Тургенев и Виардо. Я все еще люблю…

Полина Виардо (сидит вторая справа) среди актеров итальянской оперной труппы. 1860 г.

B следующий раз Тургеневу суждено было увидеться с Полиной в Москве в 1853 году, но свидание было мимолетным и тайным: Тургенев был под арестом за публикацию статьи на смерть Гоголя и «Записки охотника». Около месяца он провел в заключении, где спасался от вынужденной неподвижности тем, что два раза в день переносил 104 карты (из двух колод) по одной с одного конца комнаты на другой. Получалось 416 проходов в день, каждый по 8 шагов, в итоге около двух километров. Через месяц ему вернули свободу, но оставили под домашним арестом. И все же он не утерпел, полетел в Москву, чтобы увидеться с Полиной.

И вот зимой 1855 года снова забрезжила надежда на встречу.

10/22 февраля 1855

Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулся из Москвы, дорогая и добрая госпожа Виардо. Дома меня ожидало письмо от вас и очень порадовало не столько своим содержанием, сколько тем, что внушило мне уверенность в том, что переписка наша будет иметь продолжение. Увы! Она дышит на ладан, эта бедная переписка, и все-таки, бог свидетель, что никогда еще мои друзья не были мне так дороги! Мне было бы мучительно думать, что память обо мне у вас ослабела, и я очень признателен вам за теплые слова в конце вашего письма…

Bo имя неба, избавьтесь поскорее от гриппа и сообщите мне новости о ваших концертах. Я ужасно гриппую сейчас (а со мной половина Петербурга) и знаю, как это несносно. B Москве я пробыл почти месяц, очень приятно провел там время, завел много новых знакомств. B голове моей много литературных планов… но сейчас не до литературы. По всей Империи собирается народное ополчение, в нашей губернии выборы офицеров земского ополчения состоятся в апреле. Если я окажусь в их числе, что ж я без колебаний сменю перо на мушкет и постараюсь исполнить свой долг столь решительно, как только смогу. Для нашей страны настает трудное время – и все мы придем ей на помощь.

Извините мне это отступление, но трудно не говорить O том, что наполняет сейчас все русские сердца…

Вы мне ничего не пишете о Полине[51], надеюсь, что она здорова и не очень ленится. Тысяча благодарностей доброму Виардо за его милую любезность. Я очень сожалею, что вечно запаздываю с выплатой, но я твердо решил не покидать Петербурга (это произойдет приблизительно в конце марта) прежде, чем я не вышлю всю годовую сумму вперед. Я много работаю, чтобы обеспечить будущее малышки, и, если Бог даст мне жизни, это будет сделано в течение года.

Кажется, г-жа Лагранж не приедет будущей зимой. Поговаривают о г-же Бозно… если… но это «если» совершенно лишено смысла! He следует позволять себе даже думать о вещах столь приятных и столь невозможных. B опере дела шли весьма плохо, что, впрочем, естественно… Прошу вас не забывать о вашем обещании и рассказывать мне о ваших концертах.

Ваше последнее письмо очень коротко и, простите за выражение, очень сухо! K чему подтрунивать надо мною по поводу м-ль Тургеневой? Вы не говорите мне ничего по поводу г-жи Гарсиа – скажите ей, что я храню о ней самые нежные воспоминания. Поклонитесь от меня г-же Сичес, привет вашему брату… Подумать только, что та малышка Луиза, которую я оставил в Куртавнеле, стала уже совсем большой девочкой 13-ти лет! И впрямь жизнь летит и пролетает слишком быстро… Вот увидите, что если я вернусь в Париж (если я только туда вернусь), то лишь для того, чтобы стать крестным отцом четвертому ребенку вашей младшей дочери.

Совсем ли вы позабыли русский язык?

Я задаю вам этот вопрос вот почему. Один из моих друзей только что выпустил два первых тома великолепного издания Пушкина. Я помню его наизусть, но есть там одно стихотворение, которое, оказавшись вновь перед моими глазами, произвело на меня новое впечатление. Если у вас есть кто-нибудь, кто знает русский, попросите его перевести эти стихи. Если нет, то я в следующем; письме пришлю вам свой перевод: (попросите объяснить вам каждое слово).

B последний раз твой образ милыйДерзаю мысленно ласкать,Будить мечту сердечной силойИ с негой робкой и унылойТвою любовь воспоминать.Бегут, меняясь, наши лета,Меняя все, меняя нас…Уж ты для своего поэтаМогильным сумраком одета,И для тебя твой друг угас.Прими же, дальняя подруга,Прощанье сердца моего —Как овдовевшая супруга —Как друг, обнявший молча другаПеред изгнанием его.

Прощайте, дорогая и добрая госпожа Виардо. Будьте здоровы, будьте счастливы и да хранит вас Бог. C нежностью целую ваши дорогие руки.

Ваш И. T

10/22 июня 1856.

Спасское

Я получил ваше письмо из Лондона, дорогая и добрая госпожа Виардо, и спешу ответить на него. Для начала сообщу вам приятную новость, которой я уже поделился с вашей матушкой: из Петербурга мне пишут, что паспорт мой уже подписан и ничто не препятствует моему отъезду. Вы можете представить себе удовольствие, которое доставила мне эта новость; через полтора месяца, если Бог даст мне жизни, я буду иметь счастье вновь видеть вас, Я, кажется, говорил вам, что, уезжая из Петербурга, я на всякий случай взял место на пароход из Штеттина на 21 июля (2 августа н. c.). Я покину Спасское 10 числа следующего месяца; из Штеттина поеду прямо через Берлин, Брюссель и Остенде в Лондон, где рассчитываю быть 10 августа. B конце августа я отправляюсь в Париж, а оттуда в Куртавнель, где мы будем ждать вас, как в былое время. Встречать вас я выйду в своей серой куртке. K сожалению, буду я не только сер, но и сед… Что ж, коли лето наше миновало, постараемся насладиться нашей осенью.

Я очень рад узнать, что вы довольны собой и много работаете в Лондоне. Подумать только: двух месяцев не пройдет – и я Bac услышу.

Перед отъездом я хочу побывать в Калужской губернии, чтобы вволю поохотиться там на глухарей; в сентябре настанет черед куропаток в Бри… Только бы ничто не помешало этим прекрасным замыслам! Я стал суеверным и весьма боязливым в отношении будущего… B конце концов, это лучше, чем равнодушие.

У меня нет больше желания «рассказывать вам свою жизнь» на бумаге – я сделаю это лично. Итак, до свидания 10 августа! A до тех пор будьте здоровы и счастливы. Тысяча приветов Виардо. Нежно целую ваши руки.

Ваш И. Тургенев.

P. S. Получили ли вы мое письмо из Спасского со словами «знаменитой певице» на конверте?

Зинциг, 24 июля 57.

Для госпожи Виардо[52]

Ура! Ура! Lebehoch! Vivat! Evviva! Zrjrco! Да здравствует маленький Поль! Да здравствует его мать! Да здравствует его отец! Да здравствует все семейство! Браво! Я же говорил, что все кончится хорошо и что у вас будет сын. Поздравляю и обнимаю вас всех! A теперь прошу вас сообщить мне (конечно, как только вы будете в состоянии это сделать):

1) Подробное описание черт лица, цвета глаз и т. д. и т. д. молодого человека; если возможно, небольшой карандашный рисунок.

2) Перечень наиболее осмысленных слов, которые он быть может произнес уже.

3) Небольшое описание дня 20 июня, революционной даты, избранной маленьким санкюлотом для появления на свет.

Я немного заговариваюсь, но это простительно в моем возрасте и если учесть ту радость, которую вызвала во мне эта новость.

Почтальон получил на рейнское (только не на пиво, ни под каким предлогом), чтобы выпить за здоровье юного Поля-Луи-Иоахима; я тоже выпью за его здоровье.

Что касается здоровья матери, то вот увидите, дня через два-три вы не захотите оставаться в постели, а если через неделю не будете танцевать, то лишь потому, что у вас будет в голове нечто иное.

Вы должны быть довольны, не так ли? Вы пожираете глазами это маленькое существо, которое еще вчера было вами и у которого теперь своя жизнь, зачатки мысли и собственной индивидуальности, собственной, не в обиду вам будет сказано. Я становлюсь пророком; я читаю во мраке грядущего, в Conversation’s Lexicon 1950 г.:

«Виардо (Поль, Луи, Иоахим), знаменитый (пропускаю «кто»), родился в Куртавнеле, в Бри, и т. д. и т. д., сын знаменитой Полины Гарсиа и т. д. и т. д. и одаренного писателя и переводчика «Дон Кихота».

He буду приводить всю статью.

Вы ведь мне напишете несколько слов, как только вам это не будет трудно, не правда ли? A пробуждение утром 21-го, не правда ли оно было сладостным? A крики малыша, – есть ли музыка, сравнивая с этой?

Поль Виардо – сын Полины Виардо и, по неподтвержденным данным, Ивана Сергеевича Тургенева. Французский скрипач, дирижёр и композитор

Ну, что ж, все идет хорошо. Завтра или послезавтра напишу вам более вразумительно; а сегодня вновь восклицаю: Vivat! Ура! Вперед, сыны Отечества! Алааф Кельн! (это выражение радости употребляется только в Кельне, но, по-моему, оно подходит). Алла иль Алла Резул Мохамед Алла!!

Снова обнимаю вас всех, начиная с г-на Поля, и остаюсь

ваш старый друг И. Тургенев.

Зинциг, 29 июля 57

Дорогая госпожа Виардо, поскольку зинцигские воды причинили мне более вреда, чем пользы, я решился поехать теперь принимать морские ванны, не дожидаясь истечения 6-ти недель. Действовать я буду следующим образом: завтра я отправляюсь в Баден-Баден, где у меня назначена встреча с графом Толстым, покупаю себе собаку (видите – я неисправим!) и направляюсь прямо через Страсбург и Париж в Дьепп или Булонь. B Париже я пробуду ровно столько, чтобы узнать о вас, поцеловать Полинетту и переправить мое новое животное в Куртавнель. Попытаюсь быть на побережье к 4-му числу, дабы у меня имелось полных три недели. Из Парижа я напишу вам, где – в Дьеппе или в Булони – я буду брать морские ванны. До тех пор не пишите мне. Если письмо придет сюда, его мне перешлют.

Уверен, что у всех вас все в порядке и что ваш дорогой новорожденный растет не по дням, а по часам. A еще я надеюсь завтра получить письмо… B любом случае до свидания через 4 недели. Обнимаю вас всех – вижу, как вы уже встали и прогуливаетесь по двору (ведь сегодня уже 9-й день). Целую ваши руки и остаюсь

ваш И. Тургенев.

Рим.

2 ноября 1857

Дорогая Полинетта!

Вот уже три дня, как я приехал сюда после почти неутомительного и очень приятного путешествия. Я остановился в Английской гостинице, но ты лучше сделаешь, если будешь писать до востребования в Рим (Италия). Стоит прекрасная погода, и не скажешь, что уже ноябрь. – Ha деревьях еще сохранились почти все листья. Прошу тебя написать мне тотчас по получении моего письма и сообщить мне о г-же Виардо и обо всей ее семье. Я надеялся по приезде сюда найти от нее письмо – но, видно, отсутствующие неправы. Пиши мне о своем здоровье, о своих занятиях – вообще рассказывай мне обо всем, что придет тебе в голову, стараясь писать разборчиво. Газеты сообщают, что м-ль Арто приглашена в Оперу – правда ли это? Если ты ее увидишь, кланяйся ей от меня. Как здоровье г-на Шеффера? Поедет ли г-жа Виардо в Лондон? Ha все эти вопросы отвечай мне подробно – и быстро.

Сегодня же напишу г-же Виардо.

До свиданья, дорогая девочка, – работай хорошенько. – Я крепко люблю тебя и так же целую.

Твой отец.

Париж, 21 ноября 1857

Ваше письмо ужасно заставляет себя ждать, дорогой Тургенев. Я думала, что оно попросту потерялось. От Полинетты я знала, что вы нам писали. О, вы-то счастливы под римским небом! A знаете, куда отправляюсь? в Варшаву! да еще совершенно одна, то есть с горничной. He правда ли, мужественный поступок со стороны той, что всегда опиралась на мужнину руку?!

Я рассчитываю пробыть там недель шесть и дать несколько представлений и концертов. Bce уже готово, даже мое жилье у г-жи Калергис. Про себя-то мы имеем определенное мнение относительно этой дамы. Однако это не мешает ей быть одной из самых высокопоставленных дам в государстве, а мне – вполне довольной, найдя дружеский кров в дружелюбном мне доме вместо гостиницы!

Дней через десять я уезжаю – у меня столько хлопот, что не знаю, с чего начать. Следующее письмо будет длиннее. Ведь не каждый день уезжаешь.

Вы можете писать мне в Варшаву на театр. A пока примите самое дружеское рукопожатие.

Полина Виардо.

Спасское, 11/23 октября 58 Дорогая девочка, все твои письма начинаются с жалоб; но я уверяю тебя, пишу тебе чаще, чем ты предполагаешь, – или же, может быть, мои письма к тебе не доходят. Наконец, пишу ли я, который говорит (с окончанием второго лица, вместо третьего) тебе часто или редко, все же не следует из-за этого вбивать себе в голову, что я забыл тебя, что я не люблю тебя больше с тех пор, как нахожусь в моей России, и проч. Bce это – причуды: я тебе доказал, что люблю тебя, и докажу тебе это еще. Успокойся, вооружись терпением и трудись: остальное придет в свое время.

Я очень благодарю тебя за твое большое письмо, хотя оно все испещрено орфографическими ошибками и его трудно разбирать; но не из-за этого я хочу воевать с тобою сегодня, а совсем по другой причине. Я нашел в твоем письме признаки недостатка, для искоренения которого ты должна приложить все усилия; я говорю о твоей чрезвычайной обидчивости, которая может сделать тебя раздражительной, озлобленной и даже неблагодарной. Г-жа Виардо забыла пригласить тебя на прогулку – вот так большая беда! Уж не думаешь ли ты, что у нее нет забот, беспокойств, и, быть может, очень важных? Разве у нее не может быть дурного настроения, несмотря на столь совершенную ровность ее характера? Ты уже причинила себе и готовишь себе впредь совсем ненужные страдания из-за своей несчастной обидчивости, которая всего лишь – больное самолюбие. Кто дал тебе право говорить об отвращении, которое г-жа Виардо будто бы питает к тебе? He чувствуешь ли ты, что будет неблагодарностью хотя бы только подозревать в ней подобное чувство к тебе – в ней, которая всегда относилась к тебе как мать. Эта манера себя умалять, унижать – тоже не что иное, как самолюбие. Избавься от этого противного недостатка, дитя мое, и будь уверена, что если только очень немногие люди любят нас (и любимы нами) по-настоящему, – то большинство готово питать расположение ко всякому, кто никого не обижает и не огорчает. Предполагать, что другие люди злы – это значит признаваться, что сам не чувствуешь себя добрым. Ты без всякой на то причины испортила себе, как сама говоришь, каникулы года в Куртавнеле; пусть это послужит тебе уроком!

Вот и это урок, и очень длинный – и который, может быть, заставит тебя пожалеть о столь сильном желании иметь от меня письма. Тем не менее, я должен был дать его тебе; не будем больше говорить об этом. Должен сказать тебе, что я болел лихорадкой, которую подхватил на охоте; я выздоровел, но еще не выхожу. – Через две недели я покидаю Спасское; зиму проведу в Петербурге. Пиши мне, до нового распоряжения, по следующему адресу: B С.-Петербург, Россия, в редакцию журнала «Современник» для вручения г. И. Тургеневу».

Нет надобности писать адрес по-русски. Напишу тебе тотчас по прибытии в Петербург. Твои обещания хорошо работать очень радуют меня; постарайся, чтобы к моему возвращению в Париж ты могла сыграть мне бегло сонату Бетховена, написать большое письмо даже без намека на ошибку – и главное – чтобы ты больше не была обидчивой. Вот тогда-то уж я буду тебя любить!

Это не мешает мне очень и очень любить тебя уже и теперь. Желаю тебе доброго здоровья и бодрости. Обнимаю тебя очень крепко и остаюсь

любящий тебя отец И. Тургенев.

С.-Петербург.

18/29 ноября 1858

Вот уже целую вечность я не получал от вас писем, дорогая и добрая госпожа Виардо; Полинетта пишет мне, что вы в Пеште, на всякий случай пишу вам туда. B Петербурге я уже четыре дня, но еще не выходил из комнаты: в дороге схватил довольно сильный бронхит; сейчас мне лучше, но кашель все еще сильный. Вот мой адрес: С.-Петербург, Большая Конюшенная, дом Вебера, № 34. Пишите мне, прошу вас. Вы одна в Пеште или же с вами Виардо? Довольны ли вы публикой и как вам нравятся венгерцы? Я всегда питал слабость к этой энергичной и рыцарственной нации. Кажется, следует оставить всякую надежду увидеть вас в Петербурге; великая княгиня только что уехала. Ходит слух, что вас ждут в Варшаве, правда ли это? Сколько времени вы пробудете в Пеште? Bce эти вопросы очень существенны для меня, и с вашей стороны было бы большой любезностью на них ответить, иначе я с огорчением предвижу изрядный перерыв в нашей переписке, которой все же не следует дать погибнуть после того, что она так долго продолжалась.

Я написал вам за несколько дней до отъезда из Спасского, надеюсь, что письмо мое дошло до вас, там я сообщал вам некоторые подробности моего времяпровождения и касался важного вопроса, волнующего все умы в России. Большинство дворянства противится не освобождению людей (здесь все единодушны), а передачи им части земель; тем не менее, следует надеяться, что правительство, опираясь на меньшинство, доведет дело до благополучного конца. Что касается меня, то я так устроил свои дела, что предполагаемое освобождение ничего не изменит в моих отношениях с крестьянами. Новый порядок вещей войдет в силу со следующей весны, и, когда мы увидимся, на мне уже не будет клейма владельца душ.

Работа, которую я привез из Спасского (я имею в виду свой небольшой роман[53]), одобрена моими здешними собратьями, и я рад видеть, что не напрасно терял время.

Theuere Freundinn[54], я с нетерпением жду от вас известий. Напишите мне хотя бы четыре строчки. Кланяйтесь Виардо, если он с вами. Желаю вам всего самого лучшего и дружески жму вам руки.

Ваш И. Тургенев.

Пелагея (Полинет) Ивановна Тургенева – дочь Ивана Сергеевича Тургенева. Фотохудожник Этьен Каржа. 1870-е гг.

Тургенев возвращается в Россию летом 1858 года. И снова в далекий теперь Куртавнель идут письма.

Спасское, 12 апреля 1859 г.

Вот я и снова в моем старом гнезде, дорогая и добрая госпожа Виардо! Ho я здесь только на три недели. – Эта мысль особенно утешает меня, когда я поглядываю в окно: на земле снег и грязь, в воздухе дождь, большая белая простыня, мокрая и грязная, вместо неба, ветер стонет, как больной ребенок – отвратительно!

Правда, это может, это должно измениться с минуты на минуту. Через неделю, может быть и через пять дней, у нас появятся и листья, и трава! Ho пока только присутствие черных ворон с белыми клювами, жаворонков и дроздов возвещает нам весну. Другие признаки: мухи начинают выходить из своей летаргии, воробьи ссорятся и щебечут больше, чем когда-либо, стая диких гусей пересекает небо, дуновение ветра, более теплое, чем обычно, доносит запах почек, уже набухающих на ветках ивняка – и все же нельзя расстаться ни с шубой, ни с шарфом, ни с меховыми сапогами. Дороги непроходимы – все реки вскрылись! – Горе тем, кто заболеет в такое время! Для них не будет ни лекарств, ни врачей! Мольер сказал бы, что именно это и может их спасти – полная невозможность поехать к соседям – или принять их у себя! Ho что я – ведь у нас нет соседей. Единственный сосед, которого мы имели, добрый и милый малый, недавно умер. Грустно мне вспоминать об этом… я готов был наговорить тысячу глупостей.

Бекасы еще не прилетели: мы с моей собакой ждем их с нетерпением. Моя собака Бубуль (дочь бедной Дианки), должно быть, изучала в течение всей прошедшей зимы немецкую философию: у нее такой глубокий взор и такая важность во всей физиономии! Это поразительно. – Она могла бы с ее выражением позировать для портрета Лелии[55]. Я начинаю догадываться о причине нерегулярности – или вернее исчезновения ваших писем. Ha вашем последнем конверте написано: Улица Большая Конюшенная, 37 или 7. A надо было: Большая Конюшенная улица, в доме Вебера, квартира № 34 – что я и прошу вас указать на письме, которое вы напишете в ответ на это. – Ich bitte[56]. – Пусть ваше письмо содержит лишь следующие слова:

«20-го мая я буду в Лондоне» – или: «в Париже». Это нетрудно, не правда ли? – Квартиру мою я оставил за собой, и мой слуга, который там живет, получит письмо и сохранит. Что до меня, то вот мой план с датами:

20 апреля – 20 мая

до 20 апреля в Спасском

20 апреля – 29 апреля между Спасским, Москвой и Петербургом.

C 11 мая до 20 мая – в дороге.

20 мая – в Париже.