Танцы на минном поле

— Возможно, — выходя на секунду из задумчивости, произносит тот. — Коста-Бланка — ни одного частного предложения. Коста дель Соль — одно, Калифорния — одно, Канары — два. Черноморское побережье — восемь. Что-то здесь не так, — произнося эти слова, Алексей поднял чашку и, подержав ее на уровне рта, поставил обратно на стол. — Не складывается.

Он вновь погрузился в задумчивость, выстраивая в мозгу десятки вероятных логических схем развития событий, результатом которых могло бы стать столь странное поведение рынка недвижимости. Подобная деятельность не входила в число его прямых обязанностей, но такой уж народ — аналитики, что лучше не мешать им думать на отвлеченные темы, если ожидаешь от них весомых результатов

Ривейрас об этом знал, и потому тихо, стараясь не потревожить друга, прошествовал на свое место, спеша заняться материалами, принесенными им сегодня. Папка с бумагами, лежавшая сейчас в его кейсе, попади она в руки лиц заинтересованных, могла послужить веским основанием для сановного инфаркта, обширного, как просторы нашей Родины. И хотя ничего секретного в сегодняшнем улове не было, расшифровки радиоперехвата телефонных переговоров, которые в ней содержались, могли пролить свет на многие следствия неясных широкой общественности обстоятельств. Особенно, в сумме с подобными же расшифровками последних месяцев.

— Занятно, — произнес Полковников, возвращаясь к прерванному чтению. — Вот еще два предложения, и, что странно, все дачи — высшего класса. Ни одной средней руки халабуды. Хотя, если так пойдет, то, скорее всего, скоро будут и они. Дурной пример заразителен.

— Может быть, может быть, — отзывается Ривейрас, отмечая зеленым строчку в лежащем перед ним тексте. Зеленый маркер — знак того, что данная информация, возможно, может иметь практическое применение. — Вот послушай, жена одного из крупных работников ФАПСИ беседует со своей подругой, женой референта некого зубра с Охотного ряда: «В следующем году мы, очевидно, не поедем отдыхать в Сочи. Почему? Там в воде обнаружили какие-то вредные соли».

— Вредные соли? Ну-ну — занятый новой мыслью, Алексей вновь погружается в задумчивость. — Нет. Все равно не получается. Экологи там сейчас работают, составляют свой атлас, но вредные соли, пожалуй, — веский повод для зеленых поднять ор на весь мир. А ора нет. Перепроверить лишний раз не помешает, хотя то, что подобное мероприятие могло не попасть в поле зрения Сети — крайне маловероятно. Предположим, покуда, что шума не было, для противоположной версии у нас, в данный момент, оснований нет. К тому же, экологи — не спецслужбы, первыми об этом должны были узнать окрестные жители, а не московские бонзы. Да и с чего бы это вдруг там взялись вредные соли?

— Загрязнение, — подкидывает версию Владимир. — Там вон, в Крыму, канализацию прорвало…

— Промышленность стоит, — парирует Алексей. — Откуда взяться загрязнению? А канализация…

Узнать мысли аналитика по этому щекотливому вопросу Ривейрасу не удается, поскольку беседа их прерывается тихим, но настойчивым стуком в дверь.

— Разве мы кого-то ждем? — удивленно интересуется Полковников, как будто шум, произведенный по ту сторону двери, раздавался за бортом звездолета, совершавшего рейс по маршруту: «Москва-Кассиопея».

— Да, вроде, нет.

Стук повторяется, и мысль о том, что кто-то просто ошибся дверью, приходится оставить. Ривейрас обречено разводит руками и идет открывать дверь. Мужчина средних лет, стоящий за ней, не обладает ни алчным блеском глаз налогового инспектора, ни приклеенной к ушам улыбкой коммивояжера, сбывающего дешевые японские микрокалькуляторы и тайваньские подносы «в подарок жене», ни даже одухотворенно бестолковым выражением лица, присущим бродячим проповедникам, бомбардирующим доверчивых граждан глупейшими цветными журнальчиками боголюбивого содержания. Более того, мужчина производил приятное впечатление. Пришедший был хорош всем, кроме одного — он не был знаком никому из присутствующих.

— Можно войти? — спросил он, пристально оглядывая широкоплечую фигуру Ривейраса и, очевидно, принимая его за охранника. — Мне нужен Михаил Войтовский. Полагаю, я пришел по адресу?

— Да, — отстраняясь, кивает Владимир, продолжая подсознательно фиксировать каждое движение гостя. — Его пока нет, но скоро он должен прибыть.

— Если вы не возражаете, я его подожду.

Ожидание затягивалось, и неизвестный, явно нервничая, уже в который раз бросал взгляд на часы. Но, в конце концов, гигантская фигура в светлом плаще, одном из тех, под которым так удобно носить любимый чикагскими гангстерами времен разборок Лаки Лучано автомат Томпсона, появляется в дверном проеме. Михаил Войтовский — один из немногих сотрудников центра, не являющихся профессиональными солдатами. До того, как попасть на службу инструктором в один из учебных центров внутренних войск, он умудрился закончить философский факультет университета, что сильно сказывалось не только на манере изъясняться, но и на всем внешнем облике. Родившийся в далеком (отовсюду) Тайшете, он вырос в тайге, на заимке у своего дяди лесника, и оттого было в нем что-то неизбывно дикое, медвежье. Получив после университета лейтенантские погоны, потомок мятежного шляхтича был отправлен обучать выживанию в таежных условиях солдат внутренних войск, ну а потом… Потом Михаил Войтовский работал охотником. Уходил в одиночку в воспетое поэтами зеленое море тайги по следу бежавших из зон особо опасных преступников, и, вернувшись, порою, через пару недель домой, подолгу молча сидел перед огнем, потрескивающим в очаге. Беглецов после этого никто больше не встречал. Каким образом попал он в Центр, сказать не мог никто. Впрочем, белых пятен в его биографии было не менее, чем на старой карте Сибири.

Обведя присутствующих долгим взглядом, он, наконец, изрекает: «Ну вот» и начинает снимать плащ. Томпсона под ним нет, а есть вполне приличный штатский костюм, шитый, несомненно, на заказ.

— Здравствуй, Вадим, — наконец, словно припоминая что-то, произносит он. — Знакомьтесь, парни, это мой университетский однокашник Вадим Голованов. Ныне майор ФСБ. Сотрудник, как это у вас там нынче называется, департамента анализа, прогноза и стратегического планирования. Какие стратегические планы привели тебя сюда?

Непонятно, что за отношения существуют между двумя этими людьми, но особо близкими их, пожалуй, не назовешь. Впрочем, невзирая на то, что при желании капитан Войтовский умеет быть персоной весьма светской и любезной, немногие могут похвалиться своей близостью с ним. Не принимая, конечно, в расчет прекрасных дам, которые, в определенной степени, такую возможность имеют.

— У меня к тебе дело, — после традиционного приветствия, сопровождаемого крепким рукопожатием, начинает бывший однокашник.

— Выкладывай.

— Контора хочет заказать нескольким информационным агентствам, из своих, мониторинг средств массовой информации по вопросам борьбы с нарко-преступностью. — Выкладывает Голованов. — Я пришел предложить тебе контракт.

— Что ж, — кивает Войтовский. — Предположим. Борьба с наркомафией — дело благое. Отчего не помочь, по старому-то знакомству. За ваши деньги…

— Не беспокойся. Я проведу гонорар через Контору. То есть, конечно, не абы что, но, думаю, не помешает, — заказчик обвел взглядом убогую обстановку агентства и добавил. — Естественно, любая помощь с моей стороны. Можешь не сомневаться.

— Думаешь, понадобится помощь? — Настораживается Михаил, чувствуя в словах старого знакомого какую-то недоговоренность.

— Полагаю, да. — Кивает тот. — Но это, так сказать, мое личное мнение. Сам увидишь. Здесь творится что-то странное. Честно тебе скажу, я сам попытался уяснить, откуда тут ноги растут — ничего не вышло.

— Хорошо, — кивает Войтовский. — Мы возьмемся. Детали обговорим отдельно.

Глава 3

По сведениям, поступившим из хорошо информированных источников: вначале было Слово. Вскоре после этого появилась масса охотников знать именно те слова, которые говорящий не предназначал для чужого уха. В свою очередь, появление охотников обусловило появление самого процесса охоты. Ибо, как только одни стали всячески стараться проникнуть в чужие тайны, другие начали прилагать максимум усилий, чтобы скрыть не только сами секреты, но и подступы к ним. С появлением в широком обиходе радиостанций, пейджеров и сотовых телефонов в вечной борьбе дичи и охотника наступило заметное оживление. Ценная информация, в прямом смысле этого слова, носилась в воздухе, ожидая того, кто пожелает заполучить ее в свои сети. Естественно, желающие нашлись очень быстро. К числу таковых принадлежало и информационное агентство «Кордон», собиравшее, систематизировавшее и обрабатывавшее конфиденциальные сведения, поступавшие сюда из десятков стационарных и передвижных «точек».

— «Кордон» — это граница — пояснял как-то Алексей Полковников — граница между правдой и ложью. Каждый имеет право знать, где она находится. Звучало это толкование довольно изящно в устах аналитика, мыслившего подобными категориями вполне искренне. Однако, учитывая, куда и для чего шли результаты усердного труда агентства на Страстном бульваре, говорить о «каждом» было несколько наивно.

Тайная война, которую вел расформированный "Центр", тайная война за Отечество против государства, требовала новых и новых сведений, отнюдь не предназначенных для широкого оглашения.

Созданный в самом начале восьмидесятых годов, "Центр по усовершенствованию…" по сути своей, был мощнейшим оружием в руках Верховного в борьбе за интересы Советского Союза в любом самом отдаленном уголке мира. Действия его, окруженные пеленой строгой секретности, не были подчинены никакому закону, кроме личного приказа Верховного. Международные скандалы, перевороты, отставки правительств, уничтожение "неудобных» политических деятелей и группировок и прочие "усовершенствования» — вот что составляло основную работу сотрудников "Центра". И, надо сказать, нареканий на качество этой работы за годы существования "Центра" не поступало ни с одной из сторон. Само существование подобной организации было верхом вероломства и изощренного коварства, — то есть, главных политических добродетелей со времен Никколо Макиавелли. Но войны, как известно, выигрывают маршалы, а проигрывают политики. Созданный Юрием Владимировичем Андроповым под свою руку, он, словно богатырский меч, который не удержать недостойному, был слишком опасен своей мощью пришедшим ему на смену кучерам и холопам. Исход был ясен. "Центр" был упразднен за ненадобностью. Мы мирные люди, и наш бронепоезд давно растащили на металлолом. Но одно дело, отдать приказ, другое — реально распустить десятки виртуозов тайной войны, да еще ничем, кроме условного места получения приказа, с верховной властью не связанных. Канул в былое штаб-особняк в Фарисиевском переулке, исчезла полу отбитая табличка на заборе "Межрегиональный Центр по усовершенствованию…", но люди-то остались. И средства, положенные на счета в иностранных банках, и недвижимость, и многое-многое другое "несметное" богатство тоже никуда не делось. А главное — цели. Цели остались прежними. С той поры, как Центр "ушел под воду", основной его боевой задачей было: "создание предпосылок для решения стратегически важных вопросов российской политики". Так это звучало официально. А неофициально…

Работники "Центра" видели лишь преграду там, где остальные упирались носом в тупик. Они находили способ уничтожить ее в случаях, когда другие искали слова для собственного оправдания. О скольких таких уничтоженных, сметенных с пути преградах так и не догадались те, кто изрекает слова с высоких трибун? Не счесть! Сколько их еще предстояло? Этого не знал никто. У "Центра" не было права совершать глупости. За него этим занимались те, кто стоял у руля страны. "Центр "был необходим, чтобы возвращать маятник российских часов в исходное положение. И, если до поры до времени он не мог изменить ситуацию в целом, — не дать очередным кабинетным гениям втянуть Россию в катастрофу было ему по силам.

Работа, которую, в связи с этим, вело агентство, не совсем согласовалась с законом или, если говорить откровенно, совсем с ним не согласовалась. Но подобные мелочи не слишком волновали его сотрудников. Генеральный директор дочернего предприятия Центра Усовершенствования, очевидно, вследствие своего таежного воспитания, к таким мелочам относился весьма скептически, предпочитая поступать так, как почитал должным, не интересуясь мнением прислужников слепой богини; Алексей Полковников, находясь в возвышенном мире линейной и парадоксальной логики, был бы, вероятно, крайне и неприятно удивлен, расскажи кто-нибудь о том, что, кроме известных законов мироздания, существуют еще какие-то, ему лично вовсе не нужные. Единственным человеком в этом слаженном коллективе, которого всерьез занимала дилемма — справедливость или законность, был Владимир Ривейрас. Видимо, усилия, благодаря которым в Высшей школе милиции ему удалось убедить себя в том, что его предначертание — охранять закон от враждебных посягательств, оказались настолько велики, что полностью отказаться от наработанных стереотипов ему было не под силу. Однако и он со временем смирился с тем, что цель оправдывает средства, ибо любой процесс, дающий осязаемые результаты, сам по себе убеждает в правильности приложенных сил. А результаты были налицо. В отличие от всякого рода частных сыскных агентств, специализирующихся на отслеживании неверных мужей, назначающих совещания с девицами в Сандуновских банях, и радиоперехватах на тему: «какого цвета трусики мне лучше надеть на эту вечеринку», «Кордон» интересовался не войной компроматов, а постоянно меняющимся раскладом в высших эшелонах власти, в какие бы одежды эта власть не рядилась. В числе негласных «абонентов» агентства значились референты и секретарши, любовницы и жены, телохранители и «мальчики», — поставщики и разносчики той драгоценной пыльцы, которая в конечном итоге определяет успех любой операции — ее высочества информации. Временами, хотя отнюдь не так часто, как хотелось бы, «на улице случался праздник», когда какая-нибудь «особа, приближенная…» в запале выкладывала в свою карманную говорилку сведения «стратегического характера». Обычно же за каждую крупицу, за каждый кусочек огромного мозаичного полотна, позволяющего человеку с крепкими нервами собственными глазами узреть апокалиптическую картину борьбы крыс вокруг трона, приходилось платить часами упорной, кропотливой работы. Отслеживание связей, маршрутов движения, сфер «жизненных интересов» — вот на чем специализировалось информационное агентство «Кордон», располагавшееся в доме, подобно эсминцу, носившему гордое имя: «Страстной».

— Ну что, господа офицеры, — обратился к своим подчиненным капитан Войтовский, когда дверь за нежданным посетителем затворилась, и шаги его затихли на лестнице. — Поможем коллегам?

Ривейрас выжидающе посмотрел на него, словно ожидая дальнейших объяснений. Лицо командира выражало странную смесь охотничьего азарта и тайного злорадства, словно заказ, сделанный его однокашником, был очередным звеном в неизвестной Владимиру игре. Впрочем, кто знает, может, именно так оно и было.

— Предположим, что ФСБ необходим мониторинг средств массовой информации по комплексу проблем, связанных с наркотиками — прервал наблюдения Ривейраса негромкий голос аналитика, разговаривавшего не то с пространством, не то с самим собой, но только не с сидящими тут же компаньонами. — Возникает вопрос — для чего?

— В смысле, для чего? — недоуменно глядя на собеседника, переспросил Ривейрас.

— Если взять за отправную точку, что всякое действие ФСБ не несет смысловую нагрузку само по себе, но каким-то образом коррелятивно связано с его последующими действиями, — начал свои объяснения Алексей, — в таком случае, намечается явная тенденция…

— Дыма без огня не бывает, — перевел с русского на русский Михаил Войтовский.

— Делаем так. Володя, у тебя сегодня вечер развлечений. Потолкайся по ночным клубам, сходи к Первой аптеке — разузнай конъюнктуру рынка. Я пока съезжу к начальству, согласую заказ и получу индульгенцию на все последующие безобразия. Ну и опять же, понюхаю откуда ветер дует. Хочу понять — является ли нынешний мониторинг заурядной рабочей акцией, или же, действительно, появилось нечто, что обусловило стремительное возрастание интереса спецслужб к этой теме. Все ясно?

— Вполне.

— Тогда с Богом. Леша, ты займись газетами, журналами… в общем, всем, что связано с формированием общественного мнения. Да, вот еще что. Я понимаю, что это осложняет задачу, но, возможно, для широты обзора нам следует отступить назад. Рассмотрим интересующую нас тему в динамике, месяц за месяцем. Понял?

— Угу, — не открывая рта, кивнул Полковников, включая стоящий перед ним компьютер. — Поглядим, поглядим, что у нас тут хорошего…

— А я, — продолжал Войтовский. — Заеду к начальству, получу добро на операцию. В конце концов, лишний источник в департаменте стратегического планирования нам не помешает. Да, вот еще что. Володя, держись на связи, быть может, вечером придется слегка поразвлечься.

Ривейрас одарил командира вопросительным взглядом, но, не дождавшись ответа, молча кивнул. Капитан Войтовский не любил делиться своими замыслами, и об этом в кругу соратников знали все. Иногда создавалось впечатление, что необходимость работать в группе несколько тяготит его, впрочем, как и отсутствие привычных условий одиночной охоты. И уж, во всяком случае, не было никакого смысла задавать ему вопросы. В случае, когда кто-нибудь, не в меру любопытный, пытался донимать его расспросами, он долго глядел на вопрошавшего, словно не видя его, и потом разворачивался и, не говоря ни слова, уходил. Какие туманные сопки виднелись ему в эту минуту? Никто не знал.

Прямой телефон в кабинете генерала Банникова молчал, и это не могло его не тревожить. Казалось, что с недавних пор Сам охладел к своему любимцу, и, хотя никаких последствий это похолодание еще не имело, оно уже вовсю служило поводом для слухов и догадок, которые в стенах этого здания всегда были образчиками виртуозной аналитической мысли персонала. Нельзя сказать, что возможное перемещение всесильного генерала куда-нибудь поближе к перилам иерархической лестницы сильно огорчало сотрудников, особенно ту их часть, которые, в отличие от «фаворита», как за глаза именовали его на Лубянке, являлись коренными москвичами. Сжигаемые внутренним желанием «падающего толкнуть», все эти ищейки и легавые из «созвездия гончих псов» во-всю напрягали свои мозговые извилины, пытаясь отыскать причины немилости, и принести свою вязаночку дров на всенародное аутодафе. Однако причина не находилась, и приговор не оглашался. Генерал-лейтенант Банников продолжал выполнять свои обязанности, вот только телефон с ключом-шифратором и бронзовым орлом молчал уже который день.

Тимофей Прокофьевич шел по коридору, напоминавшему ему в последнее время путь на Голгофу. Он шел, не глядя по сторонам, зная, что вместо толпы, орущей: «Распни!», его ожидает глухое молчание. Уже не первый день путь к его кабинету был пуст, как будто коллеги, упрежденные о приближении его, спешили укрыться, во избежание нежелательной встречи. Генерал Банников шел, сопровождаемый эхом собственных шагов.

Адъютант, обреченный, подобно всем адъютантам, разделять невзгоды и радости своего патрона, вскочил при появлении генерала и вытянулся в струнку.

— Полковника Коновальца ко мне, — кинул шеф, едва ответив на приветствие.

«Всего знать невозможно!» — с этой печальной аксиомой приходится смириться не только ревнивым мужьям и женам, но и руководителям спецслужб, в чьи функции как раз и входит максимальная осведомленность. Поэтому человеку, ступившему на тернистый путь тайной войны, без непреодолимого желания опровергнуть этот тезис — лучше сразу искать другую работу. Для разведки он человек конченный. Когда же речь идет о жизни и смерти, пусть даже не о смерти физической, а всего лишь о гибели карьеры, лозунг: «Хочу все знать!» сам собой запечатляется в каждом взгляде, в каждом движении «умирающего».

Именно таковы были сейчас терзания генерала Банникова, и его озабоченность не могла укрыться от глаз приближенных. И уж, во всяком случае, личным адъютантом его превосходительства, старшим лейтенантом Зинчуком, она замечена была. Сейчас, отправляясь на поиски помощника своего шефа, он мучительно пытался догадаться о причинах внезапной немилости и возможных последствиях, вытекающих из этой опалы лично для него. Как и Банников, он не был москвичом. Но если Тимофей Прокофьевич, в случае удаления от двора, мог, тем не менее, рассчитывать на почетную ссылку, скажем, представителем Президента на Урал, то ему, уроженцу Житомира, младшему офицеру ФСБ, путь в родные края был заказан. «На всякий случай — размышлял он, шагая по коридору: — Следовало бы заранее подыскать новое место работы. Вдруг что — не подстелю соломку, больно падать будет.»

— Гриша, — окликнул его из-за полуоткрытой двери адъютант начальника департамента антитеррора Садовый. — Ты, часом, не в курилку?

В курилку Зинчук не собирался, но, понимая, что вопрос коллеги не более праздный, чем большинство вопросов, которыми занималось ведомство его начальника, согласно кивнул.

— Через пять минут. Обратным ходом заскочу.

— Ну, давай, — лениво, как бы между прочим, бросил Садовый. — Я тебя жду.

Со стороны этот разговор двух адъютантов значил не более, чем слова, произнесенные каждым из них. Однако, и первый, и второй офицеры великолепно понимали, о чем идет речь. Ибо, как усердно твердили много знающие злые языки, именно начальник лейтенанта Садового должен был занять место Тимофея Прокофьевича, в скором времени, по сведениям все тех же злых языков, должное стать вакантным. Поэтому, подобная встреча двух лейтенантов в курилке означала куда больше, чем роднившая их пагубная страсть к никотину. Это было формальное согласие на «контакт» и потому, последовавшее вскоре после раскуривания сигареты мира предложение: «встретиться как-нибудь после работы, сыграть партийку-другую в шахматишки», старшим лейтенантом Зинчуком было принято с воодушевлением.

Генерал-лейтенант Банников не был семи пядей во лбу, но ни одной из имевшихся пядей отдавать без боя не собирался. Причина внезапной опалы была ему более или менее ясна. Если отбросить вероятные козни завистников, не имевшие дотоле ощутимого успеха, то вывод напрашивался сам собой — «ядерный доклад». Именно так, по аналогии с ядерным зарядом, именовал он свое многостраничное творение. Что-то с ним было не в порядке.

— Разрешите, Тимофей Прокофьевич! — полковник Коновалец, как всегда, подчеркнуто, по-военному подтянутый, предстал перед начальником.

— Заходи, Геннадий Валерьянович, — устало кивнул ему Банников. — Присаживайся. Чего-нибудь выпьешь?

— Нет спасибо…

— Ну, как знаешь, — он пожал плечами и, подойдя к полированному ореховому бару, достал из него бутылку армянского коньяка. — Что-то мне нынче нездоровится. Все эта чертова сырость, — словно оправдываясь перед самим собой, протянул он. Погода за окном действительно стояла холодная и сырая, впрочем, часто ли на Руси в ноябре она бывает иной? Рюмка коньяка, опрокинутая по «рабоче-крестьянски», залпом, обожгла гортань, и, шумно выдохнув, Тимофей Прокофьевич начал вслушиваться в свои ощущения, наслаждаясь теплом, медленно растекавшимся по жилам.

— Рассказывай, Геннадий Валерьянович, что там у нас нового? — покончив с процедурой коньячной терапии, поинтересовался он.

Полковник Коновалец прекрасно понимал, что именно «новое» интересует генерала, но, увы, ничего обнадеживающего рассказать не мог. Вести, поступавшие с мест, были однообразно скверны. Взрывы, хищения и судебные разбирательства на складах Тихоокеанского флота, бедственное положение полигона под Иркутском, с хранящимися на нем десятками единиц списанного, но вполне боеспособного ракетного оружия, бардак на складах Ленинградской военно-морской базы в Большой Ижоре, где, из-за боеприпасов, вывезенных из стран Балтии, сам черт ногу сломит. А еще склады 14 армии в Приднестровье, а еще, и еще, еще. Где-то, в одной из многочисленных взрывоопасных точек, произошел прокол. Это он великолепно понимал. Система учета дала сбой. И это было совершенно ясно. Однако, катастрофическое количество неблагополучных мест заставляло работать по хвостам, вслед неприятностям, распылять свои силы.

В полнейшем молчании слушая доклад своего помощника, Банников сумрачно разглядывал свои большие руки, не то думая тяжкую думу, не то отыскивая где-то вблизи циферблата часов линию своей судьбы.

— Послушай меня, Геннадий Валерьянович, — наконец собравшись с мыслями, начал он. — Как ты сам понимаешь, положение — швах. Где-то мы с тобой в этом докладе по ядерному оружию дурака сваляли. Но тут, как я думаю, вина не наша. Здесь есть какой-то ребус, который вот так, с разбегу, кавалерийским наскоком, не решишь. Похоже Сам знает что-то, о чем нам не известно. Причем, такое, чего доверять никому не желает. Что бы это могло быть, как полагаешь?

— Поскольку речь идет о ядерном оружии, вероятнее всего предполагать хищение с одного из складов, или же у действующей воинской части соответствующего профиля, ядерного боеприпаса… — начал Коновалец.

— Не дай Бог, конечно, — перебил его генерал и, помассировав сломанную в юности в уличной драке переносицу, добавил, — но очень похоже на правду. Похоже, Президент в этом деле обладает информацией, которой у нас нет, и которой он, по каким-то своим причинам, делиться не желает. Возможно, теперь, после доклада он нам не доверяет. Значит, поиск ведется каким-либо иным путем. Каким? Нам пока неизвестно, но то, что Сам решил пустить такое дело на самотек — я полностью и решительно исключаю. Отовсюду выходит, что вариант у нас один — найти, кто и где ведет следствие, обнаружить, в чем именно состоит угроза, из-за которой Президент начал городить весь этот огород, и сокрушить неизвестного нам пока противника до того, как с ним разберутся люди Президента. Он хлопнул ладонью по столу, где, по закону жанра, должна была бы наличествовать карта с нанесенными на нее стрелками главного удара, но, поскольку таковой не столе не оказалось, там лишь жалобно тренькнула пустая коньячная рюмка. — Полномочия для оперативно-следственной группы, которая будет заниматься этим делом, я обеспечу самые широкие, какие только возможно, а ты Геннадий Валерьянович, займись личным составом. Люди должны быть один к одному, как на подбор. Сам знаешь, какое дело предстоит. И еще, я, конечно, понимаю, спешка нужна лишь при поносе, но, как ни крути, времени у нас крайне мало. Можно сказать, вовсе нет. Так что, не затягивай.

— Разрешите исполнять? — по-военному четко осведомился Коновалец. Подобные мысли были для него не внове, и предполагаемый список группы уже имелся. Так что, на все, про все, послезавтра работа уже могла быть развернута полным ходом.

— Давай, Геннадий Валерьянович. И дай нам Бог удачи.

Подтянутый старший лейтенант, охранявший подступы к своему шефу, вскочил, провожая преданным взглядом помощника его превосходительства.

— Послушай, Зинчук, — повернувшись у двери, произнес контрразведчик. — Если Тимофей Прокофьевич будет меня спрашивать, я поехал к себе в контору. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник, — бойко отрапортовал тот. — Сказать товарищу генералу, что вы в департаменте контрразведки.

— Молодец, — кивая головой, похвалил Коновалец. Бравый старлей, поедающий начальство глазами, словно голодающий- гамбургер на рекламном щите, был ему чем-то неприятен. Но что было несомненно, — обязанности свои он выполнял превосходно.

Квартира в старом доме на Басманной встретила Зинчука старомосковским уютом и радушием. Ему, всего три года назад попавшему в столицу по росчерку пера неизвестного кадровика, и ютящемуся с семьей в аварийной служебной хрущебе в Видном, старая профессорская квартира с рядами книг, фортепьяно начала века и фарфоровыми пастушками в духе Ватто казалась до умопомрачения роскошной. Он с нескрываемой завистью посмотрел на лейтенанта Садового, хлопочущего над пузатым тульским самоваром и, тяжело вздохнув, задумался о превратностях судьбы и социальной несправедливости.

Однако, вопреки тяжким вздохам старшего лейтенанта, справедливость, пусть и неизвестная ему, в этом была. Ибо квартира, в которой проживал уроженец Хабаровска Николай Садовый, не многим отличалась от его собственной. Апартаменты же на Басманной, вместе с библиотекой, самоваром и фотографиями на стенах, часть из которых отражала детские и юношеские годы «хозяина» квартиры, были тщательно выдержанной в «духе» декорацией, на фоне которой проистекало множество трагедий, режиссированных НКВД, МГБ, КГБ…, и вот теперь ФСБ.

— Клади сахар, — наливая ароматно заваренный чай в поповский фарфор, предложил Садовый. — Все слаще будет. На работе, поди, сейчас не сладко?

— Верно, — печально вздохнул Зинчук, прицеливаясь ложечкой в сахарницу. — Тут вот какое дело получается…

Он замолчал, отмечая по вспыхнувшему взгляду собеседника, что наступило самое время торговаться и требовать гарантии.

Утром следующего дня рапорт лейтенанта Садового о результатах шахматного турнира на Басманной лежал на столе его начальника.

— Когда в нашей стране кто-нибудь будет заниматься своим делом, — раздраженно кривил губы главный борец с терроризмом, снова и снова пробегая глазами по четким строкам доклада. — В стране похищены ядерные заряды, а я об этом должен узнавать едва ли не из досужих сплетен. Вызови ко мне полковника Данича, — наконец обратился он к своему расторопному адъютанту. — Скажи ему, пусть готовит группу к выезду.

Глава 4

Улица Никольская, одна из многочисленных центральных улиц столицы, ничем, на первый взгляд, от других не отличается, но, доведись неведомому авторскому коллективу за океаном написать «Путеводитель ЦРУ по городам мира», глазастые конкуренты непременно отметили бы ее, как одну из достопримечательностей Москвы. «На этой улице, расположенной в двух шагах от грозной Лубянки, — возможно, гласили бы посвященные ей эпические строки — расположена аптека № 1, возле которой вы в любое время дня и ночи можете по сходной цене приобрести, на выбор, практически все известные человечеству наркотические вещества». Однако, если бы вы оказались у этой самой аптеки сегодня вечером, одновременно с Владимиром Ривейрасом, вы сами воочию смогли бы убедиться в лживости буржуазной пропаганды.

Подобно Элли, ее щенку Тотошке и их домику на колесах, торговцы адским зельем словно были унесены в туманную даль неведомо откуда взявшимся ураганом. В этот вечерний час Никольская была почти пуста, и, стоило Владимиру остановиться возле дверей пресловутого фармацевтического заведения, как спиной, кончиками ушей и иными частями своего тела он отчетливо почувствовал, что на его скромной персоне, словно прожектора на залетном «Юнкерсе», сошлись штук пять бдительных взглядов.

Понятное дело, оставаться на этом месте долее было бы непростительной ошибкой. Он поспешил покинуть зону действий замаскированных стражей порядка, ибо перспектива загреметь на ночь «для выяснения личности» старшего лейтенанта никак не устраивала.

Не надо быть якутским шаманом или дельфийским оракулом, чтобы понять, что в городе происходит что-то необычайное. При этом происходит тихо, без помпы, что уже совсем не походило на обычную практику силовых структур. Вдруг образовавшаяся чистота наводила на мысль о новой метле, однако, никаких сведений на этот счет ни у Информагентства «Кордон», ни у руководства залегшего на дно «Центра усовершенствования» не было, и это не могло не настораживать.

Всю дорогу до станции метро Ривейрас вспоминал результаты перехватов последних дней.

С этим самым перехватом существовала одна тонкость. Прослушка давала возможность накопить горы, так сказать «бытового» компромата, но, упершись в первую же «деловую» тему, один из беседующих произносил: «Это не телефонный разговор!» и далее назначалась личная встреча, заставлявшая оперативников иногда переться бог весть куда. Бывало, информация не стоила рубля в базарный день. Впрочем, на их счастье, словно бальзам на раны, существовали и настоящие фонтаны и гейзеры, выбрасывавшие в эфир галлоны ценнейших сведений. В секторе, который курировало агентство, таким был сын крупного мидовского чиновника и сам сотрудник МИДа Альберт Мухановский. По окончании МГИМО он полтора года просидел в Лаосе, мозоля глаза послу и доводя его до тихого кипения своими пьяными выходками. Стоит ли говорить, что тот поспешил избавиться от подобного помощника при первой же возможности, и лишь почтение к высокопоставленному отцу помешало написать в сопровождающих документах мальчика из хорошей семьи «за поведение, несовместимое со званием российского дипломата». Таким образом, беспутному отпрыску заслуженного государственного мужа удалось остаться в структуре МИДа.

Однако, несмотря на высокое покровительство, карьера Альберта Мухановского не радовала бурным взлетом. Более того, она была близка к «посадке», хотя об этом, как раз, знали не многие. Все дело в том, что, как и изрядная часть мальчиков-мажоров, Мухановский был плейбой. Его хорошо знали в узких кругах, где он числился дипломатом. Ходили даже полуслухи, полунамеки, что страну, которую он совсем недавно осчастливил своим присутствием, ему пришлось покинуть, не то за бурный роман с наследной принцессой, не то за не менее бурную разведывательную деятельность, а может быть, за то и другое, вместе взятое. Альберт всячески лелеял и поддерживал эти слухи, но, что было абсолютно достоверно, «по дипломатическим каналам» через Мухановского шла наркота. В свое время, прослышав об этих самых каналах, руководство Центра дало распоряжение взять «дипломата» в разработку. Выполняя это поручение, Владимир довольно коротко сошелся с ним, но, как и большинство связанной с деятельностью «Амбассадора» (под этим именем он числился в картотеке Центра) информации, байки о дипломатических каналах были расчитаны на простаков. Болтуна решили, было, сдать в «заморозку», но оставили «под колпаком», поскольку в том потоке сведений, которым фонтанировал этот мидовец, временами встречались весьма занятные откровения.

Вообще же, Мухановский был фигурой одиозной. Он греб наркоту мелким оптом у нигерийцев, но, сам того не ведая, под бдительным оком ФСБ, неразумно полагая себя при этом в полной безопасности. Последнее время Альберт не радовал Центр новостями, но…

Совсем недавно некая Зося, подруга Мухановского, жаловалась ему, что менты порезали каналы, по которым она получала порошок, на что он отвечал, распушив перья, что его-то каналы легавым не достать и обещал ей подкинуть зелье в воскресенье или в субботу. Сегодня была пятница. А вчера, как следовало из записей очередного телефонного разговора, подопечный назначал встречу какому-то Мабуно в ночном клубе «Фугас»… Владимир посмотрел на часы и ускорил шаг. Программа на сегодняшний вечер, похоже, обретала четкость.

Войтовский возник возле дверей «Фугаса» неожиданно, как, впрочем, он обычно и появлялся. Вот только что на этом месте никого не было, и вдруг он появляется, словно сгустившийся из окружающей тьмы.

— Ну, что у нас плохого? — сумрачно осведомился он, окидывая взглядом автостоянку и зеркальную дверь с эмблемой, изображавшей взрыв, что загоралась алым пламенем над входом в клуб через каждые полминуты.

— У Амбассадора здесь сегодня встреча с поставщиком, — тихо произнес Ривейрас, подходя к двери.

— А что на Никольской?

— Пусто.

— М-да, — хмыкнул Михаил, толкая золоченую дверную ручку. — Весьма занятно. Но могу тебя обрадовать, начальство дало полную лицензию на расследование этого дела. Так что мониторинг мониторингом, а наша задача выяснить, где тут, так сказать, собака порылась, ну и, понятно, обратить все к чести и славе, как писали Стругацкие, «герцога Алайского и правящего дома».

Зал, уходивший воронкообразно вниз, действительно наводил на мысли о затянувшейся артподготовке. Во всяком случае, мелькание огней и грохот, заполнявшие его, напоминали позиции немцев за час перед сражением на Курской дуге. Вокруг трех полированных фаллоиммитаторов, вмурованных в пол, в бешеной пляске крутились слегка одетые девицы, обезумевшие от невозможности взобраться на самый верх. Чуть поодаль от них расположился странного вида молодой человек в блистюльках, видимо, комментируя безобразное поведение танцовщиц.

— М-да, — еще раз пробормотал Войтовский, обведя взглядом зал. — Вон тот столик в углу нас устроит.

Они уселись вокруг пластиковой шайбы и, заказав подпорхнувшей официантке сухой мартини, принялись созерцать то, что удавалось увидеть в редкие промежутки вспышек алого и желтого света.