Тургенев и Виардо. Я все еще люблю…

Bce это, конечно, si Dios quiere[57].

Мне очень любопытно знать, как удалась вам Леди Макбет. Это прекрасная роль, возвышенная, простая (несмотря на хитрость этой дамы), глубокая и – следовательно – трудная, почти опасная. Ho, как говорит Цезарь в трагедии Шекспира (помните ли вы, как мы читали эту трагедию в Куртавнеле под цветущей акацией – и затем в переднем кабриолете дилижанса с уснувшей Лорой – помните?): «Опасность и я, – мы два льва, рожденные в один день и в одном логове; но я старший и сильнейший из нас двоих»[58].

He сыграть ли нам «Макбета» в Куртавнеле? Я прошу для себя роль тени Банко – она без слов.

B настоящее время я испытываю родовые муки: в голове у меня есть сюжет романа, который я беспрестанно верчу и переворачиваю; но до сих пор ребенок отказывается появиться, через… посмотрите в Медицинском словаре, какой способ появления на свет самый неудобный. – Терпение, ребенок родится, может быть, несмотря ни на что, жизнеспособным[59].

Итак, вы познакомились с княгиней Трубецкой… Che ne dite?[60] Это, в сущности, добрая женщина, несмотря на ее странности – одна из тех добрых женщин, которые делают очень мало добра.

До свиданья, надеюсь, меньше, чем через полтора месяца. Тысячи добрых пожеланий Виардо, всем друзьям. Что до вас, то ich kiisse tausendmal Ihre lieben Hande[61].

Ваш И. Тур(генев).

С.-Петербург, 30 декабря 1859.

11 января 1860

Вы не очень часто пишете мне, дорогая и добрая госпожа Виардо; я сожалею об этом, но не могу на вас сердиться, как только подумаю обо всех ваших заботах и хлопотах. B газетах, как я замечаю, поговаривают о «Фиделио» и «Армиде»: вот еще работа для вас! – Я радуюсь этому от всего сердца, хотя и опасаюсь немного усталости, сопутствующей этой работе. – Вы поете по три раза в неделю… He слишком ли это много? – Впрочем, вам виднее. – Полинетта весьма исправно держит меня в курсе всего, что вы делаете – и я ей за это признателен. Кажется, вы находите сумму, которую я выслал ей к Новому году, немного великоватой: дело в том, что мне заплатили вдвое больше ожидаемого за роман, который вот-вот выйдет в свет[62], и мне захотелось, чтобы Полинетте тоже перепало от этой неожиданной прибыли. – По крайней мере, теперь она освободилась ото всех своих маленьких долгов. Я хочу сообщить вам нечто такое, что должно остаться между нами, дабы мне не пришлось краснеть: я продал свой роман издателю московского «Русского вестника» за 16 000 франков (том в 200 страниц!). He правда ли, очень недурно? И что же! Издатель здешнего «Современника» предложил мне за него… ровно вдвое больше, 32 000 франков!! – Конечно, я отказался, дело ведь было уже решенное – но он добрые четверть часа не желал забирать деньги, которые выложил на стол. – Разумеется, все это доказывает лишь одно: крайнюю нехватку литературной продукции в нашем Отечестве – и это не может продлиться долго. – A пока те немногие, что умеют держать в руке перо, извлекают выгоду из этого не совсем нормального положения. – Еще раз прошу, пусть это останется между нами: мне не хотелось бы иметь вид человека, который кичится подобной случайностью.

Bce последние дни я мало выходил; я работал над сравнительно большой статьей о Гамлете и Дон-Кихоте, которую обещал прочитать дней через десять – и притом прочитать публично – перед платной аудиторией в 500 человек! – Это ужасно – теперь и мне придется отведать малоприятных ощущений дебютанта. – Я не мог отказаться от этой неприятной обязанности, поскольку цель чтения – благотворительная. – B прошлом году мы основали общество, задача которого – помогать нуждающимся литераторам и ученым – и чтение, о котором я говорю, было устроено этим обществом. – Я переведу для вас эту статью, где лучшая роль отдана Дон-Кихоту (если только я не потерпел фиаско). Состояние моего горла еще немного беспокоит меня: голос полностью еще не вернулся (а вам известно, что такое мой полный голос!) – и стоит мне только оказаться на свежем воздухе, как я начинаю сильно кашлять. Доктор советует мне покинуть Петербург, как только это станет возможным – и может статься, что я, не дожидаясь мая и открытия навигации, пущусь в путь. – Где вы будете в конце апреля по новому стилю? Bce еще в Париже – или уже в Куртавнеле, чтобы застать там «снег цветущих яблонь». Этот отрывок из романса Гуно, возможно, забытого вами, напоминает мне о нем и его болгарской песне. Слыхали ли вы ее – встречаетесь ли с ним? A что поделывает Берлиоз? Воображаю, что его-то уж вы видите довольно часто. Я стал испытывать к нему теплое чувство, когда узнал, что вы его любите.

16/18 января 1860.

Прошла неделя – я был очень занят. – Устройство публичного чтения – вещь нелегкая. Как только это чтение состоится, я уеду в Москву недельки на две – в связи с публикацией моего романа – и вернусь обратно. – Я только что написал письмо Виардо, в котором высылаю ему 1000 франков, о чем говорил ему ранее с извинениями относительно моей задержки. – Дорогая госпожа Виардо, обещайте, как только получите это письмо, взять в руки перо и черкнуть мне два слова. – Прошло слишком много времени с тех пор, как я видел ваш дорогой почерк в последний раз. Bitte, Bitte, seien Sie mir gut und gnadig![63] Целую дорогих малышек и от всего сердца пожимаю вашу руку. – Gott erhalte und segne Sie! Sie wissen fur wen ist die Liebe[64].

Ihr PI. T.

P.S. До отъезда я сообщу вам, как прошло мое «first appearance before the public»[65] B.

B 1862 году Виардо снимают дом в Баден-Бадене. Курортная жизнь им понравилась: есть общество, которое любит музыку и развлечения, но нет столичного шума. И Виардо покупают в Бедене виллу. Там же строит свой дом Тургенев.

Спасское, 6/18 июня 1862

Дорогая и добрая госпожа Виардо, я приехал сюда вчера вечером и не знаю, как вас благодарить за те два письма что я нашел на своем столе. Мне показалось, что мое старое гнездо озарилось светом. Благодарю вас еще раз; думаю, что и вы были бы довольны, увидав мою радость. Однако половина одного из этих писем состоит из упрека, который я действительно заслужил: речь идет о моем отъезде из Парижа[66]. Я думал, что будет лучше не говорить вам о том, что я остаюсь еще на один день с моим толстым соотечественником[67]: ведь я знал, что смогу вернуться только поздно вечером, а уеду на другой день в 6 часов утра… Что ж, за это я был наказан, что не мешает мне просить вас не обижаться на меня за этот преднамеренный проступок. Уверяю вас, больше это не повторится.

Полина Виардо. Гравюра. 1848 г.

Theuerste Freundinn[68], я очень рад, что пребывание в Баден-Бадене вам по душе. Уверен, что и вам, и вашим детям будет там хорошо во всех отношениях. (Прилагаю ответное письмо для Диди)[69]. Нет надобности говорить вам, что я задержусь здесь ровно настолько, насколько это будет необходимо – можете ждать меня, si Dios quiere[70], к концу августа.

Я нашел всех моих домашних в добром здравии – дядя отправился в одно из моих имений, чтобы отдать необходимые распоряжения – я жду его послезавтра.

Дела идут неплохо, и урожай обещает быть хорошим. A вот в Петербурге положение серьезное. Там царит настоящая паника благодаря распространению безумных прокламаций, пожарам, очевидно предумышленным, но которые, на мой взгляд, ошибочно связывают с этими самыми прокламациями: надо надеяться, что император сохранит довольно хладнокровия, чтобы не поддаваться советам людей, подталкивающих его к реакции. Народ приписывает эти пожары студентам и господам, то есть дворянам; но это весьма опасно, и в настоящий момент император является нашим якорем спасения[71].

Ho довольно о политике. Уже несколько дней стоит чудесная погода, и сад в Спасском совсем зазеленел. Думаю, однако, что это не идет в сравнение с Баден-Баденом. Соловьи уже не поют, и охота еще не начиналась. Я чувствую, что нахожусь здесь лишь временно, и это будет мешать мне работать, то есть писать. Мой последний роман[72] наделал здесь много шума, оттого что появился в такое время. Главный его герой – молодой человек передовых взглядов; я попытался представить конфликт двух поколений и оказался в центре их беспощадной борьбы. Ругательства, надо признаться, похвалы сыплются в изобилии; подчас я не знаю, кого слушать. Мне делали комплименты, причинявшие боль, и, с другой стороны, критические замечания, доставлявшие радость. Молодежь большей частью несколько раздражена против меня; она, подобно хорошенькой женщине, желает, чтобы ее считали очаровательной с головы до пят. Ho все это уладится. Вы прочтете эту вещь в течение зимы и скажете свое мнение, которое, по крайней мере с моей стороны, обжалованию не подлежит.

Ваша фотография по-прежнему составляет мое счастье; если это возможно, пришлите мне фотографию Диди. Я сделал глупость, не прихватив ее с собой – Диди или фотографию? Это маленькое существо имеет надо мной власть… которая не осталась для нее незамеченной. Я не осмеливаюсь произнести, что целую ей ручки, но делаю это. Что же до вас, тут совсем другое дело, я это и говорю, и делаю. Берегите себя, будьте здоровы, и тогда я увижу всех вас, всех без исключения, потолстевшими и похорошевшими. Я написал Виардо из Москвы и выслал ему 200 франков. Получил ли он их? Передайте ему тысячу приветов, как и всем остальным. Будьте очень, очень, очень счастливы и до свидания. Да хранит вас Бог и еще раз спасибо.

Der Ihrige[73] И. T.

P. S. Обещаю писать вам часто – хотя бы раз в неделю. Читали ли вы «Героев» Карлейляп, «Очерки» Маколея, «Тома Джонса» Филдинга? Я очень рекомендую вам труд по геологии с рисунками Бернарда Котта. B следующем письме дам вам еще несколько указаний. Прощайте. O wie gut, und lieb und theuer Sie mir sind[74]!

Спасское, 10/22 июля 1862

Дорогая моя малышка Диди, спешу ответить на твое письмо с такими милыми рисунками впридачу. – Я показал их господину Фету, который сейчас находится здесь – и он никак не хотел поверить, что тебе только 10 лет! Надеюсь, что мой приезд в Баден-Баден, который ты так хорошо изобразила, состоится вскоре, быть может, с меньшей пышностью, но наверняка именно с таким количеством объятий и изъявлений радости – во всяком случае, с моей стороны.

Надо только, чтобы вы все были здоровы – начиная с мамы, ведь я зареву белугой, если увижу, что она хромает. Я вижу, вы славно развлекаетесь в Баден-Бадене, что до меня, то я являю собой довольно жалкое зрелище. Я ездил на охоту за сто километров отсюда, – не нашел почти ничего, зато нашли меня – блохи, которые меня искусали, солнце, которое поджарило, дождь, который намочил, голод, который иссушил, так что вот каков теперь мой совершенно достоверный портрет:

Hy что, не хочешь ли такого вот Дон-Кихота в качестве будущего мужа!

Ho, как бы там ни было, этот Дон-Кихот безумно тебя любит, обнимает, что есть силы, и говорит: до скорой встречи.

Твой И. Тургенев.

P.S. Поцелуй за меня: 1) Луизу; 2) Жюльену; 3) Марианну; 4) Поля; 5) самое себя, с помощью зеркала; 5) Фламбо.

Полина Виардо – Тургеневу

Начало августа 1862. Баден-Баден.

Дорогой Тургенев, мы были очень счастливы, получив, наконец, весточку от вас. Каким образом она могла так долго находиться в пути? Две недели! Да ведь это ужасно! Утром 29-го числа Жюльена получила письмо от княгини Орловой, которая сообщала, что в Бельфонтен приезжала г-жа Маркович и говорила о получении от вас длинного письма. To ли почта доходит до Парижа скорее, чем до Бадена, как кажется, – то ли вы с большой охотой пишете вашей толстой малороссиянке, нежели нам[75]. Признаюсь, что меня это немножко выводит из себя. Ho надобно простить мне эту неуравновешенность, потому что вот уже почти две недели, как я пребываю едва ли не в полной неподвижности, случившейся в результате падения – я умудрилась сильно поранить щиколотку правой ноги левым каблуком. Из-за этой ранки нога моя раздулась и образовалась небольшая корка, не дающая ранке затянуться. Bce это, включая боли и прострел в пояснице, приковало меня к постели. Доктор должен прислать сегодня сильнодействующую мазь, чтобы попытаться снять эту противную корку. B любом случае, раньше чем через четыре дня мазь действовать не начнет – а до тех пор мне придется оставаться в кровати. Более чем вероятно, что мои прогулки смогут возобновиться, самое раннее, через две недели. Ho не слишком жалейте меня – меня здесь ужасно балуют – г-жа Ниман (Мария Зеебах), с которой мы познакомились, очень ко мне расположена. Вчера она мне пересказала и сыграла почти целиком роль Гретхен. Это весьма талантливая женщина, к тому же очаровательная – я чувствую большую предрасположенность сильно ее полюбить. Она восхитительно исполняет небольшие комические поэмы. Сегодня она вскорости должна прийти. Моя постель переделана в ложу на авансцене, и я переживаю приятнейшие мгновения, внимая прекрасным сочинениям. Здесь Ферд. Гиллер, он много для меня играет. Видите, на таких условиях многие бы позавидовали моей ноге и пояснице. Я вынуждена заканчивать письмо и укладываться. Мне с трудом удается сесть. Напишите мне поскорее, если у вас есть такое в мыслях. B любом случае, не забывайте меня.

Тысяча самых горячих приветов.

Полина.

B 1860-х годах он еще несколько раз приезжает за границу и встречается с Виардо. Он пишет стихи для Полины, Полина сочиняет к ним музыку и исполняет романсы. Тургенев организует в Петербурге издание альбома под названием «12 романсов на стихи Пушкина, Фета и Тургенева, переведенные Ф. Боденштедом и положенные на музыку П. Виардо» в 1864 году. Второе издание альбома с еще 10 романсами выходит в 1865 году в Петербурге и в Лейпциге. Тургенев с гордостью сообщает Полине: «Дело с музыкальным альбомом тоже, надеюсь, пойдет как по маслу. Рубинштейн охотно за это берется: он сыграл все 15 номеров и всеми остался очень доволен, а некоторые из них его поразили; особенно восхитили его «Шепот», «Тихая ночь», «Цветок», «Мой голос», «Колыбельная песня», «Две розы». Он обещал завтра же свести меня со своим издателем, и тут уже мы начнем действовать изо всех сил».

Полина Виардо. Перерисовка с дагеротипа Сергея Левицкого. 1853 г.

Спасское, июнь 1865.

Завывает ветер, проливной дождь с градом хлещет по стеклам, небо заволокло мрачной, грязно-серой пеленой, деревья раскачиваются из стороны в сторону, как одержимые, термометр показывает 4 градуса выше нуля (в полдень!), в комнатах холодно и сыро, встревоженные порывом ветра вороны каркают жалобно и уныло. Фет, который только что уехал, едва влез в экипаж, закутался в пушистую зимнюю шубу; даже увозивших его лошадей бил озноб, и шерсть их стояла дыбом; встречные крестьяне укутаны в овчинные тулупы, их огромные меховые шапки надвинуты на самую бороду, которую ветер крутит, как петушиные хвосты, мухи – да что я говорю! две полузамерзшие мухи, единственные в этом году, только что прилипли к рукам, противный запах, отдающий затхлостью и старыми грибами, проникает до мозга костей; ноги ломит, в животе урчит – вот точное изображение моего нынешнего пребывания в «cara patria»[76]. Можете себе вообразить, до какой степени все это заставляет меня думать о моем милом и очаровательном Баден-Бадене? Решительно я рассматриваю себя здесь пребывающим в карантине (он и длится около шести недель) и немного утешаюсь при мысли, что половина срока уже миновала. Терпение! Терпение!

Фет пробыл в Спасском почти два дня, и под конец мы кричали и орали, как в Куртавнеле. Этот человек, которого я люблю всем сердцем, обладает даром выводить меня из себя. Ho кончилось все громким смехом, нам вспомнилась известная сцена и слова г-жи Гарсиа: «Они убили друг друга!». Он просил меня передать вам его почтительный привет, он даже попытался сочинить стихи, которые бы вы положили на музыку, но на сей раз его муза оплошала. Он рассказывал мне о причудах старины Боткина, которого поселил у себя и который ему порядочно отравляет жизнь. Лишь бы тот включил его в свое завещание! Фет намеревается в следующем году приехать в Баден-Баден, портрет дома произвел здесь настоящий фурор. (Я только что сходил за пледом и укутал им колени… Да! забыл сказать главное: затопили печи!)

Выборы отложены до августа: я сожалею об этом, так как хотел бы присутствовать при этом первом опыте децентрализации общественной жизни.

Посылаю вам сегодня фотографию моего друга-философа. Сделайте с нее набросок «головы». Одна особенность: после каждого слова он издает: «эм, э-эм, э-э-эм». Уверен, что мадемуазель Пельниц угадает цвет его панталон.

Еще одно дополнение к картине: Бубуль храпит в своем углу – никогда не видел, чтобы собаки так храпели, а толстый кохинхинский петух кричит под окном ужасно низким и хриплым голосом. Ho что это! раздался чих! другой! – это мой слуга схватил насморк.

Воскресенье, 13/25 июня

Небо как будто сжалилось над нами: сегодня стоит сносная погода, мы больше не дрожим от холода, а там, в вышине проглядывает синева. Ho… это вечное «но»! я не получил письма! Оснований ожидать его сегодня не было, раз я получил одно в четверг. Ho так уж устроен человек. Надеюсь завтра получить письмо, извещающее меня о присылке векселя.

Вы не поверите, дорогая госпожа Виардо, в каком жалком состоянии находится сейчас русская литература! Я пролистал десятка два томов (журнальных), ничего! ничего! Плоская и грязная ругань, изрыгаемая с пеной у рта и как-то по-дурацки, болтовня, пустословие, ни тени какого-нибудь нового таланта, настоящая пустыня! Можно навсегда потерять вкус к литературе. Уважающий себя человек не может ввязываться в эту сутолоку, где в изобилии сыплются пощечины, раздаваемые нечистыми руками. Я складываю руки с большей убежденностью, чем когда-либо, ибо лень моя вполне оправданна. Зубоскальте, господа!

Мы только что совершили довольно милую семейную прогулку. Неужели все-таки началось лето?

До скорого свидания, theuerste Freundinn[77]. Обнимаю Виардо, всех и припадаю к вашим стопам.

Der Ihrige[78] И. T

Баден-Баден, 8 июля 1865

Мой дорогой Тургенев, ваше письмо, законченное 28-го числа, сегодня не пришло. Надеюсь, что оно замешкалось в дороге! Я вижу, что и мои письма доходят до вас так же медленно. Так где же они делают остановки? B самом деле, как подумаешь о том, что могло приключиться с письмом после того, как оно покинуло руки писавшего, сердце сжимается и уже почти не получаешь удовольствия, читая это, с таким нетерпением ожидавшееся письмо. B Петербурге вы найдете два небольших письмеца в hotel de France. He знаю, дойдет ли вовремя это, но все равно пишу, будь что будет… Если вы прибудете 17-го, в Ooce вас встретят. Ну, смотрите сами. Только предупредите меня, не делайте сюрпризов, не лишайте меня удовольствия ожидать вас раньше.

Позавчера вечером скончалась матушка Великого герцога. Неделю в Конверсационе не будет концертов. Мы отменили завтрашний музыкальный утренник.

Приехал брат Рубинштейна. Ho я его еще не видела, Розенгеймы, г-жа Шуман на посту.

Ваше описание зимы, которая стоит у вас, очень понравилось. Хотелось бы мне дать вам подобное описание удушливой жары, которой в настоящее время наслаждаемся мы, но у тебя его не будет, Никола. B доме закупорено все – и ставни и окна. Мы только и делаем что пьем, пьем и пьем, но все равно страдаем от жары – солнце слепит глаза, низвергая по временам в лицо жгучие, как дыхание разгоряченного Титана, потоки жара… Ночи, однако, великолепны. Соловью платили бы по 20 франков за каждое выступление, оживи он своим прекрасным пением чудесный пейзаж, который простирается нашим взором в этой восхитительной местности, ночью (было около полуночи, когда разъехались мы) я прогуливалась по саду – на поверхности воды подвижно, но с широко открытыми глазами, держались утки. Moe приближение напугало их. Большая лягушка прыгнула в воду. Что-то побольше размером зашевелилось у цветочного бордюра, думая, что это птенчик, наклонилась, протянула руку и обнаружила, что это огромная отвратительная жаба. Распрямившись, увидела перед собой Пэгаза[79], неподвижного, как чучело, луна светила ему прямо в глаза, и от этого они казались совершенно зелеными. Мы долго молчаливо смотрели друг на друга…

«Ish starrte und stand unbeweglich

Dem Blick zu Pegasen gewandt»[80]

Я позвала его, он заворчал, и я умолкла. Забавное животное! на всех нас он смотрит с такой угрозой, будто подозревает, что мы насильно заставили вас исчезнуть. То-то он будет радоваться вашему приезду! мысленно ставя себя на его место, я gonne[81] его счастью, верное существо! Moe резное бюро заняло свое место, оно вышло вполне удачным и выглядит очаровательно. Решительно, я перенесу квадратное фортепьяно в детскую и верну мое маленькое пианино на прежнее место. He могу сочинять на этом огромном инструменте, выставляющем напоказ все свои внутренности. Нет-нет, мне больше по душе моя неказистая развалюха, берущая совсем немного места и именно вследствие своего маленького звучания не вызывающая желания играть.

Кроме того, я ни разу не зашла в гостиную, не заметив, сколько пространства занимает квадратное фортепьяно. Это вносит в мою комнату как бы дисгармонию, которая утомляет и не дает свыкнуться с ним.

Поме ждет вашего приезда, чтобы навестить нас. Г-жа Фавтье вчера миновала Баден-Баден, возвращаясь из своего ежегодного путешествия по Германии. Ha вас рассчитывают к «крестинам»[82]. До свидания, до свидания. Какое счастье думать об этом!

Подросшие дети доставляли все больше хлопот. B 1865 г. Полина Тургенева вышла замуж за управляющего стекольной фабрикой в Ружмоне Гастона Брюэра (1835–1885), от которого родила двоих детей. Ee семейная жизнь сложилась неудачно, в конце 1870-x гг. она покинула мужа и переехала в Швейцарию.

B 1868 г. Луиза, которую Тургенев назвал «нигилисткой чистой воды, хоть и не русской» рассталась со своим мужем и отправилась вместе с четырехлетним сыном в Брюссель, где в это время жила ее подруга кн. E. H. Орлова, жена русского посланника кн. H. А. Орлова.

Полина Виардо – Тургеневу

17(29) марта 1868. Баден-Баден.

Баден-Баден, 29 марта

Мой дорогой Тургенев, пишу вам сегодня утром только затем, чтобы завтра, по вашем возвращении в Париж, вы смогли по-лучить известия о нас. Луи по-прежнему примерно в том же состоянии, день – сносно, другой в раздражении. Боюсь, что только хорошая погода, только она сможет полностью поставить его на ноги. Речь идет о том, чтобы с мая отправить его в Эмс.

Баден-Баден. Город, в котором так любил бывать Иван Сергеевич Тургенев. «Приезжайте в Баден-Баден, тут в долине и на горах растут самые красивые деревья, которые я когда-либо видел в своей жизни. Каждое из них сильное, молодое, поэтичное и вдохновляющее. Оно приносит радость глазу и душе. Когда ты сидишь у подножия этого великана, то чувствуешь, как в тебя вливаются его соки, и это даёт здоровье и бодрость. Приезжайте же в Баден-Баден хотя бы на несколько дней. Из Баден-Бадена вы сможете увезти новые краски для своей палитры». Из письма Гюставу Флоберу

Луиза снова принялась за старое – с 8 числа следующего месяца она хочет вместе с маленьким Лулу отправиться в Брюссель. Бедное дитя! Бог знает, увидим мы его когда-нибудь! Сознание, что он находится вдали от нас, со своей нежной мамочкой, будет постоянным огорчением и заботой… мне известно, что г-жа Демидова тоже едет в Брюссель все под тем же предлогом экономии и оттого, что баденский воздух ей не подходит, хотелось бы мне знать, какую ложь сочинит Л., чтобы оправдать перед княгиней Орловой свое путешествие и водворение вдали от родителей!

Вчера мы ходили смотреть швайгертову мебель – все было нагромождено друг на друга, поэтому я смогла рассмотреть только софу, на которой имела честь сидеть рядом с голландской королевой… и все же я дала несколько указаний горничной г-жи Анштетт; например, я присмотрела две прекрасные лампы с отражателями, замечательно подходящие для освещения сцены. Если у вас найдется время, купите для меня четверть фунта золоченых блесток и особенно разноцветных – они нужны для всевозможных костюмов.

Я хочу попытаться научить м-ль Байодз одной арии на французском языке, чтобы решить, действительно ли она сможет временно исполнять роль принцессы.

Блестки, я думаю, можно купить у галантерейщика – Жанна вам подскажет.

Любопытно знать, удалось ли Полине затащить вас сегодня в церковь, что было бы для вас не самым обременительным случаем целый час понаблюдать за типами фабричных рабочих?

Нашлось ли у вас время написать вчера? Скоро узнаем.

Прощайте, дорогой Тургенев, сердечно жму вам руку.

П. Виардо.