Артем

2 мая утром над городом раздался голос Паровозного завода, старшего в семье харьковских заводов. Как и в январе 1905 года, он низким, простуженным басом издавал короткие тревожные звуки. Гудок паровозного был условным сигналом. Рабочие других заводов, услышав голос «отца», бросали работу и шли к центру города. На паровозном из утренней смены в три тысячи человек на работу явилась только тысяча.

Войска в городе были приведены в боевую готовность. Особое внимание власти обратили на Паровозный завод. Начальство знало, что благодаря трудам Артема и его товарищей из группы «Вперед» паровозостроительный превращается в крепость большевизма. Главные уличные магистрали, ведущие от этого завода к центру города, были во многих местах перехвачены казаками, драгунами, солдатами и полицией. Тускло поблескивали на солнце штыки винтовок и острия пик. Казалось, что рабочим не вырваться в город. Масса рабочих собралась на леваде (лужайке) возле столовой. Артем был тут же. У многих паровозников в руках появились куски железа и камни на случай схватки с казаками.

Полицмейстер и губернатор приказали передать руководителям рабочих, что мирную демонстрацию они дозволят, разрешат и ношение флагов, если на них будет написано «Да здравствует Первое мая!» и «Да здравствует 8-часовой рабочий день!». Но они знают, что, кроме этих флагов, есть и другие… Их допустить они не могут.

До того, как двинуться в город, прошел митинг. Настроение у всех приподнятое, боевое. Артем, выступая на митинге, передавал от имени паровозников привет международному пролетариату, пристыдил железнодорожников, которые, как об этом стало известно, не примкнули к забастовке. Привольно и широко полились революционные песни. На казаков уже никто не обращал внимания. «Неужели так начинается революция?» — спрашивали с сияющими лицами рабочие у Артема.

Веселый, возбужденный Артем громко отвечал: «Это, товарищи, лишь начало, впереди — борьба, лишения и победа!»

Артем потребовал у полицмейстера убрать войска с завода и с пути шествия рабочих. «Отцы города» струсили, передали приказ об отходе. Масса рабочих прямо с митинга плотными рядами двинулась по Петинской и Оренбургской улицам. Прорваны первая, вторая и третья цепи казаков и полиции. В это время другие колонны рабочих из депо Юго-Восточной дороги и мельниц вышли в тыл войскам и вооруженным с головы до ног казакам и полицейским. Войска и полиция отступили. По пути движения рабочих колонн с тротуаров из толпы раздавались поздравления с 1 Мая, а солдатам, уступившим дорогу рабочим, кричали: «Долой войну!» В толпу рабочих, стоявших на улицах, летели из колонн прокламации от группы «Вперед». Развевались, трепыхали на ласковом весеннем ветру красные знамена. Шествие двигалось к центру города. Но вот на углу Петинской и Молочной улиц в центр колонн ворвались драгуны и разъединили демонстрацию на две части.

Драгуны и казаки действовали нагайками не очень охотно. Газета «Пролетарий» писала: «Одного товарища десять казаков подряд даже не тронули, хотя казалось, нагайки хотели сокрушить. Один из казаков нарвался: офицер увидел, что он сплутовал, вытянул самого казака через плечо нагайкой, тот свирепо замахнулся. Товарищ уже закрыл глаза, ожидая удара, но почувствовал не боль, а лишь то, что нагайка легла на плечо: казак все-таки не ударил. Вообще казаки заявляют, и даже публично, на открытых массовых собраниях (тут пользуются всяким удобным случаем для их устройства), что они будут бить лошадей, но не рабочих-демонстрантов. Они говорят, что они не могут к нам перейти, потому что еще мало рабочих выходят на улицу».

Разъединенные войсками рабочие бросились переулками в сторону Конной площади. Но на Тарасовской улице у складов винной монополии на них снова напали казаки и полиция. С боем рабочие отступили. В дело пошли камни, гаечные ключи, все, что было под руками.

Вечером сотни рабочих собрались в университетском саду, в центре города. Отсюда колонна демонстрантов вышла на главную улицу города — Сумскую. И снова схватка с казаками, раненые.

Так прошла первая проба сил. «Пролетарий», оценивая первомайские события в Харькове, писал: «Возбуждение вообще было колоссальным, и Первое мая имело громадное значение».

Прошло немного дней после первомайских выступлений, и снова забастовал Паровозный завод. Волнения и забастовки рабочих на Паровозном заводе в конце мая 1905 года происходили на фоне событий, получивших отзвук по всей России и во всем мире. В Корейском проливе, на морском театре военных действий между Японией и Россией, был разгромлен русский флот. Второй сокрушительный удар получило самодержавие после падения Порт-Артура.

Весть о гибели русского флота ошеломила всех.

В своей статье «Разгром» Владимир Ильич Ленин писал:

«…Этого ожидали все, но никто не думал, чтобы поражение русского флота оказалось таким беспощадным разгромом… Русский военный флот окончательно уничтожен. Война проиграна бесповоротно… Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия… Самодержавие… бросило народ в нелепую и позорную войну. Оно стоит теперь перед заслуженным концом Война вскрыла все его язвы, обнаружила всю его гнилость, показала полную разъединенность его с народом… Война оказалась грозным судом. Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приговор в исполнение»[13].

Рицонни и Артем

Разговаривать с представителями рабочих, как это делалось в «добрые» старые времена, было уже нельзя. После поражений на Дальнем Востоке авторитет правительства упал настолько, что люди смеялись над дурачками, именующимися министрами. Надо уступать рабочим, но уступать разумно, драться за каждую хозяйскую копейку Больше ничего не остается. И директор Паровозостроительного завода Рицонни объявляет, что требования комитета забастовщиков о повышении суточной ставки чернорабочих с 85 копеек до 1 рубля удовлетворяются. Директор обещает выкроить 20 тысяч рублей на техническое училище. Артем с группой рабочих пришел в кабинет директора завода для ведения переговоров. Оказалось, что директор дает посулы, но не намерен их выполнять. Артема взорвало:

— Товарищи рабочие, это одна отговорка! Обещает выкроить двадцать тысяч рублей. Мы, рабочие, заработали эти деньги, и пусть нам дадут эти средства, мы сами построим техническое училище. Пусть нам отдадут нашу прибавочную стоимость, и мы сами найдем, куда ее деть и как с ней поступить…

Директор Рицонни, холеный, изящно одетый господин, с акцентом, выдающим его нерусское происхождение, обратился к Артему:

— Ты чужак, Артем, ты не из наших паровозников. Товарищи твои хотят иметь техническое училище, а ты их мутишь.

Артем продолжал настаивать «а своем:

— Деньги наши, отдайте их нам, и мы сами построим это училище. И оно будет нашим, рабочим училищем, заработанным нашим трудом. Нам не нужна ваша милость. Мы требуем свое.

Наткнувшись на твердую позицию Артема и членов рабочей делегации, Рицонни идет на уступки, но тут же бросает упрек делегатам:

— Вы, друзья, сильно огерманились, среди вас проводится сильная германская социал-демократическая пропаганда.

Артем немедленно парирует удар:

— Идеи социал-демократии родились в Германии. Этим мы обязаны Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, учителям рабочего класса. Мы не стыдимся такого родства. Рабочие в Германии живут лучше, чем мы живем. Давайте пошлем человек пять наших рабочих в Германию, пусть посмотрят, как там устроена жизнь рабочего человека. И пусть эта группа наших рабочих едет без представителя администрации, пусть сами во всем разберутся.

Рицонни одобрительно кивает головой и говорит:

— Что ж, это идея хорошая — послать в Германию наших рабочих для ознакомления с производством, но для ее осуществления требуется попросить разрешения управления Паровозостроительным заводом.

Артему не стоит большого труда, чтобы разобраться, куда клонит директор: я, мол, поддерживаю вас, а уж решает начальство. Моя хата с краю.

— Зачем вы, господин директор, все время нам тычете в лицо: разрешение да разрешение? Отдайте наши двадцать тысяч рублей, и мы сами, без разрешения управления, найдем, куда послать наших рабочих.

Директор не соглашается с таким требованием Артема:

— Самоуправства я не одобряю. Но послать рабочих в Германию, чтобы посмотреть производственную жизнь на крупных механизированных предприятиях, — вещь полезная, и я буду об этом ходатайствовать перед управлением. Буду также просить управление об удовлетворении ваших предложений о строительстве технического училища…

Так и разошлись.

Всеобщая июньская забастовка

На Сабуровой даче большие перемены. Фельдшерица Даша Базлова вступила в партию и получила членский билет за № 6 Cабуровского района. Создан особый Сабуровский район. Чтобы пребывание Артема в больнице не вызывало особого внимания, решено его законспирировать перед больничной администрацией. Так появился новый мастер по проверке водосточных труб. Он проведен по штатным книгам больничной конторы. Организованы и работают несколько политических кружков для наиболее сознательных рабочих и медицинского персонала больницы. В большом здании пансионата, где содержатся психические больные из состоятельных семей, имеется обширное подвальное помещение. Там находятся комнаты для прислуги. Здесь устраиваются политические занятия. Сюда часто приходят рабочие с близлежащих заводов за нелегальной литературой и приносят для сохранения оружие: револьверы, бомбы, динамит и патроны. На каждый день Артем дает пароль Базловой, по которому она принимает людей и передает им поручения от имени партийного комитета.

В те дни, когда намечено провести заседание общегородского комитета партии, далеко от больницы ставятся патрули для охраны от возможных налетов полиции.

В один из июньских вечеров было разослано извещение об экстренном заседании комитета. К ночи в больницу собрались члены рабочего комитета группы «Вперед» и представители районных организаций. Заседание открыл Артем Уже вернулся из-за границы Пал Палыч (Авилов) и информировал товарищей о решениях III съезда партии.

На экстренном заседании комитета Артем рассказал о событиях на Черноморском флоте, о восстании в Одессе и переходе на сторону революции броненосца «Потемкин». Эти события с очевидностью подтвердили своевременность призыва партии к восстанию. Артем поставил вопрос о том, в какой степени большевики Харькова готовы к принятию сигнала о восстании. Все ли делается в районных организациях и по крупным предприятиям для того, чтобы встретить решающий день? Артем предложил в знак солидарности с восставшими матросами объявить в Харькове всеобщую политическую забастовку. Тревожный гудок с Паровозостроительного завода должен быть подхвачен тревожными гудками всех заводов города. Всеобщая забастовка будет проверкой, репетицией к более решительным выступлениям харьковского пролетариата.

Утром 27 июня в Харькове была объявлена всеобщая политическая забастовка. Меры, предпринятые комитетом большевистской группы «Вперед», дали свои результаты. Бастовали не только паровозостроители, но и рабочие заводов Гельферих-Саде, Шапара, Тиля, портные, пекари и другие.

Рабочие вышли на улицы. Это была чисто политическая забастовка, а поэтому — никаких экономических требований к хозяевам. Как началась она организованно, так и закончилась. 29 июня по призыву большевиков рабочие закончили забастовку и вернулись на предприятия. Такой сплоченности и сознательности пролетариат Харькова еще не знал. Пробная мобилизация всех сил рабочих удалась на славу.

В забастовке приняли участие более 60 заводов и мелких предприятий, около 75 процентов всех харьковских рабочих. Три дня и три ночи боевая дружина харьковских большевиков вела ожесточенную борьбу с черносотенцами, полицией и казаками, ликвидировала попытки устройства еврейских погромов и избиения революционного студенчества.

Подводя итоги всеобщей политической забастовки, Артем и его товарищи из группы «Вперед» писали в прокламации:

«Цена и смысл этой забастовки исключительно в том, чтобы выяснить свои силы и заявить перед всеми о своей солидарности со всем российским пролетариатом, выступившим на борьбу за политическую свободу…»

Артем громит Милюкова

На гребне революционных событий буржуазия кралась к власти. Руками рабочего класса она хотела загребать жар. В Харьков приехал профессор Милюков, один из руководителей будущей кадетской партии. Милюков должен был прочесть лекцию в доме губернской земской управы. Заранее было оповещено, что вход свободный. Артем с большой группой рабочих Паровозостроительного завода и Гельферих-Саде пришли на лекцию.

В ярко освещенном зале богатого дома был представлен «цвет» высшего общества Харькова. Сам городской голова явился послушать знаменитого гостя из столицы. Большевики Харькова решили воспользоваться удобным случаем и устроить неожиданное выступление Артема. Пусть представители буржуазных кругов услышат голос рабочего класса. Операция эта была рискованной, потому что собрание охранялось большим отрядом полицейских и еще большим числом шпиков в гражданской одежде. Чтобы не было провала, молодые люди из Артемовой гвардии расположились и в партере, среди «чистой» публики, поближе к трибуне, и у входов в зал, чтобы в непредвиденном случае блокировать помещение.

Один из молодых рабочих был одет в офицерскую форму.

Милюков говорил долго и красиво. Он в меру критиковал правительство за бездарное ведение войны. Хулил неспособных министров, намекал на то, что есть в стране достойные люди, которые могут руководить народом. Призывал бороться с казнокрадами, взяточниками… Смысл речи Милюкова сводился к тому, что больного — русское самодержавие — нужно заботливо лечить. Руководители хозяйственной жизни страны, промышленники и коммерсанты, должны быть привлечены к управлению, их опыт должен послужить бедной нашей родине…

Шумными аплодисментами закончилась лекция. Профессор был очень доволен собой, благодарил за внимание и, благосклонно обращаясь к публике, спросил:

— Нет ли желающих задать вопросы или высказаться?

Откуда-то из задних рядов раздался громкий и спокойный голос:

— Я прошу слова!

Артем прошел через весь зал и медленно поднялся на кафедру.

На новом ораторе не было черного вечернего костюма — сапоги, простенькие темные штаны и синяя косоворотка.

— Здесь, в зале, собрались так называемые хозяева жизни. Те, в чьих руках находятся заводы, фабрики, железные дороги, торговля. Господин профессор от вашего имени выражал здесь гнев по адресу царского самодержавия и правительства. Да, плохо ведет ваши дела царь Николай Второй, и вы справедливо критикуете его методы руководства страной. Вы ждете нашей рабочей помощи в том, чтобы исправить дела в государстве. И надеетесь с нашей помощью вырвать у царя конституцию, навести ваш порядок в стране, чтобы с еще большей силой «культурно» эксплуатировать трудящихся. Боюсь, что вы рассчитываете на политических дураков, когда выражаете надежду на то, что рабочие помогут вам добраться к власти. Наши с вами цели в революции диаметрально противоположны. Мы в революции пойдем до конца: свергнем самодержавие, а потом возьмемся за вас и отберем у вас заводы и фабрики, хозяином которых может быть только тот, кто на них трудится…

В зале раздались гневные возгласы. Артем не обращал на них внимания. Он не оставил камня на камне от всех построений Милюкова. Ясно и точно изложил программу большевиков в революции. Он напомнил о только что закончившейся политической забастовке в Харькове и заключил свою речь словами:

— Мы с чувством удовлетворения можем признать, что наша пробная мобилизация вполне удалась. В следующий раз мы остановим всю промышленность в городе и торговлю и постараемся оружием отразить нападение войск. Мы завоюем в конце концов политическую свободу, свергнем самодержавие, и тогда у нас развяжутся руки для дальнейшей борьбы за освобождение рабочего класса от ига капитализма, за передачу всех средств производства в руки общества, за социализм…

Да здравствует революция! Да здравствует вооруженное восстание! Вся власть в стране — рабочим и крестьянам!

В зале творилось что-то невероятное. «Чистая» публика оставила свои места и в панике бежала. Рабочие отовсюду, где они находились, бросились к Артему, подхватили его и начали качать. Саша Садевский, которому комитетом была поручена охрана Артема, едва пробился к нему.

— Дом земской управы окружен полицией. Ты опознан шпиком. Они ждут твоего выхода, чтобы схватить. Мы здесь кое-что придумали, пойдем в курилку.

Артема там ожидал переодетый офицер. Быстро, не мешкая, он помог ему переодеться в офицерскую одежду, а сам взял себе вещи Артема.

В дверях земской управы появился бравый фендрик, ведя под руку нарядно одетую даму. Чернявый офицер, наклонившись к своей спутнице, шептал ей на ухо что-то очень пикантное. Молодая женщина заливисто смеялась. Полицейские, увидев офицера, отдали ему честь и ели глазами начальство, пока оно не скрылось из виду. Парня в костюме Артема какой-то шпик схватил за руку, но, присмотревшись к его лицу, чертыхнулся и отпустил. А содокладчик Милюкова был уже далеко.

Губернатор предупреждает Артема об опасном агитаторе Артеме

Кабинет харьковского губернатора. Его превосходительство читает очередное донесение начальника охранного отделения. Речь идет о новом публичном выступлении Артема. Рядом с донесением на столе лежит досье на Артема, в котором собраны все имеющиеся в распоряжении охранки данные об этом опасном профессионале-революционере. Времени у губернатора немного: через полчаса он назначил прием делегации харьковских рабочих.

Его превосходительство листает документы.

«По собранным агентурным путем сведениям, 21 сего июня в г. Харькове в Народном доме на разрешенную для прочтения лекцию профессора технологического института П. А. Кузьмина собралось до 2000 человек — в большей массе рабочие…» «Около 11 часов ночи, по окончании означенной лекции, присутствующие потребовали удалиться полицию, что таковая и выполнила…» Губернатор подчеркнул последние слова. Дожили, что какая-то там публика выдворяет стражей порядка из общественных мест. Так, пожалуй, дождешься, что и губернатора попросят удалиться из губернского присутствия…

«… После чего начал говорить речь рабочий Паровозостроительного завода, состоящий в составе рабочего комитета социал-демократической организации на означенном заводе — о текущих событиях в России, о необходимости немедленного прекращения войны и созыва Учредительного собрания, призывал всех говорить тоже открыто и смело, не боясь шпионов и полиции, указывая на то, что он был несколько раз арестован, но ничего не боится и всегда будет говорить открыто. За ним в таком же роде речи говорили неизвестный рабочий по кличке «Артем» — от организации большинства — и два неизвестных интеллигента… Продолжалось это до 1½ ночи. В присутствующей толпе собирались деньги на революционные цели и распространялись преступные воззвания. Об изложенном доношу вашему превосходительству».

Генерал задумался. Все тревожнее становится в Харькове. По существу, он, губернатор, уже не хозяин в своем городе. Социал-демократы, руководимые опасными революционерами, завоевывают авторитет среди рабочих. А Харьков не Киев, здесь большие заводы, и голос рабочих становится все слышнее. Их дружины уже берут на себя функции охраны и защиты порядка в городе, борются с хулиганами, громилами, которые не без ведома начальства пытаются устраивать еврейские погромы и избиения студентов. Вот и сегодня, когда и где это было видано, чтобы он, губернатор, слуга царя, должен принимать какой-то сброд — делегацию рабочих?.. Из этих невеселых размышлений губернатора вывел его адъютант:

— Ваше превосходительство, группа рабочих ждет разрешения на прием.

— Проводите их сюда в кабинет, а я сейчас выйду.

Губернатор удалился в комнату, смежную с приемной.

Рабочие пришли к губернатору с жалобой на грабежи в городе, на неспособность полиции справиться с уголовными элементами. В делегацию входило 20 человек. Среди них был Артем. Перед тем как идти к высокому начальству, он надел черные усики, подгримировался (на это Артем был большой мастер; он мог по желанию хорошо загримироваться под монаха, военного, старого еврея), надел фуражку и костюм рабочего. Эта предосторожность оказалась отнюдь не излишней, ибо при входе в дом губернатора каждого из группы рабочих жандармы и шпики буквально обнюхивали.

Вошли в кабинет. Навстречу рабочим из своей комнаты появился в генеральском мундире, при всех орденах сам губернатор. Зная о цели прихода делегации, губернатор стал расспрашивать рабочих о случаях грабежей. Ему привели точные данные, указали на бездействие полиции и попросили разрешения иметь на заводе свою рабочую охрану. В начале беседы в кабинет вошел харьковский полицмейстер. Губернатор разыгрывал из себя доброго дядю и делал вид, что готов удовлетворить требования рабочих. Но в разговор вмешался полицмейстер, он решительно выступил против создания рабочей дружины.

— Я дам заводу большой наряд полиции и охрану, этого будет достаточно для наведения порядка в заводском районе.

Слова попросил Артем.

— Мы благодарим господина Бессонова (полицмейстера) за внимание, но твердо настаиваем на самоохране рабочих. Полиция боится показываться в районе заводов (Артем не сказал губернатору, почему полиция стала такой робкой и какова в этом роль рабочих дружин), дайте нам оружие, и мы сами будет охранять свои жилища. Выловим и доставим вам всех воров и бандитов.

Бессонов «убедил» губернатора не разрешать рабочим организацию самоохраны, и, невзирая на настойчивые требования Артема, цель делегации не была достигнута.

Губернатор обратил внимание на молодого человека с черными усиками и его активное участие в разговоре.

— Ты, я вижу, человек смелый, у тебя умное и открытое лицо. Скажи своим товарищам на заводе, чтобы они честно работали и не подвергали город непрерывной лихорадке своими забастовками. У вас там, на Паровозном заводе, появился агитатор Артем. Вот и сегодня я читал донесения о его преступной деятельности. Берегитесь таких смутьянов, они пришли к вам неизвестно откуда, чужие они заводу…

Товарищи смотрели на руководителя своей делегации и еле сдерживали улыбки, слушая, как губернатор проникновенно убеждал Артема об опасном агитаторе Артеме.

На городской окраине

Более трех-пяти дней Артем под одной крышей не ночевал. Квартиру на Лебединской улице у Николая Чинова он особенно любил. Она находилась в сердце Петинского (заводского) района. Здесь в 1905 году было проведено, по подсчетам Саши Садевского, около 300 заседаний комитета большевиков и занятий партийных кружков. В хорошей рабочей семье Чинова Артем чувствовал себя прекрасно. Ни разу на этой квартире не было обыска. Недаром Николая Чинова в шутку и всерьез называли «Коля-конспиратор». Квартиру и людей, в ней живущих, охраняли не только специально назначенные для этого люди, но и все жильцы Лебединской и прилегающих к ней улиц.

Вечереет. Теплое южное солнышко золотит убогие рабочие домишки. Почти на каждом перекрестке собирается молодежь, играет гармоника, раздаются чудесные украинские песни, а там уж и танцы начались. Многие из молодых людей, отдыхающих после трудового дня, знают Артема, они побывали на массовках, слушали речи большевика. Артем, имеющий немалый опыт революционной работы, и сам еще молодой человек, ему всего 22 года. Он сверстник этих парней и их подруг. И как же иной раз не присоединиться прямо здесь, на улице, к певцам: голос у Артема завидный, нечто среднее между баритоном и басом, и слух хороший. Такой как начнет вторым голосом выводить — заслушаешься. Или, скажем, потанцевать. И гопака, украинского разудалого, и простенькую рабочую кадриль отпляшет Артем с величайшим удовольствием. И как не любить заводским ребятам такого компанейского, сердечного человека! Не только молодцы из Артемовой гвардии, или, как иначе их называют, «гарибальдийцы», души не чают в своем вожаке, — Артема любят и знают многие молодые и немолодые рабочие на Петинке.

Артем вечером возвращается в свое временное жилье, в квартиру Николая Чинова. Попозже там состоится заседание комитета. По этому случаю на условленных местах расположились рабочие патрули, наблюдают за «погодой». Артем остановился около двух парней, раскуривающих цигарки. Что-то шепнул им и пошел дальше.

За Артемом в этот вечер увязался некто в засаленном котелке, прикрывающем бегающие мышиные глазки. В центре города шпик увидел Артема, кого-то он ему напомнил. И, доверяя лишь своему чутью ищейки, не имея еще точного представления о том, кого выслеживает, шпик приплелся за Артемом на Петинку.

Сигнал принят. И вот двое подгулявших парней, делая вид, что еле держатся на ногах, пошли навстречу субъекту в засаленном котелке.

— Раз-ре-ши-те, пожалста, милейший, папироску!

Шпик быстро лезет в карман и протягивает гулякам пачку папирос. Те не спеша копаются в коробке, будто выбирают папиросу получше. Затем они просят огонька. Появляются спички, загорается огонек.

— Премного благодарны..

Подходят еще парни, шпику уйти из этого окружения невозможно.

— Разрешите проводить вас. Места здесь глухие, а вы, видать, человек не здешний. Не ровен час, бока наломают, всякие хулиганы бывают…

Парни берут шпика под руки и уводят в укромное местечко, несмотря на его энергичные протесты и попытки освободиться. След потерян… Ну, а дальше все идет как по писаному. Шпик получает изрядную трепку и с радостью за то, что остался жив, уносит ноги с Лебединской улицы.

Всякий раз, когда в районе нелегальных квартир на Петинке появлялись шпики, приходил в действие безотказно работающий механизм предупреждения об опасности и удаления шпиков. Играла гармошка, пели песни, танцевала молодежь, а где-то в темном углу били шпика, били усердно, и зачастую филерам приходилось уходить из этих опасных мест с перебитыми ребрами и сильно помятыми конечностями. О физиономии говорить не приходится — так разрисовывали гостей, что и мать родная не узнала бы.

Панихида в Мироносицкой церкви

Заседание комитета в этот вечер затянулось допоздна. Почти в самом конце заседания Артем предложил почтить память павших товарищей — жертв 9 января. 9 июля должно было миновать полгода со дня этого тяжелейшего преступления самодержавия. Артем изложил свой план проведения своеобразной политической демонстрации — специальной панихиды по жертвам 9 января. В рядах организации «Вперед» была дальная родственница священника Мироносицкой церкви. Эта церковь находилась в самом центре города. Удалось уговорить священника церкви отслужить панихиду по петербургским товарищам. Эсерам было предложено присоединиться к проведению этой демонстрации. Лидер эсеров Забелин посмеивался, что это вдруг большевики захотели молиться. Но Артем настоял на проведении панихиды.