассказывая друг другу о своих проблемах или просто болтая о музыке. Тогда сонная Лариса являлась нас «разнимать» и разгонять. Андрей ввел меня в дом своих родителей — Марии Владимировны и Александра Семеновича.

Между репетицией и спектаклем Андрей часто приезжал отдыхать именно к маме, на Арбат. Тогда не было таких, как сегодня, автомобильных пробок на Садовом кольце и дорога от Театра Сатиры до Арбата занимала минут десять. Обычно он дремал, свернувшись калачиком, на своем любимом диванчике красного дерева, что-то перекусывал и снова мчался в театр.

В жизни Андрей не всегда был таким, каким казался публике, — легким и лучезарным. В компании, в застолье был действительно потрясающим. Кто имел неосторожность хоть раз встретить с ним Новый год, уже ни с кем другим встречать этот праздник потом не мог. А вот с утра он бывал довольно сумрачным. Я бы даже сказал, неприветливым. Все-таки нагрузки испытывал огромные. Правда, как человек воспитанный, свое раздражение скрывал.

Андрея не стало 16 августа. А через день на Рижском вокзале я встречал поезд, на котором из Латвии возвращалась Мария Владимировна. Мы с ужасом шли навстречу приближающемуся вагону — что сказать матери, потерявшей единственного сына?

Мария Владимировна стояла у окна: спокойная, как скала, аккуратно причесанная. Вещи были давно уложены и стояли в тамбуре. Мы молча вошли в поезд, взяли ее чемоданы, она молча села на заднее сиденье моей машины. Не зная, что сказать друг другу, мы поехали. Наконец Мария Владимировна произнесла: «Конечно, я полное дерьмо. Я после этого жить не должна. Но у меня не хватит сил сделать это самой. Я буду жить. Жить во имя его».

Она не плакала никогда. Даже на похоронах. Иногда позволяла себе расслабиться, заходя в комнату Александра Семеновича, где на кровати были разложены фотографии Андрея, статьи о нем, его интервью. Она называла ее» мой мавзолей». В углу стоял гримировальный столик Андрея, который ей отдали из Театра Сатиры. Рядом висел костюм Фигаро, тот самый, в котором Андрей играл свой последний спектакль. На столе лежала его коробка грима, ему предназначавшиеся засохшие цветы и его сверток с теннисными вещами, которые он оставил ей в последний день постирать. Однажды, выходя из этой комнаты, она мне сказала: «Федь, как страшно — я же никогда больше не услышу их голосов!». В этой сдержанной фразе и выразилось все ее одиночество»…

Любовь Горина

(жена Григория Горина)

Жизнь со сказочником

ИЗ ДОСЬЕ:

«Григорий Горин, врач по образованию, вошел в историю как писатель, сценарист, драматург. Его перу, среди прочих, принадлежат пьесы «Тиль», «Поминальная молитва», «Королевские игры», «Шут Балакирев» и сценарии фильмов «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «О бедном гусаре замолвите слово».

Умер 15 июня 2000 года через три месяца после своего 60-летнего юбилея. Похоронен на Ваганьковском кладбище».

Я шел к вдове одного из самых остроумных людей планеты. Его перу принадлежат любимые зрителем сценарии и пьесы — «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «Шут Балакирев».

Когда мои герои только познакомились, Григорий Израилевич носил другую фамилию. Но для того, чтобы было проще предлагать свои пьесы советским театрам, придумал псевдоним. Горин расшифровывается как «Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность».

Я был немного знаком с самим Гориным. А Любови Павловне был представлен лет десять назад. Но почему-то записать интервью решил только сейчас.

Она быстро согласилась на встречу и пригласила в свою московскую квартиру на Ленинградском шоссе.

* * *

Пара Гриши и Любы, как их называли, была одной из самых красивых. Раньше они жили на улице Тверская. Дом каждый вечер был полон гостей. И какими — Марк Захаров, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт. После того, как на первом этаже открыли ночной клуб, Горины решили переехать в район станции метро «Аэропорт». Пока был жив Горин, компании туда добирались. А после того, как его не стало, дом опустел. Ничего удивительного.

Я пришел к Любови Павловне около семи часов вечера. И оставался до часа ночи. Потому что едва мы присели в уютной гостиной на диваны красного дерева, на которых сидели великие и знаменитые друзья семьи, и я начал расспрашивать Горину о ее жизни, о том, как она приехала из Тбилиси в Москву, готовясь задать вопрос о жизни без Григория Горина, как она неожиданно сама заговорила об этом. Вдруг, прервав собственный монолог о детстве и родителях, сказала: «Я ведь пыталась покончить с собой, когда Гриши не стало. Выпила много таблеток и… Но не вышло, осталась жить. Хотя какая у меня теперь может быть жизнь. Прошло 12 лет без Гриши, а я плачу каждый день».

После этих слов я не смел перебивать хозяйку дома, которая то и дело, пытаясь следовать хронологии своей судьбы, возвращалась к рассказу о попытке самоубийства. Слушать это было непросто.

Но, возможно, я случайно оказался тем самым человеком, которому Любовь Павловна смогла поведать о том, что наболело. И немного освободиться. Не потому, что решила довериться именно мне. Скорее, тяжесть на ее душе была слишком велика.

— Я родилась в Нальчике. Я чистокровная грузинка — все бабушки и дедушки, мама и папа — грузины. Хотя, как говорят, на грузинку не похожа. Но бывают же светлые грузины.

Внешне похожа на папу, его Полиэкти звали. Меня зовут на русский лад Любовью Павловной.

Отец погиб на фронте. Я была малышкой, не помню его. Мама занималась детьми — у меня есть сестра, она старше на два года. До последнего мама верила, что папа жив. Несмотря на то, что прислали похоронку. Но ведь бывали же случаи, когда и после этого возвращались с фронта.

Мы знали, где погиб папа. Я уже была замужем за Григорием Гориным, когда он меня повез в то место. Через всю страну, на Украину, в село Коханное. Там было очень большое кладбище, мы ходили по нему и искали могилу отца. И вдруг у меня потекли слезы. Я почувствовала, что папа находится где-то рядом. Словно меня кто-то вел. И нашла его могилу. На памятнике была написана наша фамилия — Кереселидзе.

Я ведь только после замужества взяла фамилию мужа. А так и в школе, и в институте была Любой Кереселидзе.

В институт я поехала из Тбилиси. Мама к тому времени уже вышла второй раз замуж. Ее Тамара звали. А я бредила учебой, Москвой. Приехала и поступила сразу же. В педагогический институт, я обожала русский язык. И до сих пор, кстати, мне это нравится.

Мама не хотела отпускать меня в Москву. Отчим у меня хороший, не обижал меня. Как-то он услышал, как сосед, который хорошо ко мне относился, спросил у меня, как я сдала школьные экзамены и куда хочу поступать. Я сказала, что хочу ехать в Москву Отчим засмеялся: «А в Берлин не хочешь?». Это было тогда равнозначно.

Поначалу я поехала на Украину к тете, которая там жила. Тетя Люда, сестра погибшего отца, была бездетной и даже просила, чтобы мама отдала меня ей.

Мама думала, что я буду учиться именно на Украине. А я так мечтала о Москве, что первый раз в жизни обманула. Не стала сдавать экзамены, снимала чуть ли не подвал, спала на земле. А потом сказала тетке, что меня не приняли из-за зрения. Мол, учителям же надо будет тетради проверять и потому меня в Киевский педагогический институт не взяли. Как додумалась до этого? До этого не врала никогда. Потом поехала к маме, озвучила ей ту же версию. И весной другого года уже отправилась в Москву и легко поступила.

* * *

А потом встретилась с главным человеком своей жизни. С Гришей.

Я уже жила тогда в Москве, у меня даже была своя квартира. Бабушка мне на нее дала деньги, она сама в Нальчике жила. Одно время преподавала в школе. А потом работала в библиотеке….

Забыла, где она находилась. Знаете, у меня очень плохая память стала. У меня муж умер в одночасье, не болея. И я собрала лекарства и выпила, не хотела жить. После этого меня забрали в больницу и лечили электрошоком. Причем взяли расписку у моей сестры, что она не против. Она не понимала, что это такое. И расписку дала.

После этого моя память ухудшилась. Электрошоком лечили депрессию, чтобы не вернулось желание снова покончить с собой. Довольно жестокий способ лечения, надо признаться. А до этого память была прекрасной. Учительница говорила: «В ваш класс противно входить. Одна Кереселидзе сияет, как звезда в тумане».

Так меня одноклассники и называли. Если опаздывала, говорили: «Наша звезда в тумане опоздала».

Я ведь чудом осталась в живых. Выпила смертельную дозу снотворного. И не просыпалась и не просыпалась. Атак получилось, что в тот моменту меня жила грузинская девочка, дальняя родственница. И она позвонила Свете, моей сестре. Та забила тревогу…

— Вы с Григорием Израилевичем были красивой парой.

— Вы были знакомы?

— Да, за месяц до его 60-летия познакомились. Я написал о нем статью «Интерактивный Горин». Он ведь очень увлекался интернетом.

— Совершенно верно! Я помню ту статью. Так это Вы ее написали?

Мы познакомились с ним, когда он был начинающим писателем. Они с Аркадием Аркановым тогда свою первую вещь сочинили. «Лестничная клетка» называлась их пьеса. Я прочитала ее и мне не понравилось. Они должны были нести ее в Театр Сатиры. И Гриша сказал Аркадию о том, что мне не понравилось. Арканов ответил: «Ну не все же там дураки!». Но и главному режиссеру театра Валентину Плучеку их пьеса тоже не понравилось. С тех пор Гриша всегда внимательно прислушивался к моему мнению.

— Вы понимали, что Ваш муж — великий драматург?

— Понимала. А он сам? Не знаю. Гриша скромный был. Он был уверен в себе, конечно. Но с поднятым носом не ходил.

— Между знакомством и свадьбой большой промежуток прошел?

— Нет. Свадьбы-то как таковой и не было. Я не хотела. Мы зарегистрировались и уехали в Прибалтику. Когда вернулись, отметили с друзьями. И началась наша жизнь.

У нас было полное доверие. Он мне такие письма писал, если бы вы знали. Я уезжала в санаторий — в Кисловодск, Ессентуки — и он мне все время писал. Переживаю, что не могу сейчас найти эти письма.

— А какие у него были пьесы! Как он мог так писать?

— Родился таким… Когда мы познакомились, он еще был врачом. Я тогда работала в библиотеке имени Ленина, в зале периодической печати. И, конечно, читала там все журналы, которые выходили. И вот как-то прочла в журнале рассказ о собаке.

А у нас всегда были животные в доме. В Нальчике была большая территория — половина дяде принадлежала, половина нам. У дяди все время жили собаки, он был заядлый охотник. И его собаки любили спать на нашей территории, на открытой терраске. Мы их очень любили.

И вот мне попадается Гришин рассказ «Я Рекс». Я его прочла и запомнила фамилию автора, Горин тогда еще не был известным.

В один прекрасный день ко мне зашла пришла приятельница моей сестры и попросила пойти с ней к ее знакомому, Грише Горину, чтобы отдать деньги.

Помню, за окном уже темно было, я спать собиралась. Но, услышав фамилию, конечно же, пошла с ней. Так мы и познакомились. Оказалось, что мы соседи. Меня тогда приятно удивило, сколько у него в доме книг, с пола до потолка полки стояли.

Мне Горин был интересен как автор того рассказа. А потом мы стали встречаться, видимо, я ему понравилась. Я инициативу никогда не проявляла. А через два месяца он сделал мне предложение…

— Каким он чаще бывал — веселым или грустным?

— Грустным не бывал. Не скажу, что весельчак. Но мне с ним было легко.

— Когда дома собирались компании, Вы были хлебосольной грузинской хозяйкой?

— Конечно! Мы жили на улице Горького, сегодня это Тверская, и каждый день у нас были гости. Если не успевала приготовить, просила Гришу купить что-то для гостей. Он покупал. Я ведь работала все время, не была просто женой писателя. Вставала утром и бежала в школу.

— Вы готовили сами?

— Да, жаль сейчас разучилась грузинскую еду готовить. Какие у нас были вечера! Эльдар Рязанов был нашим другом. Гриша написал сценарий для него. Они очень любили друг друга. У Эльдара недавно был день рождения. Хотела его поздравить и забыла… Это все последствия электрошока…

— А как Горин работал?

— У него был кабинет. Поначалу мы жили в двухкомнатной квартире. Я уходила, он просыпался и работал. Потом переехали в трехкомнатную.

Писал на машинке. Я потом все проверяла, он много ошибок делал. Гриша и сам мне читал, на слух. Он хорошо это делал, мастерски.

Как работал? «Мюнхгаузена» когда писал, я была в санатории, и он ко мне приезжал. Я что-то приболела, он меня выгуливал, и говорил: «У меня не получается пьеса. Я, наверное, повешусь». И я ему ответила: «Если ты так сделаешь, то люди будут говорить: «Это тот самый Горин, который повесился из-за Мюнхгаузена». Он потом так и назвал пьесу — «Тот самый Мюнхгаузен».

Это была его первая настоящая вещь и она рождалась непросто. Потом уже проще было. Пришел успех, и он поверил в себя.

— Кто бывал у вас дома?

— Марк Захаров, Шурик Ширвиндт, Андрюша Миронов. Андрей был самый любимый и самый близкий. Как брат. До сих пор плачу из-за него. Ради него мы поехали в поездку в Прибалтику, и та поездка оказалась последним совместным путешествием.

Миронов сам захотел, чтобы мы поехали. И все оказались там. Он не болел ведь…

Я была на том спектакле. «Безумный день, или женитьба Фигаро». Андрей с таким энтузиазмом играл этот спектакль, всего себя отдавал. И я ему в антракте сказала: «Андрюша, не надрывайся так. Ты не выживешь». И во втором акте это случилось. Я себе не могу это простить до сих пор. Хотя сказала ведь для того, чтобы он поберег себя. Он всегда был такой, не щадил себя, но в тот раз был еще более активен. Какой-то надрыв чувствовался.

Он умер фактически у нас на руках. Мы его тело везли обратно в Москву. Вдоль всей дороги стояли люди и аплодировали великому артисту. Какая-то мистика.

Андрей очень легкий был, солнечный. Не помню, чтобы у него была депрессия. Да, он не всегда хохотал и веселился. Но грусти не помню. Он любил Гришу, был его первым другом. Я до сих пор не могу себе представить, что Миронов умер.

У него была аневризма в голове. А он был очень эмоциональный. Был очень заботливым сыном. Мы потом с Марией Владимировной общались, пытались ее поддерживать…

Да, у нас была очень яркая жизнь. Дружба была плотная, настоящая. Часто собирались то у Шурика Ширвиндта, то у Андрюши, то у нас. Лучший период моей жизни, когда все они были живы. Мы были как одна семья.

— Об Андрее Миронове несколько лет назад вышла книга Татьяны Егоровой, наделавшая много шума. Вы ее читали? Правду она пишет?