Новая формула Путина. Основы этической политики

И для того, чтобы отстоять свою идею, им надо подорвать среди собственного народа Путина уважение к нему и сказать, что он просто ведет страну в тупик, и он коррупционер. То есть они квалифицируют его как опасного, а описывают как плохого, ущербного.

Мы должны его воспринимать как полезного, а описывать как хорошего. Ничего подобного. Все не так. У нас никто в научной среде его как полезное и разумное не рассматривает, а относятся к нему исходя из настроения. То ли он хороший, то ли плохой, в зависимости от погоды, от того, что по телевизору передают, веселую или невеселую песню.

Короче говоря, отсутствие институционального реализма в современной России не может быть случайностью. Это система ограничения нашего интеллектуального суверенитета. А вот теперь вопрос. Почему ни Примаков в бытность премьером или министром иностранных дел, ни Путин до сих пор — не создали школу реализма? Несмотря на разных политических деятелей, которые в этом ключе выступают.

Я думаю, это только по одной причине. Потому что субъективно Путин считает, что идея никакого значения не имеет, наука никакого значения не имеет и образование никакого значения не имеет. Ничем другим это объяснить нельзя, потому что, настаивая на суверенитете в области технологий, суверенитете в области энергетики, суверенитете в области армии, суверенитете в области управления страной как единым территориальным образованием, на жестком противостоянии сепаратизму, то есть десуверенизации, в разных сферах, Путин не противодействует десуверенизации российской интеллектуальной элиты, образования и науки.

То есть у нас наука проходит стадию десуверенизации, по сути дела. Смотрите, мы видим не просто западничество. Мы имеем дело с половинным, обрезанным западничеством. Все международные отношения — чисто западные дисциплины — и реализм, и либерализм. Когда нам предлагают взять западнический учебник, из него заведомо выпиливают половину, просто вырезали и дали.

Это такая передача нам знаний через цензуру. То есть там есть такое, чего русские после восемнадцати лет не имеют права читать, потому что они неправильно истолкуют. Соответственно, эта закономерность очень любопытна.

Теперь мы стоим перед очень интересной перспективой. Хорошо. Путин еще надолго, если спина не разболится, вроде как пара сроков еще абсолютно гарантирована. Ну, казалось бы, сейчас можно было бы создать реалистскую модель. Либералы у нас есть. Все международники и есть либералы. Теперь надо сделать международников и реалистов. Я уже не говорю про всех остальных — хотя бы просто реалистов.

Я думаю, что, наверное, к этому дело и пойдет. И, в принципе, было бы очень логично, чтобы, наконец, с таким бешеным опозданием на двадцать с лишним лет, суверенная Российская Республика, демократическая, национальная, буржуазная и рыночная, с соблюдением прав человека, со всеми атрибутами, внутренними и внешними, западного суверенного общества, наконец-то задумалась бы о том, что в международных отношениях необходимо создать школу реализма. Все предпосылки налицо. Если ее не будет в ближайшее время, я буду думать, что это просто скандал какой-то. Сдерживать это совершенно невозможно, и, в конце концов, это то, что лежит на поверхности, что давным-давно было бы пора сделать.

Теперь такой момент. Можно ли считать реалистической позицию, скажем, нашей кафедры, которая не является либеральной в международных отношениях? Хотя это не имеет значения. Либерализм мы знаем и изучаем, может быть, больше, чем какие-то другие кафедры и институты, связанные с международной проблематикой, и компетентны в этих вопросах. Но почему бы социологическому факультету МГУ и кафедре социологии международных отношений в рамках МГУ не встать на позиции реализма? Почему бы им не выступить в качестве этой школы?

Во-первых, на это можно ответить следующее. Вполне можно создать реалистскую модель. Она несложная, она достаточно хорошо описана, если просто уметь читать на любом, кроме русского, языке. И сразу в первом учебнике международных отношений много релевантной информации. А в двух книгах будет все сказано про реализм. Соответственно, технически сделать это не сложно и на самом деле, казалось бы, давно пора бы этим заняться, в том числе нам.

Но здесь мы вступаем в противоречие с другой моделью, которая сейчас является, на наш взгляд, уже субъективно, более приоритетной: это евразийство и теория многополярного мира. Здесь мы подходим к тому, что мы говорили о теории многополярного мира как об одной из тех парадигм, которых вообще нет в теориях международных отношений, нет ни в классических позитивистских, ни в критических, ни в постпозитивистских.

Даю ответ, почему мы не стали очагом реализма в международных отношениях. Быть реалистами в России с научной точки зрения необходимо, хотя с точки зрения развития или прорыва в науке это просто арьергардно. Это значит взять и перенести на нашу почву то, что на Западе уже давно сказано, это раз.

И, во-вторых, это значит принять западную модель развития общества как нормативную. Вот почему нас не устраивает реализм. Реализм — абсолютно западноевропейская модель международных отношений. И нас интересует взгляд на все теории международных отношений, который был бы не западным. Который был бы многополярным и находился на дистанции по отношению ко всей этой области.

Нас интересует именно социология международных отношений, интерпретация международных отношений как социального и социологического явления. В данном случае нам гораздо ближе постпозитивистский подход к модели международных отношений как организованному дискурсу, властному дискурсу, который состоит из дистрибуции ролей, иерархически распределенных между обществами или государствами первого сорта, второго сорта. И вот эта игра подавлений, которая развертывается не только в сфере войн, экономических контактов, дипломатических контактов, социальных контактов, но и в сфере гносеологической, в сфере текстов, в сфере идей, в сфере концепций, в сфере науки. Как раз модель с точки зрения теории многополярного мира и отвергается.

Реалистов у нас нет, и они должны были быть. Я думаю, что они появятся. Но появятся для того, чтобы вступить в полемику и дебаты уже с новым направлением. Ну, с либералами понятно, это арьергардные бои. Но для того, чтобы вступить в полемику с евразийством и теорией многополярного мира.

И поэтому, на самом деле, нужно понять (для нас это важно), что теоретически, в наших условиях, под реализм в международных отношениях зарезервировано определенное место. Как будто формочка готова полностью, ее только залить, и получится кулич, или какая-нибудь булочка просто. Все готово: есть тесто, есть модель, есть заказ. Но в конечном итоге здесь первопроходцем быть не надо. Просто берешь и переносишь то, что мудрецы сказали о своих странах, о западных, на Россию, и получаешь автоматически, путем механического переноса, то, что необходимо в качестве реалистской школы.

Это вещь чрезвычайно полезная, но на самом деле не принципиальная. Интуитивно она понятна, она прекрасно описана. Реализм — самая рефлексированная позиция, и приемлемая до сих пор. Подавляющее большинство американской внешней политики строится вполне по реалистским принципам. То есть здесь ничего нет такого особенного, все вполне прозрачно.

Гораздо живее и интереснее оппонировать не русскому, такому вот условному российскому реализму и американскому прозападному либерализму, а начертить другую линию: дебаты между реализмом и многополярной теорией. По сути дела, многополярная теория оппонирует всей модели международных отношений, поскольку последняя является западной, западоцентричной, поскольку она заведомо содержит в себе тот расистский компонент, о котором мы говорили в теории Хобсона. Потому что все теории международных отношений, дисциплины международных отношений являются евроцентричными или западоцентричными. Это принципиально.

И, соответственно, теория многополярного мира исходит из одной базовой предпосылки, которую можно назвать многополярной, плюральной или антропологической предпосылкой. Которая, на самом деле, опрокидывает все конструкции международных отношений, все школы и занимает определенную фундаментальную дистанцию по отношению к ним.

Эта идея — теория многополярного мира — отрицает следующее. Отрицает единство человеческого общества. То есть она отрицает, что, говоря о человечестве, мы имеем дело с чем-то универсальным. Антропологи показали, что существует столько представлений о человеке, сколько существует культур, языков, обществ, религий, племен. Антрополог Льюис Рост, например, показывал, что представления маленького племени в Амазонке содержат все элементы мира, но они часто не имеют практически никаких аналогов среди предметов или явлений другого племени.

Например, некоторые австралийские племена не знают времени вообще. Они не знают, сколько дней в лунном цикле. Они не считают лун, они вообще не знают, что есть какой-то лунный календарь. Луна для них — это часть племени, которая живет среди них и так далее. У них нет времени в принципе. Мы этого вообще не представляем. Мы думаем, такое время есть: линейное время, циклическое, сезонное. А у австралийских аборигенов — никакого, вообще нет времени. Ну о каком единстве человеческого рода мы говорим, когда есть общество без времени вообще? Есть общество с временем, которое течет как угодно, хаотически, или разбросанно, или линейно, но мы-то имеем дело с собственно линейным временем. Но это только наше общество линейно, постхристианское общество, общество научное. А существуют общества с более сложными моделями.

Точно так же пространство. У одних пространство мыслится как анизотропное, у других как изотропное, у третьих как сакральное, у четвертых — как имеющее в самом себе, в своей структуре выходы и входы в рай и в ад и так далее. И целые культуры живут с этими пространствами, с этими временами. Точно так же у них другое представление и о человеке, и об обществе, и о смерти, и о жизни, и о любви, и о браке, и обо всем. Об эквивалентности, о ценностях, о значении торговли, о теле, — совершенно разные. А представление о «Я», о психологии?

Этот антропологический плюрализм, будучи примененным к международным отношениям, сразу порождает первую идею: то общество, которое мы берем за нормативное, всегда будет одним из многих, которые существуют наряду с ним. Поэтому, как только мы говорим, что нечто объявляется человеком, всеобщим человеком, и описываем этого человека — мы всякий раз описываем эту модель, отталкиваясь от какого-то конкретного общества, претендуя на то, что это всеобщая модель. То есть мы отрываем концепт, например, человека, или общества, или истории, или времени, от социокультурных исторических корней. То есть мы десоциологизируем концепт.

Мы, например, говорим — права человека. И говорим, что человек-то везде одинаков, и права, соответственно, раз он везде одинаков, должны быть одинаковы. Это полная чушь с точки зрения ислама, потому что, человек в исламе — это совершенно другое, нежели человек вне ислама. Для мусульман человеком является кто? Верящий в Бога. А если человек, например, не верит в Бога — для мусульманина тогда он не человек, просто не человек. Мы это представить себе не можем, но для мусульманина человек, не верующий в Бога и не желающий верить в Бога, просто не человек. А такому срубил голову просто, как барану, срубил и все. Либо веришь в Бога, тогда ты человек.

Соответственно, понятие права в исламе, в исламском обществе структурируется радикально иначе, нежели в обществе атеистическом, западном, где права не привязаны к теологии. Права вытекают из коранического откровения. Права вытекают из комплекса, окружающего толкование тафсирами, хадисами высказываний пророка, и, соответственно, это и есть право. То есть право является правом, установленным Богом.

Те же самые десять заповедей, которые не являются строго христианскими, это тоже заблуждение. Десять заповедей — это часть иудейского закона. Это иудейские заповеди, которые не отменены, но преодолены в христианстве двумя другими заповедями, которые принес Христос. Когда Христа спросили: «Какие заповеди?» — он сказал: «В законе десять, а вообще-то, я даю вам две заповеди главные:

• Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей душою своей, всем помышлением своим.

• И также возлюби ближнего своего, как самого себя»

Эти две заповеди являются христианскими заповедями, которые на самом деле совершенно другие по всем структурам. Здесь нет юридических предписаний. Это положительные заповеди, а не отрицательные. Смотрите, отрицательные десять заповедей — не сотвори себе кумира, не укради, не убий, не возжелай жену ближнего своего и так далее. «Не» — отрицание: не делай этого, не делай этого, не делай этого. А христианские заповеди — возлюби: Бога — раз, ближнего — два. То есть сделай что-то позитивное. То есть не «не делай», а «сделай». На этом построена христианская теология.

Так вот, что такое христианский человек, на самом деле? Человек христианский выводится из богочеловечества Христа, выводится из представления о ближнем. Совершенно другой человек, чем в исламе, в конце концов. И уже третий человек, нежели в постхристианской атеистической культуре.

Таким образом, права христианского человека вытекают из другой этической и правовой системы, нежели исламского или атеистического. А дальше можно перейти к буддизму, а в буддизме человек есть временный поток дхарм, который временно спустился и потом распадается. С точки зрения японского дзэн-буддизма, откуда путь самурая, путь смерти, человек — это завуалированная смерть. То есть это некоторый сгусток плотских, кишечных иллюзий, которые облекают собой небытие, шуньяту, пустоту. И вот эта пустота, смерть, и есть подлинная реальность человека. А человек — это как бы контур. Другое представление о человеке? Другое. Ну и какие права? Права выстроятся совершенно иными из такого концепта. Буддийская теория права и формально радикально другая, чем исламская, христианская, постхристианская, светская.

В Китае совершенно иное представление и о человеке, и о праве. Где кончается индивидуум и начинается род — планка выделения индивидуума от коллективного, общественного, родового, культурного, исторического, генетического, поколенческого, все совершенно по-другому организовано. Человек без рода, без этого потока предков, которые живут сквозь него — просто ничто. Индивидуум — просто ничто, отсюда китайская дисциплина, отсюда китайская целостность, потому что китаец, в отличие от европейца, не в такой степени индивидуум, как европеец. Он еще человек рода. Сквозь него живет китайский род, отсюда и определенная терпеливость китайцев, трудолюбие и, в общем, некая жестокость, потому что индивидуум — это момент.

Для современного западного человека индивидуум — это все, больше для него ничего нет, начало и конец, альфа и омега. А для китайца это момент. Для русского человека это вообще носитель Христа. Для мусульманина это верный, смирившийся перед Богом. Для буддиста — пустота. И все правовые системы имеют, в свою очередь, привязку к этой антропологии.

Поэтому, когда мы привносим в модель международных отношений этот антропологический принцип, когда мы говорим, что могут существовать равные общества наряду одно с другим, то мы скажем: существует много людей, а не один человек, и много прав человека.

И исламские права человека, христианские права человека, буддийские, китайские права человека просто будут отличаться, потому что иной субъект этих прав — раз, иная модель понимания права — два.

Соответственно, вот тут возникает самое важное.

Западные люди говорят:

— Ну как же, у нас-то под человеком и правами понимается это. А если у вас не так, значит, у вас плохо понимается. Значит, еще недостаточно понимается.

— Что значит недостаточно?

— Недостаточно по-нашему.

И вот мы имеем дело с тем фундаментальным расизмом, о котором мы говорили. Западное общество — современное западное общество, не прошлое, — отождествляет само себя с универсальным идеалом. И строит все свои теории, в том числе международных отношений, на этом принципе.

Вот как у нас — это правильно, хорошо и универсально. А не совсем как у нас — это не совсем правильно. А совсем не как у нас — это совсем неправильно.

Значит, здесь возникает такой момент. Частное, западноевропейское, берется как всеобщее. И тогда появляются некоторые идеи того, что называется телеология. Смысл и ключ к пониманию западного расизма в широком смысле: культурного, научного, идеологического расизма, — заключается в телеологии. Существует некоторая презумпция, то есть допущение, которое лежит в основе западноевропейской культуры. Это идея движения к цели. Телос — по-гречески цель. Логос — учение, телеология — это учение о цели.

Телосом выступает современное западное общество и современный западный человек. Телосом, целью, выступает современный технологический уровень цивилизации, современное представление о комфорте, об уровне экономических и социальных гарантий. И дальше, смотрите, эта цель рассматривается в качестве той точки,

• к которой движется вся история — раз,

• и к которой тяготеют все пространства — два.

То есть эта телеология имеет темпоральный исторический характер и имеет пространственный характер. Мы имеем двойную телеологию.

Что значит историческая телеология? Что западные люди считают, что существует прогресс. Это абсолютная убежденность. Этот прогресс направлен в одну сторону. В какую сторону? Какова цель прогресса, телос прогресса? Стать таким, как современное западное, евроамериканское общество.

И все то, что движется к этому совершенству, к этому идеалу, к этому абсолюту, — все то хорошо. Но что ближе к нему, то лучше. А что дальше, то хуже. Соответственно, история имеет такой позитивный характер, созидательный характер.

Она идет:

• от несовершенного, от малого, к совершенному.

• от темноты заблуждения к истине и справедливости.

• от зла к добру.

• от карикатуры к подлинности.

Что является подлинным? Путь развития западноевропейской цивилизации. Самым подлинным является то, что есть на Западе сегодня. Но еще более подлинным будет то, что будет на Западе завтра. То есть то, как пройдет дальнейшее продвижение к этому телосу в истории. Соответственно, исторические этапы ранжируются по расистской вертикали.

В истории есть подъем. К чему? На пике его стоит западноевропейское современное общество. А все, что находится ниже, является прошлым, худшим, недоделанным. И оценивается исходя из тех критериев, из тех ценностей, из тех параметров, из тех мер, которые находятся в западноевропейском обществе. Они-то и считаются универсальными. Это телеологический универсализм, универсализм исходя из цели. История движется к цели. История движется к Западу. Все, что не к Западу, то отсталое, обратите внимание.

Если общество не является западным, это эквивалент тому, что оно является отсталым. Куда отсталым? Для того чтобы говорить так, надо предполагать, что движение ведется к одной и той же точке. Только кто-то к ней ближе, кто-то более продвинутый, а кто-то дальше — тот отсталый. Но чтобы говорить об отсталости, надо предполагать, что все движутся только в одном направлении. Все хотят и движутся только в одном направлении. В каком? В сторону западноевропейской культуры.

Теперь пространственно. Мы взяли историю, корпоральный аспект, временной аспект. Пространственный аспект. Существует парадиз на земле, рай. Этим раем является западноевропейское и американское общество. Там соблюдаются права человека, там прекрасная социальная защита, там великолепное образование, там настоящее общество демократии и прав человека, там люди говорят всегда правду, там свобода, гарантия, благосостояние, благополучие и настоящая полнота реализации человеческих возможностей. Это — мир счастья. Это зона первого мира, где все является оптимальным, и она окружена поясами.

Первый пояс — похож, но не совсем.

Второй — не дотягивает.

Ну и третий пояс, который совсем не похож и совсем не дотягивает.

Соответственно, это районирование создает первый, второй и третий мир.

• Первый мир замечательный, это географический пространственный телос, который является универсальным. Это рай. Западноевропейский рай является мерой вещей.

• Дальше лежит полурай — страны БРИКС, которые похуже, уже такое чистилище.

• И настоящий ад третьего мира, где копошатся дикари в поисках пятнадцати центов за месяц, в поиске вот таких крупных индусских зарплат. По-моему, средний йог получает одну рупию в месяц. Ну, просто сидит на гвоздях, просиживает месяц. Месяц просидел, рупию получил и доволен вполне. Крупная социальная гарантия.

Это то, чего боится западный человек: что его посадят на гвозди и дадут одну рупию в месяц, если он не будет защищать свои права человека и свои универсальные идеалы. Может, и правильно боится, сидеть на гвоздях всю жизнь не очень привлекательно. Я даже удивился, когда был в Индии, там действительно страшная нищета, но какие у них доброжелательные лица. Ходят нищие, совершенно оборванные, явно не евшие, по-моему, никогда, но у них такие спокойные лица, как будто ничего против они не имеют. Просто не могу представить себе такое положение, даже одна мысль об этом — драма для европейца и даже для человека второго мира. А вот для индусов вполне нормально.

Представляете, абсолютная свалка течет: пластиковые бутылки, помойка такого грязно-серо-коричневого цвета. И написано: «Содержите нашу священную реку Ямуну в чистоте». Там не то, что в чистоте, а напоминает ожившие поля, полные пластиковых удобрений, просто немыслимо грязная река. И индусы ходят спокойно вокруг нее, не чувствуют большого дискомфорта, живя в этой помойке. Я в Индии не увидел ни одного дома с четырьмя стенами. В лучшем случае было три, а если было четыре, то не было крыши гарантированно.

Мы ездили в Тадж-Махал, двести километров туда, двести обратно — это была просто такая черная грязь и нищета, помойки, помойки, просто мир помоек. Двести километров вглубь Индии, двести километров к столице. И столица такая же точно. Очень интересное государство. А в метро написано: «Не плевать. Не сморкаться». Там еще что-то хуже. Штраф сто рупий, или тысяча рупий. На самом деле можете представить себе, чем занимается индус, когда туда попадает. А людей при входе в метро обыскивают: там две кабинки, для мужчин и для женщин. Просто так пройти в метро нельзя. Тебя раздевают, обыскивают, заставляют не сморкаться, проводят ликбез относительно гигиены, и только потом ты можешь свободно проехать в метро, в чудовищной грязи. А встречает тебя солдат с ружьем, который на тебя смотрит из-за таких вот мешков с песком.

Я спросил:

— У вас всегда так?

Он говорит:

— Нет, было хуже, было два. Сейчас у нас потепление.

— А кого они ищут?

— Да разные бывают. Не поймешь, они все черные.

На самом деле у европейцев действительно такое представление, что есть белый рай, желтое чистилище и черный ад. Просто с точки зрения расовой. Поэтому географические зоны так и делятся: первый мир, второй (мы попадаем во второй мир) и третий мир.

Так вот. Эта телеология является основой западноевропейского расизма, западноевропейской культуры. Они рассматривают свой мир как телеологический мир. Поэтому и свои права человека они искренне считают универсальными. Свою рыночную, либеральную, демократическую систему считают абсолютной, потому что это конец, это пик. Они при этом говорят: может быть еще лучше, но у нас. Мы, может, еще что-то придумаем завтра. Вот, мы же придумали: не было раньше браков гомосексуалистов, теперь есть. Прогресс налицо. Но это не конец, еще можно двигаться дальше в этом направлении и взять новые рубежи прав человека в перспективе. Поэтому не успокаивайтесь, не останавливайтесь, у вас еще много чему есть у нас поучиться.

Соответственно, вот какова западная модель, и все модели международных отношений строятся исходя из этого принципа. Они телеологичны. Они исторически направлены к тому, что все общества развиваются только в одном направлении. И все общества тяготеют к тому, чтобы быть в центре, чтобы прорваться к центру, чтобы попасть в первый мир, а не остаться на периферии. То есть движение от прошлого к будущему, от периферии к центру. И, соответственно, западноевропейская культура приобретает характер универсальный. Потому что она является смыслом и логикой истории, история направлена к ней. Это светлое будущее и светлое настоящее, которое уж намного светлее вчерашних сумерек, которые до сих пор еще окутывают значительную часть мира, в том числе и нашу страну.

Поэтому, как только мы признаем, что эта телеология действенна, даже если мы реалисты, у нас остается только одна программа, если мы реалисты, и, соответственно, они либералы.

Мы говорим: Россия должна быть сильной, мощной, развивающейся державой. Для чего? Для того, чтобы стать похожей на Запад, стать такой же, как Запад, войти из второго мира в первый мир, примкнуть к этому технологическому ядру. Но для этого надо соблюдать права человека, надо построить демократическое общество и сделать некоррупционную рыночную систему. То есть реализм в нашем случае даст по большому счету ту же самую расистскую западоцентричную картину, которая нас немножко раздражает, когда она противопоставлена нам. И когда нам говорят: вы, коллеги, принадлежите ко второму миру, вы являетесь неполноценными, вчерашними, у вас не соблюдаются права человека, — то нас это раздражает не только потому, что это против нас направлено (мы получаемся плохими), но, наверное, раздражает, что есть такие основания. Соответственно, мы хотим исправить эти основания; но только войти в этот благой мир, двинуться к этому телосу, к этому историческому горизонту Россия должна самостоятельно, считают реалисты.

А либералы говорят — да неважно, самостоятельно, не самостоятельно, демократии друг с другом не воюют, пилим ракеты, быстрей-быстрей пилим ракеты, отпускаем все народы куда подальше, свободу Северному Кавказу. Соответственно, их программа понятна.

Но и программа реалистов недалеко ушла. Да, они будут спорить с либералами относительно того, что надо сохранить суверенитет. Что Россия должна перестать быть страной второго мира и стать полноценным участником первого мира, для того чтобы вырваться из состояния полупериферии, из чистилища в рай. В какой рай? В европейский рай.

Поэтому путинская модель великой Европы от Лиссабона до Владивостока — это действительно реалистская перспектива, он искренний реалист. Он ничего против европейской интеграции не имеет, но он хочет, чтобы Россия тоже была частью этой европейской интеграции, а не местом для хранения ядерных отходов, как считает Хакамада и наши либералы. Разделение труда. Люди первого мира могут жить без ядерных отходов. Люди второго пусть поживут в ядерных отходах, а либералы к этому времени уедут на Запад и будут там спокойно жить. Это наши либералы. С ними более-менее понятно.

Наших реалистов еще нет в теоретическом смысле, я объясню почему: потому что нас не пускают сознательно в этом направлении. Но, я думаю, эту блокаду мы прорвем. И вот что мы получим в результате, когда сложится эта реалистская парадигма международных отношений на научном уровне. После того как мы выйдем из гипноза внешнего управления и вот этого санитарного кордона на развитие собственной интеллектуальной элиты, мы получим российских реалистов, которые будут признавать телеологию запада, будут расистами, такими же, как западные, будут относиться к собственным гражданам, и особенно к гражданам Востока, как к недогражданам, которых надо мобилизовать, развивать, технологизировать. На Кавказе, где существует традиционная система отношений, надо разрушить их коренные, культурные связи между собой, надо создать там казино, офшорные зоны и превратить в такую же территорию, как остальная Россия.

А остальную Россию постепенно превратить в то же, чем является Восточная Европа, а это нынешняя помойка Западной Европы. Такой как бы пригород Западной Европы, от которой сами восточноевропейцы уже начинают стонать, потому что они уже чувствуют себя, уже будучи в Евросоюзе, людьми второго сорта. Такими их считают. Вот «Хостел» достаточно посмотреть. Смотрели фильм «Хостел»? То, как западные люди видят Восточную Европу. Вот эти грязные плюющиеся дети, которые с бритвой нападают на туристов. И, соответственно, «Хостел» — это Восточная Европа в глазах Запада.

А мы хотим в перспективе стать таким недохостелом. «Брат-2», например, дает такую картину. Мы там видим вообще какое-то восстание против всей мировой системы. Уже многополярность такую, русскую миссию, что мы вообще все перевернем. Но они нас видят приблизительно такими, немытыми братками, которые захватили все и вообще никаких правил не соблюдают. Даже тех, которые соблюдает садо-мазо-криминалитет восточной Европы. Совсем такой недохостел. В глазах среднего европейца такова современная Россия. Поэтому они говорят «Путин, коррупция». Они никогда здесь не были. И не знают, что такое коррупция. Для них очевидно, что Путин должен быть символом коррупции, потому что, там дальше, где кончается «Хостел», там такое начинается: дикая Тартария дальше, они говорят. На картах у них так помечено. А здесь царство короля Иоанна, здесь волки, людоеды, мордва живет, и все уже как бы, мир закончен. Как у Птолемея: там дальше уже мифические существа, против которых Александр Македонский строил железную стену. Это мы с вами.

И что хотят реалисты? Эти гипотетически, если осмысленно. Они хотят как бы измениться, хотят улучшиться, хотят модернизироваться и хотят попасть на праздник сеньоров, на самом деле. И хотят, как варвары, которые захватили Рим, стать римлянами, христианами и так далее. Так наши российские варвары (реалисты) хотят достойным образом отстоять свою правоту с помощью газа и нефти, их варварских методов.

Интересно: греки считали, что у богов есть кровь. Называлась она ихор по-гречески. Она такого фиолетового цвета, огненная кровь богов, и есть она у Титанов. Так вот, ихор титанов, или кровь титанов, это с их точки зрения была нафт, горящая черная жила земли, это нефть. То есть на самом деле наша страна титаническая, грубая, из ада, она питается нефтью. Наша экономика основана на крови титанов, ихоре. Мы ее экспортируем и пытаемся такими грубыми газовыми вентилями, газом, ихором заставить такую чистенькую, чистоплюйную Европу как-то с нами считаться. Такая титаническая страна на периферии мира.

Вот, приблизительно, почему с точки зрения теории многополярности, с точки зрения антропологического плюрализма, мы не приемлем реализм в национальной модели. Потому что он на самом деле есть не что иное, как один из форматов, одно из лиц западоцентричной телеологии. По сути дела, это та же расистская модель, которую мы хотим применить к нам более достойно, чем либералы. И на этом основании теоретически можно было бы построить диалог и консенсус российских либералов и российских реалистов. Потому что, по сути дела, целью и мерилом для них была бы одна и та же западная модель в качестве нормативной. То есть и те и другие, признавая международные отношения, признавали бы расистскую телеологию западного общества.

А что предлагает теория многополярного мира?

Она предлагает рассмотреть эту модель плюрально. Она предлагает отказаться от глобальной телеологии и сказать, что каждое общество имеет свою собственную нормативную систему. Нет единого времени, которое течет в сторону современности. В одном обществе время течет, как на Западе. А в другом время течет по-другому. А в некоторых обществах нет времени вообще, как мы видели.

В одних случаях пространство сконфигурировано по схеме «центр — периферия», а в других обществах оно равномерно распределено между многими центрами. То есть мы имеем дело с плюрализмом в историческом смысле, например, прогресса. В частности социолог Питирим Сорокин, — наверное, вы его изучали, это очень интересный, очень глубокий автор, — в своей фундаментальной работе «Социально-культурная динамика» (это его базовая работа, труд его жизни) показывает, что никакого прогресса не существует. В данном случае он выступает как носитель многополярной социологии, потому что он говорит, что ни одно общество никогда, ни по одному параметру, не развивается только в положительном смысле. Какие-то стороны укрепляются, но какие-то параллельно теряются.

• Больше технологического развития — меньше морального.

• Больше морального, духовного — меньше какого-то рационального.

• Больше рационального — меньше нравственного, альтруистического.

То есть все типы обществ представляют собой относительный прогресс в одном направлении и относительный регресс в другом. Причем иногда эти вещи меняются. И никоим образом нельзя сказать, что все общества идут к одной цели и что они на каждом последующем этапе лучше, чем на предыдущем. В чем-то лучше, а в чем-то хуже, показывает Сорокин. Дальше он говорит, что существуют лишь флуктуации. Существует три типа обществ, сейчас не буду в это вдаваться.

Основная идея Сорокина в том, что прогресса нет, социального прогресса нет, и время в каждом конкретном обществе течет в разном направлении с разным ритмом, в разных циклах, и поэтому нельзя сравнивать золотой век одного общества с железным веком другого. Золотой век одного общества надо сравнивать с железным веком того же самого общества.

И Ницше об этом говорил кстати: очень глубокое замечание относительно того, что добродетели и грехи в человеке растут из одного и того же корня. То есть один и тот же импульс, одна и та же сила в одном случае приобретает характер добродетели, а в другом случае… Например, любовь в одном случае добродетель, в другом случае она становится грехом. Если она неконтролируема, если она безгранична, ни на что не направлена. Или, наоборот, в каком-то смысле холодность может быть и добродетелью, и грехом. Холодность сдерживает какие-то животные стремления человека, показывает его рациональным, способным управлять собой. В другом случае он оказывается безразличным и несочувственным к другому человеку, к другому человеческому существу, — а корень один и тот же.

Точно так же в каждой цивилизации существуют свои плюсы и свои минусы. Есть норма, то есть то, к чему стремятся представители каждого общества — дикарского, варварского или цивилизованного, — и есть, наоборот, отклонения от этой нормы. Есть плюсы и минусы, конечно. И есть телосы, стремления к некой цели в каждом обществе. Но, как только мы внимательно, антропологически начинаем изучать эти общества, мы понимаем, что телеология может быть сконфигурирована самым разным образом. В одном случае эта цель одна, в другом — другая. В одном случае время и пространство одни, и это общество находится внутри этого времени и пространства — своего времени и своего пространства — в одной точке. А в другом случае — совершенно в другой. И идут-то они в разные стороны. Можно теперь сказать, что цикл является универсальным законом. Но и цикл не является универсальным законом, потому что одни общества цикличны, а другие нет.

И в этом отношении понимание антропологических культур, вариативности, плюральности культур этих обществ приводит нас к идее, что человечество по-настоящему многообразно. Эта многообразность не может быть иерархизирована и помещена в единую универсальную таксономию, которая рано или поздно, так или иначе, приведет нас только к одному: к расизму. А значит, к гегемонии, а значит, к оправданию насилия, а значит, к поучению и навязыванию одним того, чего хотят от них другие. То есть, по сути дела, к эксплуатации и воли к власти. И если какое-то общество действительно является фанатом воли к власти, то это западноевропейское общество. Оно действительно построено вокруг этой вертикали. Даже это теория многополярного мира принимает.

Ну хорошо, мы имеем дело с расистами. Ну хорошо, западноевропейская культура принципиально выстроена вокруг воли к власти. Но только поймем это и скажем — пожалуйста, мы имеем дело с агрессивным евроамериканским маньяком. Да, НАТО — это серьезно: будут бомбить, будут насиловать, будут сапогами стучать, будут врать, будут подавлять. И это прекрасно, если вы согласны оказаться в роли жертвы. Прекрасно. Или, если вы надеетесь послужить этой страшной маниакальной системе в ее рядах — тоже прекрасно. Можете это выбрать? Можете.