Королевская кровь

— Раздобудь-ка мне информацию о них. Кто родственники, где работают-учатся, где живут, с кем встречаются. Ну, учить тебя не надо, сам все знаешь.

— Сделаю, лорд Кембритч

Крутя руль, Люк вспоминал вчерашнее утро. Он так и не вышел проводить гостий, хоть это было верхом пренебрежительности. Просто ему, 35-летнему прожигателю жизни, который видел на своем веку немало неприятных ситуаций, было чудовищно неловко. Он будто подглядел момент обнажения такого сокровенного горя, которому свидетелем не должен был быть ни один человек. Он и пошел-то за девушкой, потому что испугался, что она заблудится с непривычки, так как поле шло под уклон и уже в нескольких сотнях метров дома видно не было. Потом потерял ее, наткнулся уже на лежащую и плачущую, похожую на девочку в этих своих маечке и трусиках. Скрюченное тело на голой земле, в измятых колосьях не вызывало никакого эротического чувства, только жалость и неловкость, будто он подсматривает за чем-то непристойным. И он вряд ли бы открылся, но что-то толкнуло его остановить ее вытье, как у собаки с перебитым позвоночником.

Хотя и заработал за это взгляд, способный заморозить даже вулкан.

Лицо Марины было ему незнакомо, но поведение вызывало много вопросов, а больше, чем машины и скорость, Люк Кембритч любил загадки. Нерешенная загадка мучила его днем и ночью, как зуд в труднодоступном месте, мешала заснуть, заставляя работать мозг и упорно искать решение. Зуд по этой загадке начался еще вчера, сразу после отъезда девушек. Промучившись день и ночь, поняв, что ему не хватает информации, он и решил доверить сбор ее профессионалу.

Люк, опираясь на трость, дошел до кабинета начальника, постучал и зашел внутрь. Майло жестом показал ему садиться. Сам он что-то писал, и, удивительное дело, в периодически нетерпеливо постукивал карандашом по столу и поглядывал на дверь. Но вот она открылась и сзади раздались шаги. Люк повернул голову и мысленно присвистнул. Дело обещало быть не просто интересным, а ОЧЕНЬ интересным. В кресло у окна опустился премьер-министр Минкен, поприветствовавший лорда Кембритча легким кивком.

— Прежде всего, — заговорил премьер, — я вынужден просить всех присутствующих не упоминать об этом разговоре нигде и никогда.

Это было излишне, но Люк и Тандаджи кивнули, подтверждая, что услышали.

— Лорд Кембритч, господин Тандаджи рекомендовал вас как крайне молчаливого человека, специализирующегося на особо щекотливых делах.

Люк из чувства внутренней иронии промолчал, только кинул быстрый вопрошающий взгляд на начальника. Тот был невозмутим, как всегда.

Минкен молчание собеседника оценил, одобрительно сверкнув глазами.

— Еще раз прямо скажу, что дело, с которым я обратился в Зеленое крыло, крайне конфиденциально. Повторяю, что никто, кроме нас троих, не должен знать о том, что вам будет поручено.

Люка начало раздражать это хождение вокруг да около, и он с тоской вспомнил, что забыл сигареты в машине. Тандаджи был крайне демократичен, и ежели сотрудник хотел курить, он мог курить в его кабинете — не прерывать же из-за этого совещание! при том, что сам начальник рудложской разведки не курил. Точнее, курил, но не табак, что очень расстраивало его мамочку и жену, ради избавления мужа от хоть и редкой, но вредной привычки периодически объединявшихся, несмотря на перманентное состояние войны между собой.

Дело в том, что Тандаджи, как истинный тиддус, был крайне привязан к маме, и настоял, чтобы она, овдовев, жила в их с супругой замечательном доме. Но две хозяйки в доме превращали его пребывание там в ад, поэтому трудоголиком он был не только прирожденным, и вынужденным.

А уж наличие или отсутствие сигареты в руках сотрудника никак не мешало господину начальнику секретной службы хвалить его, если есть за что, или методично и досконально втаптывать в землю, ежели, не дай Бог, сотрудник где-то налажал.

— Вам будет дана только та часть информации, которую вам нужно знать, — продолжал Минкен, водя длинным пальцем с аккуратным ногтем по ручке кресла. На среднем пальце левой руки у него поблескивало черное кольцо-печатка, передающаяся от одного премьера к другому.

— Ваша задача в кратчайшие сроки посетить указанных в этой папке людей и задать им необходимые вопросы. Ответы желательно записывать на диктофон, но так, чтобы если вас, не дай Боги, перехватят, носитель не нашли, даже разделав труп.

Деликатный Тандаджи при слове "труп" чуть поморщился — не потому, что боялся или не одобрял разговоры о мертвых. В его должности с отошедшими в мир иной приходится встречаться чаще, чем с любимой супругой, а некоторым (хорошо, больше, чем некоторым) и организовывать встречу с иным миром ранее срока. Просто в его ведомстве мальчиков не было, все знали инструкции и понимали, как нужно действовать, чтобы избежать утечки. А уж возможную смерть тем более не обсуждали, заданию просто присваивалась степень сложности от самой легкой "Д" до самой сложной и опасной "А". Агент всегда должен быть готов умереть, — любил повторять впитавший мудрость своего народа Тандаджи, читая лекции в школе службы внутренней и внешней безопасности. Правда, тидуссы вместо "агент" говорили "мужчина", но сути это не меняло.

— С необходимой информацией вас ознакомит господин Тандаджи, — закончил премьер и встал. — И, лорд Кембритч, — он понизил голос и пристально глянул на смотрящего на него снизу вверх молодого человека, — если ваши поиски увенчаются успехом, я вас не забуду.

С этими словами он величественно вышел из кабинета, оставив Люка в веселом недоумении, а Тандаджи — в состоянии легкого недовольства от вторжения вышестоящего аристократа на его территорию. Впрочем, недовольство на лице Майло было скорее похоже на улыбку от дурман-травы.

— Что это было? — спросил Люк, когда шаги премьера затихли.

— Это, мой молчаливый друг, — равнодушно (но получилось, будто с изумительным сарказмом) ответил Тандаджи, — очередная попытка войти дважды в одну реку. Подойди-ка сюда.

Люк послушно встал, прихрамывая, обошел стол и встал у плеча начальника.

— Возьми в верхнем ящике, — обронил Майло, раскрывая толстенькую папку, лежащую прямо перед ним. На папке наискосок была приклеена бирюзовая зачарованная полоса — знак высшей секретности. Папка была настроена на конкретные руки, и открыть ее могли только один-два человека. В случае попадания в не те руки она мгновенно исчезала, чтобы появиться в огромном начальственном сейфе, стоявшем в святая святых зеленого крыла — личной спальне Тандаджи, в которой его запрещалось трогать и где он отдыхал от работ праведных и от любимых домашних мегер.

Люк непонимающе глянул на начальника, наклонился открыть ящик, и чуть не прослезился — там лежал блок сигарет его любимой марки "Вулканик" и россыпь зажигалок.

— Отец родной, — простонал он, затягиваясь, — все, ты меня купил с потрохами. Я у тебя любимчик, да?

— Ты у меня головная боль, гонщик недоделанный, — процедил Тандаджи, брезгливо отряхивая пепел с драгоценных бумажек, хаотично застилающих стол. — Смотри сюда. Справишься — забуду про дурь с участием в ралли и сломанную накануне парламентской встречи ногу.

Люк опустил глаза в папку. Пилил начальник с большим умением, и "поговорил и простил" — было не про него. А проштрафился Люк знатно.

Тогда проходила какая-то архиважная встреча между братскими и связанными нерушимой дружбой (правда, Тандаджи едко называл эту дружбу взаимным зажатием в в клещи) государствами Инлянд и Рудлог. Люку, как инляндскому коренному дворянину, предстояло провести среди соотечественников почти десять дней, занимаясь благородной разведкой, а если попросту — то вынюхивая, подсматривая и подслушивая, не вызывая при этом подозрений из-за своего происхождения. Вместо этого Люк отдыхал в реанимации, выйдя из комы только на третий день.

Он снова затянулся, глядя через плечо начальника на знакомое большое фото. Фотография обработана под черно-белый вариант, но все равно производит сильное впечатление.

Посередине сидит статная, высокая женщина с очень светлыми, почти платиновыми волосами. Взгляд ее полон силы, сама она немного полновата, но это не портит ее удивительную, холодную красоту. Она в тяжелом и широком бальном платье с узким корсетом и орденскими лентами, надетыми наискосок через обнаженное плечо. На голове — изящная корона с семью зубцами. Королева Ирина-Иоанна сидит, держа на коленях младшую дочь — четырехлетнюю Каролину. Из-за их близости видно, насколько волосы дочери темнее, чем у матери — если у матери платина, то у дочери скорее темный мед. Каролина с лицом-сердечком, с убранными назад волосами очень старается не шалить, и поэтому выражение лица ее немного испуганное.

За королевой при полном орденском облачении, положив одну руку на спинку ее кресла, а другую — за спину, стоит ее третий супруг, отец Каролины, невысокий, с острым лицом, густыми бровями и лихо закрученными усами. Святослав, принц-консорт, представитель одной из древнейших фамилий Рудлога, не побоявшийся стать третьим мужем королевы.

Справа от отчима, с гордо выпрямленной спиной, с надменным взглядом, в золотом платье — принцесса Ангелина. Она единственная из всех, кроме королевы, несет на голове небольшую корону, как и положено первой наследнице. У нее такие же светлые волосы, как у матери, но лицо более тонкое, волевое, с выделяющимися скулами и поджатыми губами. Да и сама она меньше ростом и гораздо меньше размером, хотя каждый, кто видит ее властный взгляд, меньше всего обращает внимание на ее хрупкость. Бальное платье обнажает тонкие руки и выделяющиеся ключицы. На вкус Люка, она даже слишком худая и маленькая. Надо, чтобы у женщины было хоть какое-то подобие груди. Это день ее помолвки, но особого счастья на ее лице не видно.

По другую сторону стоит принцесса Василина. В отличие от старшей сестры, в глазах ее видно хоть что-то человеческое, — симпатия, доброта, спокойствие. Такое ощущение, что она ободряюще улыбается фотографу, внезапно оробевшему от такого количества королевских особ. Она выше и крупнее, чем Ангелина, но кажется больше только по сравнению с первой наследницей. По сравнению со среднестатистической женщиной, она очень стройна. Но ее стройность, в отличие от сестринской, не вызывает желания запереть в столовой и кормить, пока не нарастет хоть немного мяса. У нее мягкие светлые кудряшки до плеч, схваченные обручем, покрытым драгоценными камнями. На плечах — меховая накидка, она стоит вполоборота, и платье в стиле ампир мягко облегает ее фигурку. Мужской взгляд невольно обращают на себя очень аппетитные выпуклые ягодицы, деликатно прикрытые светлой тканью платья.

Рядом с Василиной — принцесса Марина. Девушка находится в самой поре девичьего цветения, но ее волосы собраны в строгую прическу, с минимумом украшений, платье простое, длинное, перехваченное на талии пояском, с закрытым декольте и руками. Она смотрит прямо в камеру, но что-то в глазах и в линии рта позволяет предположить, что ее раздражает и фотограф, и процесс, и хочется поскорее скрыться. Фигурка тем не менее у нее очень приятная, напоминает песочные часы.

Принцесса Полина стоит рядом с первой наследницей. У нее короткое каре с прямой густой челкой, сильно подведенные, несмотря на очень юный возраст, и горящие любопытством глаза, и оригинальное асимметричное платье, вполне приличное, тем не менее. Она еще подросток, и фигура у нее мальчишечья, спортивная, развитая.

Алина, которая младше ее на два года, стоит с другого края. Девушка тоже кудрявая, как Василина, но не так выразительно, волосы ее скорее волнистые. Они заколоты сверху, а снизу свободно спускаются на спину. У нее у единственной из всей семьи очки, за которыми практически не видно глаз. Платье красивое, но какое-то невыразительное, что ли. Девочка худенькая, и производила бы жалкое впечатление, если бы не сильная линия подбородка и губ, и разворот плеч, свойственный всей семье Рудлог. В этих плечах нет никакой мягкости, будто на них можно положить весь мир, и они не согнутся.

— Это их последняя официальная фотография, — сказал наконец Тандаджи. Старшей дочери на ней 23 года, значит сейчас ей около 30. Младшей 4, значит, сейчас ей 11. Неизвестно, жив ли отец. Мать погибла в результате переворота.

Люк повертел окурок в руке, ища глазами пепельницу, и Майло сунул ему под руку какую-то чашку с засохшими чаинками.

— Их искали везде, буквально, но они как сквозь землю провалились. Из чего я делаю вывод, что они либо тоже погибли, либо прячутся где-то у наших соседей, что очень усложнит дело, либо разделились и растворились где-нибудь в глубинке.

— Это и есть мое задание? — хриплым после курения голосом спросил Люк. Он не спрашивал, зачем их искать — если надо, сами скажут, а если не говорят, то лишняя информация — лишние заботы.

— Твое задание, мой азартный друг — пообщаться с теми, с кем наши красавицы близко общались при жизни во дворце. Няни, подруги, любовники, хотя даже странно, что любовников то и не было, при такой-то мамаше.

Люк, воспитанный, в отличие от Тандаджи, в культуре, благоговейно относящейся к монархам и прощающей им их слабости, поморщился. Какая б ни была, а все-таки королева. А начальник продолжал:

— Да, мы уже общались со всеми, находящимися в списке шесть лет назад, когда правительство только восстанавливалось, и нужен был монарх для укрепления государства. Но тогда мы искали девушек у этих людей. Сейчас тебе нужно искать информацию. Ты должен узнать их тайны и секреты. Возможно, кто-то из царской семьи имел тайного возлюбленного, кто-то состоял в секте или клубе, кто-то баловался наркотой, а кто-то разводил на стороне птичек на продажу. Мне нужна любая зацепка, потому что все, что имеется, мы уже отработали. Все, что помню лично я, тоже отработано. Любая, даже невероятная версия о том, где они могут быть, нам может помочь.

Люк не мог не вспомнить о девушках, в машину которых он подсел, с такими же именами, как у принцесс. Но лица у них были совсем другие, может, лишь отдаленно напоминающие принцесс, не более, чем могут случайно напоминать друг друга две случайно отобранные женщины. О пластике там речь не шла, у Люка был наметан глаз, а магически наведенная личина просто исчезла бы при входе в дом. У аристократов практически у всех стол полог, дезактивирующий маскировочные заклинания. Он все равно мысленно похвалил себя за то, что попросил Бориса собрать информацию, пообещав себе разобраться до конца, чтобы точно быть уверенным, что это не они.

— А в конце, после того, как ты сотрешь ноги по, гхм, бедра, бегая по данным адресам, у меня для тебя будет еще одно особое задание, — Майло что-то написал на маленьком листке бумаги, запечатал лист в конверт и отдал Люку вместе с папкой, где были собраны адреса и телефоны всех, с кем хоть как-то контактировали принцессы.

— Еще особее, чем имеющееся крайне особое задание? — заинтересовался Люк.

— Гораздо особее, — ехидно подтвердил Тандаджи, волшебным образом не меняя ни выражения лица, ни тона голоса. Люку иногда казалось, что он сам придумывает эмоции в речи начальника.

— Надо передать одному человеку мое послание, — сказал Майло, выразительно глядя на Люка. — Но вот беда, я не знаю, ни как его сейчас зовут, ни где его можно найти.

Люк, не удержавшись, закатил глаза. Иногда ему казалось, что задания в стиле "пойди туда, не знаю куда" руководитель придерживает специально для него.

— Оригинально, — хрипло сказал он, потянувшись ко второй сигарете.

— Ну ты же мой любимчик, — Люк мог бы поклясться, что уловил-таки на физиономии Майло глумливое выражение, — для тебя все самое сладенькое.

Кембритч передернул плечами.

— Что за выражения, Майло? Сладенькое, гладенькое. Ты со своими стервами не решил ли из честных мужиков переквалифицироваться?

— Ты пошути еще, — равнодушно сказал Тандаджи, — и следующим заданием переквалифицироваться придется тебе.

— Все, понял, не буду больше, — Люк выставил перед собой ладони, словно защищаясь. Сигарета чадила, зажатая между пальцами руки. — Так кого там надо найти?

Выходя от начальника, он чертыхался. Больше всего на свете (после нотаций отца) Люк не любил рутинную работу. Его коньком были импровизации, мгновенные операции, можно сказать, блиц-криги. И каждый раз, получил от Тандаджи задание, предполагавшее длинный и нудный перебор вариантов, наблюдение или, не дай Боги, копание в бумажках, он обещал себе, что вот вот вернется с задания и уволится нахрен. Но после удачных заданий увольняться на волне эйфории не хотелось, а после неудачных — не хотелось уходить проигравшим. Сам того не понимая, Люк плотно прикипел к работе Зеленого Крыла, которая дарила ему чувство опасности и чувство исключительности. А это немаловажно, когда твой отец всю жизнь пытается подчинить тебя своей воле.

Глава 3

Большой Высокий совет бурлил и волновался. Почтенные мужи и молодые дворяне были на взводе и тщетно пытался успокоить их распорядитель, повелев разносить пирожные и прохладительные напитки. В баронской ложе уже затребовали конъяка, и отсутствие оного грозило перерасти в погром.

Старички в орденах и в лентах обсуждали что-то громкими ломкими голосами, не замечая внимательно наблюдавшего за ними первого министра.

— Это надолго, — сказал он министру обороны тоном человека, знающего, что в кабинете ждет его непаханый край работы, но смирившегося с вынужденной проволочкой.

Министр обороны согласно кивнул, наблюдая из министерской ложей за стремительно заполняющейся чашей Большого Совета.

Прозвучал звонок, привлекая внимание к трибуне.

Почтенные владетельные лорды создавали ворчливый гул, тем самым живо напоминая министру Минкену гул нерадивых студиозов в студенческих аудиториях.

Спикер еще раз прокашлялся и наклонился к микрофону. Сам он был похож на бульдога, говорил медленно, с остановками, иногда словно забывая, что он хотел сказать. Впрочем, выбрали его на занимаемую должность не за красноречие и педагогические таланты (потому что только блестящий педагог, по мнению первого министра, мог бы справляться с ныне неуправляемой толпой самодовольных лордов), а по причине глупости. После переворота и последующих событий дворянство не стремилось занимать видные должности, так как останки предшественников просто вопияли о том, что дело это опасное и, прямо сказать, расстрельное. Вот он, Эдуард Минкен, вполне осознанно согласился на пост председателя кабинета министров, понимая, что второго шанса не будет, а кто не рискует, тот до конца жизни останется дворянином третьего сорта и исполнительным чиновником, чьи светлые идеи и плоды круглосуточной работы с удовольствием выдавали за свои начальники разных мастей. А спикер Слевин — просто потому, что по глупости своей не понимал опасности.

— Господа и дамы, в связи с чрезвычайным происшествием на юге страны, о котором в той или иной степени вы все осведомлены, ээээммм, да-да, осведомлены, кхе, кхе…. ээээ… сейчас на трибуну поднимется достопочтенный ректор Университета Магии и Магических наук, Профессор, эээммм, Свидерский.

В зале внезапно стало тихо-тихо, так, что было слышно, как бурчит в животе у кого-то в третьем ряду. Давненько профессор Свидерский не показывался на глаза публике.

Лорда Свидерского ввели под руки двое его учеников. Он выглядел очень старым, гораздо старше, чем любой в этом зале. Старик с прямой, как спица, спиной, с чисто выбритым лицом, изборождённым глубокими морщинами. Его подвели к трибуне, он оперся об нее и кивком отпустил телохранителей. Глаза его, глаза молодого человека на лице старика, внимательно обвели зал, отмечая знакомых. Многие отводили взгляд. Алекс Свидерский в последние годы нечасто выходил из своего кабинета. Часть присутствующих помнила его еще крепким, активным мужчиной, выглядевшим максимум на 45 лет. Стремительно стареть Свидерский стал семь лет назад. Впрочем, тогда многое поменялось.

— Приветствую уважаемое собрание, — голос у старика остался мощным, его было слышно во всех уголках Чаши Совета без усиления. — Прежде чем я начну говорить, вы обязаны подписать заговоренные копии соглашения о неразглашении информации, которые сейчас появятся перед вами.

Стоящий за ним ученик махнул рукой, и на столики перед парламентариями и министрами опустился "вампирий набор", как ехидно называл его Минкен — лист с соглашением, упаковка со стерильной иголкой и кровоостанавливающий пластырь. В зале недовольно заворчали.

— Информация настолько серьезна, что мы не можем допустить ее разглашения, — пояснил Свидерский.

— Но мы можем поклясться, дворянское слово! — выкрикнул хвастун и забияка Ампилогов с последнего ряда. Минкен поморщился, а сидевший с мягкой улыбкой Тандаджи сделал себе мысленную пометку занести дурачка в список под наблюдение. Сидевшие вокруг крикуна провинциальные дворянчики одобрительно загудели, старожилы же смотрели искоса и качали головами. — Зачем это позорное кровопускание?

— Юноша, — произнес профессор наставительно и с некоей снисходительностью, показывающей, что он вынужден тратить драгоценное время на идиота, — дворянское слово не убережет вас от воздействия алкоголя, наркотиков или красивой бабы-шпионки (в зале тихонько захихикали), и тем более не убережет от хорошего менталиста или духовника. А соглашение, закрепленное вашей кровью и зачарованное на исполнение, заставит вас молчать даже при магическом воздействии.

Ампилогов покраснел от осознания собственной дурости, дернул иголку из упаковки, быстро проколол себе палец и показательно приложил его поверх надписи "расписываться кровью здесь". В зале тут и там раздавались ойканье и шипение, когда почтенные лорды дырявили себе пальцы. Леди Маришку Бжежек, боящуюся вида крови, пришлось откачивать от обморока нюхательными солями. Наконец суета закончилась, документы по взмаху ученика аккуратно поднялись в воздух, потрепетали, просыхая, и с разных сторон, как косяки уток по весне, потянулись в руки помощника Свидерского, оформляясь в аккуратную папочку. Профессор кивнул ученику и тот эффектно исчез, унося с собой заветные листочки. Лорд Свидерский снова тяжело оперся на трибуну.

— Продолжим. Как вам всем известно, около двух месяцев назад произошла катастрофа — обрушился Драконий Пик. По свидетельствам очевидцев, над обрушенной горой видели драконов, которые потом улетели в южном направлении.

В зале зашумели, послышались выкрики "Так это правда?", но голос волшебника перебил шум, зазвенев так, что задребезжали витражи в окнах Зала Собраний.

— Наши менталисты работали там две недели, в плотном сотрудничестве с агентами господина Тандаджи, — кивок в сторону начальника Тайной Службы и ответный подтверждающий кивок от Майло. — Послушали и прощупали свидетелей, изучили скол горы. В памяти свидетелей есть четкие картины кружащихся и пролетающих над головой драконов. На образовавшейся террасе найдены останки трех драконов, а также углубления, напоминающие формой спящего в позе эмбриона дракона.

Он прокашлялся, выдержал паузу и тихо добавил.

— Судя по собранным уликам, слухи имеют под собой реальную почву. Большое количество драконов было каким-то образом заключено в гору на долгое время. Такое долгое, что мы не помнили, когда и как это произошло. И по какой-то причине их тюрьма потеряла прочность. Уцелевшие и сумевшие выбраться ящеры улетели в южном направлении. Куда конкретно — неизвестно, возможно, на южные склоны Милокардер, или дальше, в пустыню.

Почтенные лорды начали спрашивать одновременно, перекрикивая друг друга. В зале царила ужасная какофония. В целом все вопросы и выкрики сводились к трем основным темам "Чем это нам грозит", "Откуда они там взялись" и "Хватит орать, дайте профессору сказать!". Минкен по привычке морщился, хотя уже много лет наблюдал этот зоопарк, мог бы и привыкнуть. Спикер отчаянно звонил в колокольчик и кричал "Прошу тишины!", но на него, как и всегда, никто не обращал внимания.

— Позвольте мне продолжить, — профессор отставил стакан с водой, из которого, воспользовавшись паузой, попил. Голос его снова зазвучал с прежней силой. Аристократы затихли, напряженно ожидая, что же дальше скажет лектор.

— Помимо работы с отправленными на место катастрофы следопытами, я дал задачу своим ученикам перерыть архивы, чтобы найти всю информацию, касающуюся драконов. Ведь мы привыкли считать их существование легендой. К сожалению, около 400 лет назад в главной рудлогской библиотеке случился пожар, уничтоживший, как мы понимаем теперь, бесценные сведения. И, тем не менее, мы сумели найти кое-какие упоминания в различных свитках и даже художественных произведениях. Возможно, нашим соседям известно более, чем нам, но необходим официальный запрос. Министр Минкен обещал подумать как лучше сделать, исходя из политической целесообразности момента.

В зале снова поднялся гул, немного раздраженный и в целом выражающий общее мнение "Ну не томите уже!"

Свидерский выпил воды, не обращая внимания на гул голосов. Годы работы со студентами закалили его волю получше, чем военная служба у иного генерала.