Стратегия. Логика войны и мира

Изолированные бои возможны — ведь именно таково определение операций «коммандос» (или «специальных операций», по военной терминологии США). Но обычно происходящие на тактическом уровне действия отдельных подразделений вооруженных сил с той и другой стороны являются всего лишь частями действий более масштабных, в которые вовлечены множество других подразделений. Тогда ведущееся на оперативном уровне взаимодействие между многими подразделениями с обеих сторон определяет последствия того, что сделано или не сделано на уровне тактическом. Когда какое-либо подразделение храбро сопротивляется атаке, тактический успех приведет его к плену или гибели, если другие подразделения с обеих сторон отступают; когда подразделению не удается самому пойти в атаку, оно может влиться в более широкое наступление, если другие атакующие подразделения добиваются успеха. Таким образом, оперативный уровень обычно преобладает над тактическим — и факторы, обусловленные логикой на оперативном уровне, совсем иные: например, детали топографии и диспозиции теперь отходят на второй план, поскольку итоги определяются общим взаимодействием соперничающих друг с другом схем ведения войны. Поэтому тактически слабые силы могут нанести поражение более сильным, если ими руководят согласно более оригинальной и продуманной общей схеме; а тактически сильные войска могут оказаться побежденными, если ими руководят согласно более слабой оперативной схеме, — примерно это и произошло в мае 1940 года, когда англо-французские армии потерпели поражение от слабых, в сущности, немецких колонн (как мы увидим ниже).

События на оперативном уровне могут иметь очень большой размах, но они никогда не бывают автономными. Они, в свою очередь, обусловлены более широким взаимодействием вооруженных сил, взятых как целое, в рамках всего театра военных действий, точно так же как сражения являются лишь подчиненными частями целых кампаний. Именно на этом, более высоком уровне — уровне стратегии театра военных действий — последствия отдельных операций образуют общую диспозицию сил нападения и обороны. Эти широкие военные цели едва ли принимаются в расчет на оперативном уровне, где защищающиеся могут принять решение начать атаку, чтобы занять лучшие позиции для защиты своего сектора, а атакующие могут оставаться в обороне в каком-либо участке фронта, чтобы сосредоточить силы для нападения в другом месте. По большей части проведение операций на уровне театра военных действий обычно включает в себя как наступательные, так и оборонительные действия на оперативном уровне, причем независимо от того, какова основная цель: нападать или обороняться. Сильно отличаются и ключевые определяющие факторы. Например, в сухопутной войне подробная топография, зачастую — решающий момент на тактическом уровне, обычно не так важна в оперативном плане и полностью отступает на задний план на стратегическом уровне: принимаются в расчет скорее вся география столкновения, длина фронтов, глубина территории с каждой стороны, дороги и прочие транспортные инфраструктуры. И именно на уровне театра военных действий, где больше не только пространства, но и времени, снабжение является решающим фактором: тактическое сражение может выиграть подразделение, располагающее лишь собственными боеприпасами, топливом и продовольствием, даже если его дальнейшее снабжение уже было отрезано; сражение на оперативном уровне может быть выиграно при тех же условиях — возможно, при этом будет захвачено вражеское топливо, продовольствие и даже оружие и боеприпасы, что позволит выиграть еще одну битву (как это неоднократно удавалось немцам, сражавшимся с британцами в Северной Африке в 1941–1942 годах). Но на уровне театра военных действий требуется обеспечивать снабжение всей кампании в целом, для многих столкновений и сражений, так что в этих масштабах боевая сила войск во всей их совокупности, в конечном счете, не может превысить уровень их снабжения. Именно по этой причине блистательные оперативные победы немцев в Северной Африке завершились их полным поражением. Неоднократно побеждая британцев в ходе искусных маневров, они, в конце концов, остались без снабжения, поскольку невозможно было переправить достаточно топлива и боеприпасов через Средиземное море, а затем через пространную пустыню, минуя британские военно-морские и военно-воздушные заслоны.

В свою очередь, все аспекты, связанные с ведением войны на одном или более театрах военных действий, так же как и подготовку к войне в мирное время, следует рассматривать как проявление борьбы наций на высшем уровне — уровне большой стратегии (grand strategy}. На этом уровне все, что имеет отношение к войне, рассматривается в гораздо более широком контексте внутренней политики, международной дипломатии, экономической деятельности и всего остального, что может ослабить или укрепить мощь нации.

Поскольку конечные цели и средства присутствуют лишь на уровне большой стратегии, исход военных действий определяется только на высшем уровне: доже самое успешное завоевание может являться лишь предварительным результатом, который способно свести на нет дипломатическое вмешательство более мощных держав; и напротив, даже самое крупное поражение может быть исправлено вмешательством новых союзников, озабоченных ослаблением проигравшего и стремящихся восстановить прежний баланс сил.

Эти пять уровней стратегии образуют известную иерархию, но они не просто «спускаются» сверху вниз, а взаимодействуют друг с другом. Техническая эффективность важна только своими тактическими последствиями (хорошие пилоты могут сбить самолеты, более совершенные, чем те, которыми они управляют; лучшие танки могут быть подбиты более подготовленными экипажами). Но, с другой стороны, действия на тактическом уровне, конечно, в известной степени зависят от технической оснащенности (даже очень хороший пилот иногда оказывается бессилен против самолета с принципиально лучшей конструкцией). Точно так же многие тактические события, образующие оперативный уровень, влияют на результаты, достигнутые на нем, но и сами подвергаются его влиянию. Схожим образом шаги на оперативном уровне приводят к последствиям на уровне стратегии театра военных действий, который определяет их цель, а вся военная деятельность в целом влияет на то, что происходит на уровне большой стратегии, хотя именно этот уровень определяет окончательные результаты.

Поэтому у стратегии есть два различных измерения: вертикальное измерение различных уровней, взаимодействующих друг с другом, и горизонтальное измерение, в котором динамическая логика действия и противодействия разворачивается в пределах каждого из уровней. Наше исследование началось с горизонтального измерения, и тот или иной уровень лишь упоминался, без каких-либо попыток дать ему определение. Это было сделано для того, чтобы избежать осложнений, когда впервые излагалась парадоксальная логика в действии со всеми ее результатами, часто поразительными. Но теперь ряд определений каждого из этих пяти уровней, тщательно сформулированных и представленных в форме таблицы, мог бы показаться уместным. Однако наш предмет так же многообразен, как и человеческая жизнь, часто наполненная сильными чувствами и обусловленная установленными правилами, и так же зависит от особенностей времени и места каждого происшествия. Поэтому словесные сети отвлеченных фраз могут уловить лишь пустые формы стратегии, но не ее бурное содержание. Сейчас в ходу уже очень много определений тактики и других уровней стратегии. Но достаточно взглянуть на любое из них, чтобы усмотреть множество недочетов. И даже если их исправляют, формулируя новые определения для различных подразрядов (военно-воздушная тактика, военно-морские операции), то, в конце концов, потребуется целый словарь, чтобы напомнить нам, что мы имели в виду в том или ином случае. В действительности же наше понимание реального содержания стратегии ничуть не улучшается.

Поэтому давайте двигаться дальше, погружаясь в саму субстанцию стратегических столкновений — на сей раз для того, чтобы вычленить составляющие их уровни. Сосредоточиваясь поочередно на каждом из уровней, прежде чем прийти, наконец, к рассмотрению их динамического целого на уровне большой стратегии, мы обнаружим границы, разделяющие естественные напластования конфликта. И если мы отважимся на определения, то будем говорить о реальности, а не возводить пустые здания из слов.

Рассмотрим с этой целью один лишь показательный случай: оборону Западной Европы в последние годы «холодной войны». После арабо-израильской войны 1973 года, в которой и противотанковые, и противовоздушные ракеты играли значительную роль, некоторые военные эксперты заявили, что вооруженные силы НАТО (далее «альянс») могут успешно сопротивляться нападению СССР на Западную Европу, полагаясь на «высокотехнологичное» неядерное оружие. Предполагалось, что альянс больше не нуждается в дорогостоящих сухопутных войсках, которые он до сих пор держал в Европе, и менее всего ему требуются бронетанковые и механизированные дивизии, поддерживаемые самоходной артиллерией. Еще более важным казалось то, что альянсу теперь не нужно полагаться на ядерное оружие — разве только для того, чтобы удержать Советский Союз от его применения. Ниже мы внимательнее рассмотрим эту ситуацию, с приведением реальных исторических примеров, необходимых для иллюстрации наших рассуждений, но вовсе не для того, чтобы одобрить их или осудить. Ведь мы уже достаточно хорошо знаем, насколько сложна стратегия, чтобы понимать: нельзя искажать историю подобным образом.

Глава 5

Технический уровень

Различные предложения по неядерному оборонительному вооружению, обсуждавшиеся до тех пор, пока «холодная война» не пришла к своему внезапному и мирному концу, сосредоточивались главным образом на «центральном фронте» протяженностью около 400 миль, то есть на границе между Западной Германией и ее недружелюбными соседями: Восточной Германией, которой более не существует, и Чехословакией, сейчас разделенной надвое. Все эти предложения основывались на тех или иных комбинациях из двух идей. Одна идея заключалась в том, что вторгнувшимся советским танковым и мотострелковым (моторизованным) дивизиям могут успешно сопротивляться пехотные подразделения, оснащенные множеством противотанковых ракет. По некоторым предложениям, эта пехота должна была состоять из регулярных войск, которым надлежало полностью заменить собою бронетанковые и механизированные дивизии, дислоцированные в Европе. Последние стоили немалых денег и к тому же считались «провокационными», поскольку могли использоваться как для обороны, так и для нападения. По иным предложениям, новая пехота с противотанковыми ракетами должна была состоять из подразделений резервистов или ополченцев, которые следовало добавить к уже существующим бронетанковым и мотострелковым войскам, чтобы обеспечить следующий уровень обороны.

Другая идея, не столь простая, заключалась в том, чтобы объединить спутниковые и авиационные бортовые приборы обнаружения, сети коммуникации, компьютеризированные центры сбора данных и контроля, а также ракеты дальнего действия со множеством боеприпасов раздельного наведения, — в единые системы «Глубокой атаки» (Deep Attack). Благодаря этому приборы должны были обнаружить и локализовать советскую бронетехнику и другие движущиеся цели даже за сотни миль до линии фронта. По специальным каналам информация передавалась компьютеризированным центрам сбора данных и контроля, где проявлялась полная картина всей совокупности целей, позволявшая немедленно принимать решения относительно ее поражения. Наконец, ракеты должны были массированно атаковать обнаруженные цели своими боеголовками раздельного наведения. Поэтому система «Глубокой атаки» могла задержать, дезорганизовать и численно уменьшить наступающие советские танковые и мотострелковые колонны задолго до того как они могли бы прибавить свою массу, инерцию движения и, огневую мощь* к начальному наступлению, предпринятому советскими войсками, уже находящимися на фронте. Далее в игру вступали западные военно-воздушные войска, к тому моменту достигшие превосходства в воздухе. Но общая цель «Глубокой атаки» заключалась в том, чтобы действовать в очень широких масштабах сразу после начала войны, не дожидаясь завоевания превосходства в воздухе, не опасаясь промедлений, возможных в случае уничтожения воздушных баз или же просто нелетной погоды. «Холодная война» давно закончилась, но система «Глубокой атаки» продолжает жить под иным названием: системы «Распознавание — Удар» («Reconnaissance-Strike») представляют собою наиболее конкретное воплощение «революции в военном деле» («Revolution in Military Affairs») — знаменитой RMA (РВД), с которой так носились военные бюрократы по обе стороны Атлантики в 1990-е годы. Интересно следующее: несмотря на название явно в советском стиле, многие думают, что RMA (РВД) — американская идея и является новым побочным продуктом компьютерной технологии, хотя в действительности эта схема возникла в советском Генштабе в 1970-е годы, когда советская компьютерная индустрия, как хорошо известно, сильно отставала от западной.

Рассматривая обе эти идеи, мы уже можем представить себе, что, вероятно, попыталась бы сделать советская сторона, чтобы справиться с ними или обойти их, вынудив скатиться вниз по кривой эффективности с кульминационной точки успеха. Но наша цель состоит скорее в том, чтобы вскрыть общие закономерности действия стратегии, нежели в том, чтобы обсудить достоинства этих самых предложений. Поэтому нам следует просмотреть не фильм динамических взаимодействий в пределах каждого отдельного уровня, а нечто вроде стоп-кадра каждого из уровней последовательно. Начнем с первой идеи: с пехоты (anti-tank infantry), вооруженной противотанковыми ракетными установками (ПТУР).

Война вооружений

Вначале мы рассмотрим противостояние между разными видами оружия, предположив, что с ними обращаются умелые экипажи и расчеты, о которых в данном техническом контексте нам не надо больше ничего знать. С одной стороны мы видим танки и боевые машины пехоты (БМП) = (infantry combat carriers), образующие острие наступающих советских дивизий, стремящихся прорваться через фронт альянса. С другой стороны мы видим пехоту в обороне, вооруженную ПТУР (anti-tank missiles); возможно, она развернута на открытой местности или, что более благоразумно, за естественными укрытиями, или (что менее вероятно) в бетонных ДОТах и ДЗОТах. На данном уровне стратегии мы закрываем глаза на это различие, точно так же, как не принимаем во внимание то, как именно продвигаются советские танки: совершенно открыто или же осторожно пробираясь по скрытым путям подхода, которых в достатке в низменностях или лесистых местах. Здесь стоит напомнить, что немецкие леса славятся своей ухоженностью с тех пор, как в XIX веке их благоустроили, а кроме того — они пересечены множеством противопожарных просек и дорог. На данном уровне достаточно рассмотреть всего одну противотанковую ракету и всего один советский танк или БМП, причем они могут встретиться друг с другом на местности, лишенной каких-либо особых свойств, на расстоянии дальности стрельбы.

Отметим, что противотанковая ракета — очень дешевый вид оружия в сравнении с танком или даже с БМП. Ее цена (скажем, $20 000) составляет, возможно, лишь один процент от стоимости танка или десять процентов (максимум) от стоимости БМП. При этом для того чтобы составить расчет ПТУР, требуется не более двух человек, а в танке должно быть три-четыре человека, точно так же как и в экипаже БМП (не считая пехотинцев, сидящих в машине). Во что бы ни ставить жизни людей и их службу, эта разница лишь подтверждает преимущество пехоты, вооруженной ПТУР.

Далее мы видим, что ракета уверенно достигает своей цели. Испытав некоторое количество таких ракет, мы обнаружим, что всякий раз 90 процентов из них попадают в цель. Ракеты с кумулятивной боевой частью без труда пробьют тонкую броню БМП благодаря потоку сверхскоростной плазмы, которая уничтожит всё и всех внутри. Танк может нести на себе толстые плиты самой современной композитной брони на основе керамики с так называемыми ячейками активной брони поверх нее, но в нашем «стоп-кадре» мы рассматриваем столь же современные ракеты с точными системами наведения и с боевой частью, диаметр которой достаточен для того, чтобы пробить даже самую толстую лобовую броню.

Экипаж танка, конечно же, стреляет и из пулеметов, и даже из пушки — возможно, даже осколочными или кассетными боеприпасами. Или же, если это боевая машина пехоты, стреляет и пехотный десант, и экипаж — возможно, также из малых минометов или гранатометов вдобавок к нескольким пулеметам. Но дальнобойность ракеты выше, чем у любого из этих видов оружия, кроме танковой пушки. Поэтому у ракетного расчета есть прекрасный шанс уничтожить свою цель, то есть боевую машину, прежде, чем оказаться в зоне досягаемости ее пулеметов и до того, как наводчик пушки сможет засечь перемещающуюся ракетную установку. Ночью ничего не меняется, поскольку обе стороны применяют приборы ночного видения. Правда, поскольку машины могут генерировать энергию и охлаждение, у них, вероятно, имеются инфракрасные прицелы дальнего обзора, превосходящие пехотные оптические приборы ночного видения. Но, в противовес этой разнице в оборудовании налицо также разница в контрасте целей: танки и бронемашины, конечно, куда больше по размерам, они издают громкий шум, а потому их гораздо легче обнаружить ночью.

Простые цифры способны описать все, что мы наблюдаем на техническом уровне стратегии. Прибегая к грубым прикидкам, мы можем дать такие предварительные оценки: 90 % всех ракет сработают безотказно, 60 %, в свою очередь, поразят цель, 80 % из них пробьют танковую броню, а из них 90 % нанесут ущерб, выводящий танк из строя — таким образом, мы получаем 39 % совокупной возможности успеха. Поэтому в прямых дуэлях, которые в нашем абстрактном рассмотрении ведутся умелыми и бесстрастными экипажами и расчетами, 2,56 ракеты уничтожат один танк, стоящий в 100 раз больше, а 1,8 ракеты уничтожат бронемашину пехоты, стоящую более чем в 15 раз дороже (в данном случае пробивание тонкой брони и выведение машины из строя можно приравнять друг к другу, поскольку броня тонкая и попадание почти всегда будет равносильно уничтожению).

Мы видим, что применительно к цене эффективность ракеты несравненно выше эффективности бронемашины на этом техническом уровне (например, ракеты стоимостью в $51 200 уничтожат танк, стоящий два миллиона долларов). Но сама по себе эта разница может не значить почти ничего, если не учитывать общие военные ресурсы обеих сторон: в то время, когда пишется эта книга, США в обычном порядке применяют крылатые ракеты стоимостью в миллион долларов и больше против лачуг и укрытий в Афганистане или против иракских бараков, где размещаются радиостанции. Однако в нашем примере у Советского Союза не было никакого превосходства в общем количестве военных ресурсов: он, конечно, не мог затратить на противостояние каждой ракете 39 танков или 8,3 пехотных бронемашины, чтобы подавить все ракеты численностью.

На этом мы могли бы, как часто делается, остановиться и выдать полученный технический результат за окончательный — каковым он мог бы и стать, если бы мы рассматривали, скажем, столкновение баллистических и антибаллистических ракет в огромном абстрактном космическом пространстве. Тогда любая эффективность применительно к цене служила бы достаточным основанием для того, например, чтобы определить возможность самого предприятия. Однако рассмотрение дуэли, происходящей на техническом уровне между наступающей бронетехникой и противотанковыми ракетами, даст нам картину лишь частичную и предварительную.

Разумеется, технический уровень обладает собственным значением, причем в наше время гораздо большим, чем в историческом прошлом, когда различия в технических возможностях были обычно невелики. Сегодня последние модели реактивных истребителей, танков или подводных лодок могут несравненно существеннее превзойти своих не столь современных предшественников, чем это было в случае незначительных качественных различий между двумя хорошими мечами или удобными щитами. Исключения немногочисленны. Например, в IV веке гунны обладали решающим техническим преимуществом благодаря своим составным лукам, достаточно коротким для того, чтобы стрелять с лошади, но вместе с тем обладавшими невиданными до тех пор дальнобойностью, точностью и убойной силой.

Границы технического уровня стратегии не произвольны. В их пределах различные виды оружия и их взаимодействие видны очень ясно — но лишь как один слой гораздо более широкой реальности, потому что все материальные и неосязаемые факторы, влияющие на ход сражения, остаются неопределенными. Сам по себе технический уровень достаточен только для ученых и инженеров, занятых разработкой новых видов оружия. Чтобы приступить к работе, им нужно знать лишь одно: какие виды дополнительной эффективности наиболее желательны; они не обязаны и не вправе решать, какой объем эффективности нужно набрать ценою денежных сумм и/или иных военных приоритетов.

Военные и технологи

Редко когда ученые и инженеры хорошо знакомы с подробным тактическим содержанием требований, предъявляемых военными к новому типу вооружения. Как бы то ни было, их готовность считаться с этими требованиями зачастую сугубо формальна. Ученые и инженеры очень хорошо знают, что требования военных изменяются в зависимости от каждой новой тактической доктрины, от каждой новой «стратегии», тогда как оружие, которое они разрабатывают, будет применяться в течение многих лет: тридцати и более, если речь идет о боевых самолетах, и даже еще дольше, если о танках и пушках. Кроме того, ученые и инженеры, как правило, не слишком считаются с требованиями, выдвигаемыми военным командованием, которое, по их мнению, и не подозревает о полном объеме доступных ему технологических возможностей. Очень часто они отмечают, что внимание офицеров сосредоточивается на вчерашних «новейших» технологиях, которые для ученых и инженеров уже далеко не столь новы. Неуклонно повышающийся уровень технического образования военных (этот процесс начался в XVIII веке) не отменил этого разрыва, поскольку у двух упомянутых сторон различные высшие ценности: сама наука — для ученых и инженеров, военные структуры и иерархия — для военных.

Цели их тоже существенно разнятся. Для военных бюрократов наивысшее качество, которого можно достичь в отдельно взятом виде оружия, обычно приносится в жертву возможности закупить это оружие в некотором значительном количестве: ведь уменьшить численность вооруженных сил — значит подорвать основу военной иерархии. Для ученых и инженеров количественные показатели сами по себе вовсе не имеют никакой ценности: высшее качество — единственная цель их амбиций, поэтому они всегда стремятся разрабатывать самые совершенные, самые многоцелевые виды оружия, максимально эффективные на всех возможных направлениях их применения.

До Первой мировой войны таковыми были самые большие и лучше всего защищенные боевые корабли, а также орудия на железнодорожной платформе, отличавшиеся чрезвычайной дальнобойностью и волновавшие воображение инженеров. Это пришлось весьма по вкусу командованию ВМС, поскольку в те времена военно-морская доктрина делала упор на подготовке к одиночным сражениям, нацеленным на полное уничтожение врага, чтобы добиться полного превосходства на море благодаря действиям самых сильных кораблей, пусть даже малочисленных: ведь один линкор может потопить сколько угодно крейсеров. Но огромные орудия на железнодорожной платформе совсем не вписывались в тогдашнюю артиллерийскую доктрину, которая взывала к мобильности, и тем не менее их разрабатывали, не считаясь со страшной дороговизной.

До Второй мировой и во время нее пути технологического прогресса разветвлялись и множились, что привело к самым разнообразным новшествам. Некоторые из них обладали непосредственной военной ценностью (например, радар, а, в конце концов, и атомная бомба). Военная ценность других была отрицательной (самый известный пример — немецкие ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2 (V-1 и V-2 rockets), на разработку которых затратили огромные средства, хотя они не пригодились ни для какой реальной цели). Многие другие новшества, например, реактивные беспилотные крылатые ракеты-самолеты ФАУ-3 (V-3 ramjet gun), а также стотонный супертанк «Маус» поглотили скудные ресурсы Германии, даже не достигнув производственной стадии.

В настоящее время инженерные амбиции сосредоточиваются на оружии направленной энергии, таком, как бортовые лазеры (airborne lasers), достаточно мощные для того, чтобы прожечь насквозь и уничтожить ракетоносители, находящиеся далеко внизу под ними, или истребители, способные совершать крейсерские полеты на сверхзвуковой скорости (нынешние так называемые сверхзвуковые истребители очень быстро расходуют топливо, перейдя барьер скорости звука, в режиме форсажа); как самолеты типа «стеле» (Stealth), которые трудно обнаружить с помощью обычных радаров — к тому же их инфракрасное излучение и звуковые волны также сведены к минимуму; и как (в более широком масштабе) системы «революции в военном деле».

«Обнаружение-Уничтожение» («Reconnaissance-Strike»), самой сложной задачей которых остается сведение данных, собранных приборами, в единую сиюминутную картину всех многообразных и важных целей, уже распределенных по уровню приоритетности, благодаря чему атака на них требует лишь передачи координат цели расчетам крылатых ракет, самолетам-бомбардировщикам и даже артиллерийским батареям.

Между тем вследствие вчерашних инженерных амбиций появились нынешние атомные подводные лодки, превышающие размерами крейсеры времен Второй мировой войны и гораздо более дорогостоящие; авианосцы с атомными двигателями, еще большие по размерам и необычайно дорогие; а также реактивные истребители, сами по себе настолько технологически продвинутые и дорогостоящие, что в год их выпускается меньше того количества, которое может быть потеряно в течение лишь одного неудачного утра в ходе воздушного боя.

Издавна (по крайней мере, в Соединенных Штатах) было модно сетовать на стремление добиться высокого качества оружия ценой его количества, но парадоксальная логика стратегии, на любом из ее уровней, не имеет никакого отношения к этому предмету и не дает никакого рецепта решения данного вопроса. Неважно, предполагает ли действие на техническом уровне противодействие в форме применения более простого оружия или же применение меньшего количества более сложных видов оружия. Напротив, именно прямолинейная логика, экономическая логика здравого смысла налагает пределы на стремление к качеству за счет численности, потому что небольшая выгода от качественных улучшений в конце концов должна снизиться до нуля, если принять в расчет научно-технологические ограничения, свойственные данной эпохе. Даже лучшая винтовка, изготовленная из самых передовых материалов по самым последним технологиям, может быть лишь немногим эффективнее, чем любая современная винтовка, основанная на тех же самых научных принципах, но, конечно, куда более дешевая. То же относится и к бомбардировщикам, и к ракетам, и к подводным лодкам, и к любым другим видам вооружений, которые мы можем сравнивать друг с другом.

Мы знаем, что, прибегая к подобным вычислениям, находимся вне области стратегии, потому что, пока мы наращиваем качество, обретенная при этом дополнительная эффективность может упасть лишь до нуля, но не ниже него (если только надежность не будет принесена в жертву сложности — хотя предполагается, что качество включает в себя и надежность). И напротив, если результатами управляет динамический парадокс стратегии, рост качества, в конце концов, начинает снижать эффективность отдельных видов оружия после прохождения некоторой (кульминационной) точки.

Противоречия между военными приоритетами и инженерными амбициями постоянно пытаются сгладить как военные с техническим складом ума, так и инженеры с военным образованием, причем и те и другие представляют собою лишь небольшую часть соответствующих групп. Но, когда продукты технического развития, наконец, передают в пользование вооруженным силам, решение об их применении или отказе от него зависит именно от общепризнанных взглядов и институциональных интересов. Если новое характеризуется лишь неким приростом качества в сравнении со старым (что обычно и происходит, когда несколько лучшие самолеты, танки и ракеты сменяют подобных им, в сущности, предшественников), то военная модернизация не встречает сопротивления со стороны институций: новое прекрасно входит в старые пазы, не требуя никаких изменений ни в организации, ни в существующей доктрине, ни в устоявшихся привычках.

Но, если речь идет о подлинном новшестве, а не только о новой модели, и у предлагаемого оборудования вообще нет никаких непосредственных предшественников, как было, например, с телеуправляемыми летательными аппаратами — ТПЛА (Remotely Piloted Vehicles, RPV) или с беспилотными летательными аппаратами — БПЛА (Unmanned Aerial Vehicles, UAV), то для его использования вооруженные силы должны изменить свою структуру. Обычно для этого нужно создать новые подразделения, причем неизбежно за счет ранее сформированных, что вызывает немалые затруднения. Существующие подразделения (скажем, самолетов-истребителей) имеют своих представителей в органах, уполномоченных принимать решения; даже если их члены носят низкое воинское звание (в данном случае это молодые летчики), там непременно будут и офицеры высокого ранга, принадлежащие к данному роду войск и к данной традиции (в этом случае генералы ВВС). Подразделения, которые только еще предстоит сформировать, конечно же, не могут быть представлены людьми, облеченными институциональной властью, у них нет защитников со стороны бюрократии.

В итоге применение новшества будет сильно задержано, даже если потенциально оно может оказаться очень полезным. Но тут все зависит от ситуации: если вооруженные силы как целое растут, в изобилии располагая ресурсами, то они легче приноровятся к нововведениям, потому что существующие подразделения могут потерять только в росте, а не в численном составе, который уже налицо. И, конечно же, в военное время неотложные тактические нужды могут превозмочь бюрократическое сопротивление.

Напротив, если в момент предложения новшества налицо скудость средств, если имеющиеся войска уже испытывают недостаток в ресурсах, а никакой войны нет и даже угроза ее отсутствует, тогда бюрократическое сопротивление будет упорным — и, скорее всего, успешным. С 1990-го по 2000 год появление дешевых, надежных и небольших, но мощных компьютеров привело к сильным структурным переменам во всем мире; различные виды коммерческой деятельности везде были коренным образом перестроены. Однако случилось так, что эти годы совпали с окончанием «холодной войны» и с соответствующим урезыванием оборонных бюджетов, и потому военные силы ничуть не изменились. Они не приспособили свои структуры и методы к тому, чтобы использовать множество потенциальных преимуществ, порождаемых изобилием компьютеров. Они просто добавили компьютеры к своим уже существующим организационным системам.

Новшеству могут благоприятствовать исторические обстоятельства, как это произошло с поразительно быстрым введением огнестрельного оружия в Японии[57]. Но может оно и потерпеть полную неудачу либо из-за социального сопротивления, которое попросту отвергает это новшество[58], либо потому, что не происходит организационной перемены, из-за чего новшеству, возможно, и не сопротивляются вовсе, но применяется оно в корне неверно.

Знаменитый случай отвергнутого новшества — митральеза (mitrailleuse, «картечница»), предшественница пулемета, спешно принятая на вооружение французской армией в 1869 году, в предвосхищении войны с Пруссией. В мире однозарядных ружей с поворотным затвором митральеза могла делать до 300 выстрелов в минуту, с хорошей точностью, на расстоянии как минимум 500 метров. Она была вполне надежной и в бою с пехотой, не готовой к скорострельному огню, могла бы оказать решающее воздействие. Изобретенная в Бельгии, митральеза была в обстановке страшной секретности изготовлена на французских оружейных заводах по приказу Наполеона III, считавшего себя экспертом в артиллерии. Значительное количество митральез уже было готово, когда в 1870 году началась война с Пруссией.

Но обстановка чрезвычайной секретности не позволила произвести полевые испытания и открытые тактические обсуждения оружия. Слишком тяжелая для того, чтобы ее могли передвигать люди, и поэтому устанавливавшаяся на легкой двухколесной тележке митральеза напоминала установку полевой артиллерии. Пехота не была экипирована для того, чтобы снабжать митральезы достаточным количеством боеприпасов: ведь в те времена сотни патронов на одного солдата хватало на целые недели кампании, и в каждом батальоне имелось всего несколько повозок на гужевой тяге, уже и без того груженных палатками, продовольствием и войсковым имуществом. Кроме того, Наполеон III, как уже говорилось, считал себя знатоком артиллерии — и, возможно, в силу всего этого митральеза поступила на вооружение именно в этот вид войск. Когда началась война, французские артиллеристы, разумеется, применяли новое оружие так, как будто это полевое орудие, то есть располагали его в тылу пехоты. Это означало, что митральезы не могли стрелять по своей цели, то есть по немецкой пехоте[59]. Было бы напрасно ожидать, что артиллеристы откажутся от своих привычных представлений и разместят митральезы в передних рядах пехоты: это показалось бы отступлением вспять, к методам XVII века. Кроме того, новое оружие нельзя было вручить пехоте, не передав ей заодно и малочисленные повозки для артиллерийских боеприпасов. В битве при Сен-Прива — Гравелоте 18 августа 1870 года прусская пехота выдвинулась вперед достаточно далеко для того, чтобы попасть под обстрел митральез. Выпуская по 25 патронных катриджей (300 выстрелов) в минуту, новое оружие произвело настоящую бойню, убив значительное количество из 20 163 пруссаков, которые погибли в тот день[60]. Но, если не считать этой битвы, митральезы не оказали никакого воздействия на исход войны. А если бы это новшество не было отвергнуто вследствие организационной неудачи, оно могло бы не допустить катастрофического поражения французов в войне.

Политики-хозяева и технологи

Хотя иные конфликты между инженерами и военными могут разрешиться только посредством институциональных перемен, хроническое разногласие между инженерами и политиками — обычное состояние дел. Политические цели государства обычно представляются инженерам настолько далекими и неясными, что совсем не входят в их расчеты. В некоторых случаях власть просто внезапно вмешивается сверху, отдавая распоряжения. Американский президент может принять решение остановить вполне многообещающую техническую разработку — просто потому, что она оскорбляет его этические чувства или угрожает его публичному имиджу. А другой президент может приказать инженерам разработать некое новое оружие, стоящее за границами нынешних возможностей науки, невзирая на то, что научный прогресс нельзя направить и подстегнуть ни политическим решением, ни дополнительным финансированием. Гитлер или Сталин могли распространить свою диктатуру на лаборатории, приказав создать баллистические ракеты или атомную бомбу, и притом как можно быстрее.

Засвидетельствованы случаи подобного вмешательства и со стороны ученых, притом — не менее впечатляющие. Едва ли не самый значительный из них произошел 11 октября 1939 года, когда влиятельный экономист Александр Сакс передал президенту Рузвельту письмо, подписанное уже ставшим знаменитым Альбертом Эйнштейном. В этом письме содержался меморандум, подписанный другим ученым-беженцем, еще не известным на тот момент Лео Силардом[61], которому и принадлежала идея. Оба документа призывали американское правительство рассмотреть возможность запуска цепной реакции распада урана «в рамках военного устройства». Начинание Силарда стало возможным благодаря помощи еще двоих ученых-беженцев, Юджина Вигнера и Эдварда Теллера. Всем им была уготована слава, но тогда их главная роль заключалась в том, чтобы несколько раз привезти Силарда на машине в пляжное бунгало на острове Лонг-Айленд: сам он не имел водительских прав. По воспоминаниям Сакса, на Рузвельта, похоже, не произвело впечатления ни письмо, ни меморандум; лишь на следующее утро, за завтраком Саксу наконец удалось убедить Рузвельта отнестись к этому делу всерьез, рассказав президенту историю о том, как Наполеон отказался финансировать проект военного применения пароходов, предложенный Фултоном[62].

Напротив, в нацистской Германии столь же мощные силы воспрепятствовали разработке атомной бомбы. Энтузиазм Гитлера быстро разгорелся, когда наметилась перспектива изготовления ракет, веретенообразных и рокочущих, и его поддержка ракетного дела была и щедрой, и упорной. Но ядерная физика представляла собою область, освоенную, как известно, учеными неарийского происхождения (и Силард, и Теллер, и Вигнер, как и сам Эйнштейн, были евреями); кроме того, она была осуждена нацистскими мыслителями за подрыв устоев. Да и ядерная цепная реакция не нашла в Германии столь же стойкого защитника, каким был Лео Силард.

Таким образом, вопросы колоссальной важности были отброшены с крайней легкомысленностью из-за научного невежества Адольфа Гитлера, который понимал толк в механическом оружии, очень слабо разбирался в электронных приборах и ровно ничего не смыслил в ядерной физике. Конечно, американский проект разработки атомной бомбы рано или поздно был бы запущен, даже если бы и не появилось никакого Силарда. Но задержка могла бы оказаться решающей, если бы вкусы Гитлера были иными.

По завершении Второй мировой войны, в которой было немало драматических эпизодов, и после Аламогордо (Лос-Аламоса), Хиросимы и Нагасаки мысль, что политическим лидерам не следует пренебрегать возможностями, предоставляемыми наукой, стала частью расхожей мудрости. Научные службы расплодились в рамках правительственных и военных структур, научные советники вошли в состав команд президентов, премьер-министров и генеральных секретарей. Однако это мало способствовало устранению разногласий между наукой и политикой. Выяснилось, что есть лишь два рода научных проблем: рутинные вопросы, для решения которых вовсе не требуется никакого политического вмешательства, и спорные вопросы — относительно которых сами ученые склонны пребывать в разногласиях[63]. Политики по-прежнему являются кормчими государственного корабля, а военные — их боевым экипажем, но машинным отделением теперь заведуют ученые и инженеры, и они ведут корабль в неизвестном направлении.

Глава 6

Тактический уровень

Если мы вернемся к примеру времен «холодной войны», где мы рассматривали ситуации потенциального сражения противотанковых ракет с продвигающимися вперед бронетанковыми войсками, и разберем его на следующем, тактическом уровне стратегии, картина перед нашими глазами станет ярче и шире. Шире — потому что мы уже не упрощаем эту ситуацию, не видим в ней простую дуэль: вместо этого мы должны рассмотреть столкновения целых подразделений, в которых, с одной стороны, есть много ракетных расчетов, а с другой — достаточное количество единиц бронетехники. И эта картина будет полнее, потому что мы уже не станем разбирать столкновение противотанковых ракет и бронетехники так, как будто бы это был испытательный эксперимент, с экипажами и расчетами, которые вполне могли бы состоять из роботов. На тактическом уровне мы встречаемся с человеческим измерением войны во всей его полноте.

Но, прежде всего, — есть физическая арена сражения: определенная местность, ее рельеф и растительность. В центральной Германии, где могли бы пролегать линии фронта, нет больших гор, но равнина по большей части окаймлена холмами и впадинами. Любые неровности ландшафта могут оказаться важными для пехоты, так как дают возможность спрятаться. Есть много укрытых проходов, которыми небольшие наступающие колонны советской бронетехники могли бы воспользоваться, чтобы внезапно появиться перед ПТУР на ближней дистанции, тем самым лишив их огромного преимущества в дальнобойности по сравнению с пулеметами. В крайних случаях зримые цели могли бы появиться на столь короткой дистанции, что противотанковой ракетой вообще нельзя было бы воспользоваться: ведь у большинства моделей есть как минимальные, так и максимальные дистанции стрельбы, поскольку после запуска ракету должен поймать и вести механизм наводки на прицельной дальности (у противотанковых ракет тоже есть минимальная дистанция стрельбы, устанавливаемая взрывателем, рассчитанным на определенное время, чтобы защитить от взрыва расчет).

Кроме того, Германия — не пустыня. Повсюду есть растительность, которая могла бы скрыть пехоту с ПТУР, изначально маскирующую свое присутствие. Наряду с минимальным укрытием, обеспечиваемым самой местностью, там можно было бы найти жизненно важную защиту от прямого огня. К тому же ввиду наличия некоторого времени до начала сражения местность и растительность на ней можно было бы не только использовать в естественном виде, но и усилить их полезные свойства укреплениями и минными полями. Бульдозеры и экскаваторы, а еще лучше — специализированные военно-инженерные машины с приспособлениями для рытья траншей и рвов или даже ковшами и пилами могут превратить местность в укрепленную зону. Никакие новые разработки в технологии вооружений не устранили исконного преимущества — сражения под укрытием, защищающим от навесного огня гаубиц и минометов, и ведения боя с огневых позиций, укрепленных окопами, а также из-за противотанковых рвов. А при наличии еще большего времени можно было бы возвести основательные и стационарные преграды для защиты от атак боевой техники, с ДОТами из прочных сортов бетона и прочими сооружениями, вопреки всем предрассудкам, возникшим после неудачи «линии Мажино». Значительно меньше времени потребовалось бы для того, чтобы усилить оборону за счет противотанковых мин. Многое здесь можно сделать вручную, но гораздо быстрее получится, если заложить мины с помощью особых миноукладчиков или даже разбросать посредством ракет прямо перед наступающей бронетехникой. Однако огневые позиции не должны быть слишком заметны на фоне естественного природного или городского ландшафта, иначе они превратятся в очевидные и простые цели для наступающих, а минные поля, не защищенные огнем, могут быть беспрепятственно очищены.

На этом уровне стратегии подобные вещи могут оказаться решающими сами по себе. Поэтому мы должны признать, что на поражение или успех оказывает воздействие совершенно новый фактор: мастерство — не только в механическом обращении с оружием (это уже принималось как данность на техническом уровне), но мастерство гораздо более тонкое, тактическое, необходимое для того, чтобы использовать преимущества местности при передислокации войск. Здесь важен правильный выбор и размещение оружия, направленного против того или иного врага, в то или иное время, в том или ином месте. И вот тогда становятся чрезвычайно важными такие качества, как прирожденные способности, а также военная обученность и тренированность: и экипажей бронемашин, и противостоящих им расчетов противотанковых ракет. Умеют ли они действовать на поле боя таким образом, чтобы защитить самих себя и причинить ущерб врагу? Могут ли их младшие командиры быстро «считывать» местность и непосредственную ситуацию битвы? Смогут ли они интуитивно выбрать лучшие секторы огня или лучшие пути выдвижения?

Лидерство, боевой дух, удача

Мастерство — несомненно, личное качество, но исход сражения решают экипажи бронемашин и ракетные расчеты — то есть группы, сколь бы маленькими они ни были. Поэтому здесь учитывается не личное мастерство, а мастерство, успешно применяемое группами в целом — а оно зависит от компетентности их командиров. Как были отобраны командиры пехотных расчетов с ПТУР: за свои тактические способности или скорее за послушание, чем за одаренность? Являются ли младшие офицеры подразделений бронетехники настоящими лидерами, желающими действовать по собственной инициативе, или же они всего лишь следуют старшим по званию офицерам в цепочке передачи команд?

Но и компетентного лидерства недостаточно без солдат, готовых пойти навстречу опасности. Когда начинается тактическая схватка — с ужасающими артиллерийскими залпами, со зловещим стрекотанием пулеметов, со смертельными взрывами минометных снарядов; когда земля, кажется, вот-вот взметнется ввысь от взрыва и улетит в небо; когда то бронемашина, то соседний танк оказываются подбиты, когда они горят или взрываются; когда пехотинцы ракетных расчетов видят, что их товарищи, минуту назад целые и невредимые, убиты или ранены — то есть как только начинается настоящий бой, мы обнаруживаем, что его исход определяет гораздо больше факторов, чем одно умелое лидерство.

Естественный инстинкт заставляет экипажи атакующих бронемашин задерживаться в любом безопасном убежище, предоставленном им рельефом, а не продолжать продвижение в неизвестную местность, лежащую перед ними, против невидимого врага и его смертельных ракет. И тот же самый могучий инстинкт вынуждает пехотинцев бежать, а не удерживать свои позиции при виде безжалостно надвигающихся на них стальных монстров. И ракетные установки покажутся ничтожно слабыми и ненадежными, в противовес математической определенности того, что через несколько минут защитники будут раздавлены гусеницами надвигающихся танков и боевых машин пехоты, если не удастся их всех поразить, а этих нескольких минут недостаточно для того, чтобы быстро оценить реальное количество атакующих.

Преодолеть инстинкт самосохранения и сделать возможным участие солдат в реальном сражении позволяют три великих «неосязаемых фактора». Эти факторы все армии мира обычно культивируют посредством муштры на плацу (чтобы довести послушание до автоматизма), посредством речей, призывов, песен и флагов (чтобы внушить гордость.), а также посредством наказаний и наград: это личный боевой дух, групповая дисциплина и сплоченность подразделения. Важнейшим из этих решительно важных, но не поддающихся измерению факторов обычно является сплоченность небольшого подразделения, потому что готовность людей сражаться друг за друга выдерживает ужасающее воздействие битвы гораздо лучше, чем все прочие источники боевого духа.

Поэтому на тактическом уровне стратегии такие неосязаемые факторы, как мастерство, лидерство, боевой дух, дисциплина и сплоченность подразделения, образуют единое целое и обычно определяют исход боя. Вот почему оценки военного баланса сил, не заходящие дальше технического уровня, столь систематически оказываются ошибочными: сравнивая списки оружия с той и с другой стороны, они с соблазнительной точностью исключают из этого сравнения наибольшую часть целого.

Есть и еще один фактор, оказывающий сильное влияние в пределах любой тактической стычки: это удача, то есть счастливый случай и вероятность. Одной стороне крупно повезет, если солдаты другой стороны окажутся утомленными недосыпанием, заболевшими от испортившейся пищи, страдающими от истощения вследствие нехватки продовольствия или смертельно испуганными какой-либо прежней битвой. Не забудем и о климате. В Центральной Европе мгла или густой туман — обычное дело в течение многих месяцев в году. Благодаря этому танки и боевые машины пехоты могут внезапно появиться перед обороняющимися, почти не оставив им времени на то, чтобы выпустить хотя бы одну ракету, даже если обороняющиеся сумеют остаться на месте, а не сбегут, будучи деморализованы внезапным приближением невидимых ревущих бронированных машин.

Асимметрия нападения и отступления

Все, что идет в счет на тактическом уровне, имеет свои соответствия и в других видах военных действий: в небе и на море точно так же, как и на суше. Но влияют ли факторы местности, мастерства, лидерства, боевого духа и удачи одинаково на обе стороны? Поняв необходимость учитывать эти факторы, изменим ли мы те категорические суждения, которые делали, ознакомившись с боевыми характеристиками оружия на техническом уровне? Пересмотрим ли мы вывод о том, что пехота, вооруженная ПТУР, способна действовать весьма эффективно против советских бронетанковых войск, защищая Центральную Европу? Ответом на эти вопросы будет решительное «да».

Во-первых, потребности двух сторон неодинаковы. Советским бронетанковым войскам нужно лишь продвигаться вперед, чтобы выполнить свою задачу. Большинству экипажей пришлось бы лишь вести машины и стрелять из своего оружия через прицелы с узким обзором; при этом они были бы защищены от большей части устрашающих сцен и звуков боя бронированными плитами и ревущими двигателями. Чтобы двигаться в верном направлении и с толком использовать местность, необходимо, конечно же, лидерство, и его должны обеспечить младшие офицеры во главе колонн; но от экипажей бронетехники такой инициативы не требуется.

Напротив, находящаяся в обороне пехота с ПТУР не может приглушать свои инстинктивные реакции механическим ограничением поля виденья происходящего вокруг боя, для полноценного участия в бое ей нужно видеть и слышать происходящее. Ее солдаты должны оставаться активными и бдительными, чтобы обнаружить свои цели издалека, несмотря на мглу и туман и возможный дым, естественный или искусственный. Затем они должны спокойно взять цель на прицел и хладнокровно выбрать момент запуска. А это вопрос тонкий. Хотя огонь лучше открывать с самого дальнего расстояния, получается, что, чем длиннее дистанция до цели, тем вероятнее, что в ней появится «мертвое пространство», в котором наступающий танк может скрываться достаточно долго для того, чтобы избежать наведения летящей в него ракеты. После запуска оператор должен держать движущуюся цель на прицеле в течение долгих секунд полета ракеты (первые ракеты, запускаемые по принципу «выстрелил и забыл», начали производиться только сейчас). И в течение всей этой процедуры, от обнаружения до попадания, солдаты, управляющие ракетами, должны исполнять свои нелегкие задачи, в то время как все их чувства подвергаются атаке звуками и сценами битвы, и отвлечься даже на секунду — значит утратить контроль над летящей ракетой.

Если отсутствуют мощные укрепления, возникает огромная асимметрия в физической защищенности. Бронетехника уязвима лишь для ракет, для других танков и мин, но защитники уязвимы для всех видов оружия на поле боя: для пулеметов, минометов, гранатометов, танковых пушек и, что самое главное, для огня артиллерии поддержки, ведущегося впереди продвигающейся бронетехники. Вдобавок к смертям и ранениям, все эти виды огня могут вывести пехоту с ракетами из строя тактически, вынуждая людей искать укрытия, а не поражать цели.

В действительности против защитников работают не только их же собственные чувства, но и мысли. На продвигающееся подразделение бронетехники напирают сзади другие, идущие за ним вслед. Если не считать общего направления атаки, задача бронетанковых подразделений ничем не ограничена, и на решения их командиров и членов экипажа лишь в малой степени влияет структура противостоящей им защиты; о ней они знают очень мало и, конечно же, не могут вести подсчеты. Зато у защищающихся есть полная возможность производить соответствующие расчеты: даже при полной видимости максимальная дальность боя для них не превышает 4000 метров; если вражеская техника продвигается со скоростью всего лишь 15 километров в час, то у пехоты будет только 16 минут на стрельбу, прежде чем танки и боевые машины ее сомнут. А если видимость снижает дымка или, еще больше, туман, то боевое расстояние сокращается, а вместе с ним и время, предназначенное для стрельбы. В Центральной Европе даже показатели 1500 метров и шесть минут можно счесть излишне оптимистичными. Теоретически каждый ракетный расчет мог бы стрелять по новой цели каждую минуту — такое иногда делают на огневых стрельбищах мирного времени. Но в настоящем бою эта последовательность, от обнаружения цели до ее поражения, позволяет сделать максимум один выстрел в две минуты, причем техническая вероятность точного поражения выстрелом составляет 38 процентов, если никакой вражеский огонь не снижает эффективности действий расчета.

Поэтому защитники для того, чтобы решить, смогут они удержать линию обороны или же отступление — единственная альтернатива гибели или плену, должны оценить, сколько танков и боевых машин пехоты на них наступает. Если их больше, чем по одной машине на каждый ракетный расчет, переживший артобстрел и прямой огонь, пехотинцам придется осознать, что они утратят жизнь или свободу в ближайшие несколько минут. Поскольку в нашем условном случае врагом выступала Советская армия, и волею судеб защитники оказались перед ее колоннами, им следует ожидать худшего: танков и боевых машины пехоты в поле видимости может быть и не очень много, но это только начало — вскоре за ними появятся другие машины, и их будет больше. Это изобилие бронетехники — та самая причина, по которой концепция пехоты, вооруженной ПТУР, выдвинутая на первый план, может вылиться только в деморализующую тактическую ситуацию, единственным выходом из которой было бы не стоять на месте и сражаться, а выпустить ракету-другую и быстро отступить.

В силу всех этих причин первоначальный вывод, сделанный на техническом уровне, сильно изменился. Рассматривая столкновение на тактическом уровне, мы видим, что защитники уже не могут надеяться уничтожить танк, стоящий в сто раз дороже одной ракеты, затратив всего 2,56 ракеты, или боевую машину пехоты, стоящую по меньшей мере в 15 раз дороже одной ракеты, затратив всего 1,8 ракеты, и при этом добиться отличного соотношения в 1:39 для танков и в 1:8 для БМП. Часть пехоты вместе с ее ракетными установками, не успев вступить в схватку, гибнет под упреждающим огнем артиллерии и минометов, а также под прямым огнем; другая часть не способна обнаружить и поразить хотя бы одну цель в течение немногих минут боевого времени из-за поднявшегося дыма; третья часть теряет управление ракетами, уже летящими к цели, из-за ударной волны и шока от взрывов вокруг.

Так сколько же ракетных установок потребуется тогда в тактической реальности для того, чтобы уничтожить танк или боевую машину пехоты? Десять или двадцать, как подсказывает опыт Ближнего Востока? Или больше, потому что в Центральной Европе нет такой великолепной видимости? Поскольку различия в стоимости столь велики, стоимостное соотношение, пожалуй, останется благоприятным для ракетных расчетов, но уже не в таких значительных масштабах. Поэтому наш вывод, сделанный на тактическом уровне (пусть и предварительный), таков: концепция пехоты, вооруженной ПТУР, далеко не столь многообещающа, каковой она казалась поначалу на техническом уровне. И теперь мы знаем, что ее успех в чрезвычайно высокой мере будет зависеть от качеств людей, участвующих в битве. Неосязаемые факторы боевого духа, дисциплины и сплоченности всегда важнее в бою, чем факторы материальные, но в данном случае это особенно верно, потому что обороняющиеся должны выдержать куда больший стресс, чем нападающие, — такова знаменательная асимметрия, составляющая ключевой недостаток этой концепции.

Итак, мы обнаруживаем, что достоинства предложения отвести главную роль пехоте, вооруженной ПТУР, на самом деле зависели от того, что раньше могло бы показаться всего лишь административной деталью. Будет ли пехота с ПТУР укомплектована местными подразделениями, состоящими из друзей и соседей, многим друг другу обязанных, прошедших проверку на совместимость и пригодность, и столь серьезную подготовку, насколько это позволит тренировка в свободное от работы время? Или же резервистов, проходивших действительную военную службу много лет назад, призовут со всей страны, и они встретятся друг с другом лишь перед самым началом боя? Или же пехота, вооруженная ПТУР, должна быть элитным корпусом тщательно отобранных молодых людей, подготовленных и управляемых таким образом, чтобы обеспечить их высочайший боевой дух? Но если это так, то какими соображениями должны будут руководствоваться богатые нации НАТО, отбирая своих лучших людей для того, чтобы сражаться дешевым оружием с врагами из стран Варшавского договора, которые куда беднее, но обладают гораздо более тяжелым вооружением?

Таким образом, на тактическом уровне стратегии мы встречаемся со всеми сложностями человеческого измерения боя, ибо он разворачивается в уникальном контексте времени и места. Поскольку погода и прочие обстоятельства изменчивы, даже два войска, одинаково укомплектованные и вооруженные, действующие сходным образом на одной и той же местности, не могут дважды провести в точности одинаковые сражения и добиться в точности того же результата. Правда, шансы взаимно упраздняют друг друга, так что, полагаясь на оценки вероятности, полученные на основе наблюдений множества событий (точность оружия, особенности климата), мы можем достичь более достоверных выводов на тактическом уровне — но даже это возможно лишь для конкретных войск с конкретным вооружением, а также с конкретными характеристиками человеческого потенциала.

Мудрость тактических наставлений в детализированном ремесле войны не может ни заходить слишком далеко, ни существовать слишком долго. Нет ничего, верного или ошибочного, что не зависит от специфического характера противников и специфического действия оружия. Тот или иной способ атаковать аванпост врага, лететь наперехват или нападать на вражеский корабль может быть либо самоубийственно дерзким, либо чрезмерно робким, в зависимости от характеристик противостоящих сил. Поэтому пособия по тактике нужно переписывать всякий раз, когда появляется значительное новое оружие, преображающее то, что считалось необычным, в простую обыденность, а то, что некогда было вполне надежным, — в недопустимо опасное. И сейчас, читая древние тексты по тактике, мы извлекаем оттуда советы непреходящей ценности, но было бы тщетно ожидать, что в них содержится нечто гораздо большее, чем простая самоочевидность. И если мы читаем куда менее интересные тактические пособия времен двух мировых войн, мы обнаруживаем, что они устарели в той же мере. Поэтому тактика — занятие лишь для профессионалов, действующих в данное время, точно так же как любая нормативная «стратегия» (strategics), отстаивающая ту или иную линию поведения для той или иной страны, в лучшем случае имеет лишь временное значение — в отличие от стратегии как таковой, которая ничего не предписывает, а лишь описывает неизменные явления, существующие вне зависимости от того, знаем мы о них или нет.

Пределы тактики

В нашем «фотографическом» взгляде на столкновение между пехотой, вооруженной ракетами, и наступающими бронетанковыми силами мы не допускали никаких изменений в тактике ни с одной, ни с другой стороны. Не было никакой реакции на успех или неудачу, которая могла бы породить дальнейшие реакции с той или другой стороны. Предполагалось попросту, что обе они будут придерживаться простой тактики лобовой атаки и лобовой обороны, пусть даже уделяя должное внимание особенностям местности.

Это упрощение может быть верным в случае начального столкновения между первой волной наступающей советской бронетехники и оборонительной линией пехоты с ПТУР. Но если защите удастся отразить эту первую атаку, неизбежно последует реакция: либо подавить защиту более сильным артиллерийским огнем, либо обойти ее каким-то иным способом. Реагировать, воспользовавшись временем, выигранным ею благодаря своему первому успеху, сумеет и защита. Она либо перейдет на другую позицию, либо вышлет группы «охотников» с противотанковыми ракетами, если есть подходящий рельеф или растительный покров, где они могли бы укрыться, либо спланирует засаду, в которую можно будет пропустить следующую волну атаки, чтобы потом ударить по ней сзади. Тем самым начнется новый раунд битвы.

Те конкретные войска, которые мы рассматривали, не являются, однако же, независимыми агентами, преследующими собственные цели. То, что для них является боем в его целости, то, что в действительности составляет все их существование в это время, — лишь фрагмент целого сражения для высших уровней командования и для национальных властей с обеих сторон. Они разработали планы и приняли решения, приведшие к этому бою. Когда бой начинается, они стараются удерживать контроль над ходом битвы, реагируя на возникающие результаты. Они могут укрепить артиллерию или обеспечить поддержку с воздуха подразделениям, уже участвующим в бою. Иногда эти подразделения приносят в жертву, оставляя сражаться без помощи: либо для того, чтобы использовать остающуюся у них сдерживающую мощь в обороне, либо для того, чтобы сохранить вектор атаки в наступлении — между тем как их силы тают, и они превращаются в простую видимость. Когда войска, уже находящиеся на поле боя, полностью вовлечены в битву и, возможно, поглощены борьбой за собственное выживание, высшие уровни способны уверенно контролировать лишь те новые силы, которые они высылают в бой: свободно направлять их на новые оборонительные позиции или, если речь идет о наступлении, на новые векторы атаки. Даже при наличии широко разветвленных средств связи невозможен мгновенный контроль над подразделениями, уже вовлеченными в битву с врагом, ибо в таком случае то, что можно сделать, а чего нельзя, должно зависеть от того, что может сделать враг, а чего не может.

Тогда взаимосвязь между действием и противодействием уже не сводится к тактическому уровню. Нам нужна совсем иная, гораздо более широкая перспектива, чтобы продолжать исследование. В этой перспективе нюансы, связанные с местными условиями, теряют свое значение, когда все множество вражеских войск рассматривается в гораздо более широком масштабе. Для этого нужно подняться на следующий уровень стратегии, предварительно отметив, что, хотя мы рассмотрели эпизод наземной войны, в любом другом виде военных действий, включая те, которые неточно называют «стратегическими»[64] — и в прошлом, и в будущем, и на море, и в воздухе, и даже в космосе, — должен быть свой тактический уровень.

Глава 7

Оперативный уровень

Одна из особенностей англоязычной военной терминологии состоит в том, что в ней в течение долгого времени не было слова для того, чтобы обозначить средний уровень мысли и действия между тактическим и стратегическим: тот уровень, который охватывает битвы в их динамической тотальности, на котором разрабатываются, обсуждаются и применяются общие методы войны. Как мы увидим, этому была одна вполне уважительная причина. Но она уже не столь актуальна после того, как я ввел понятие «оперативного уровня» (operational level), сегодня повсеместно распространенное-как в американских, так и в британских полевых руководствах и привычно применяемое в сочинениях по военному делу[65]. Конечно, это вовсе не было моим изобретением. В традиции континентальной военной мысли немецкий и русский эквиваленты этого понятия прошли долгую историю и занимали в ней центральное место[66]. Обе они подчеркивают важность именно «оперативного искусства войны» как высшей комбинации, превосходящей простую сумму ее тактических частей.

Сами по себе виды оружия взаимодействуют друг с другом на техническом уровне стратегии; войска, прямо противостоящие друг другу, сражаются на тактическом уровне; но на оперативном уровне мы впервые встречаемся с борьбой руководящих умов с обеих сторон. Это уровень, на котором применяются общие принципы войны, как в глубоко проникающем наступлении бронетехники или при глубокой обороне; стратегическая бомбардировка ключевых узлов в противоположность ударам по противнику на линии фронта; многослойная противовоздушная оборона кораблей ВМФ — и другое, подобное этому. Именно на оперативном уровне должно осуществляться текущее командование всеми вовлеченными в бой войсками, и, прежде всего, это уровень битвы в целом, со всеми его приключениями и злоключениями.

Границу между тем, что является оперативным, и тем, что является тактическим в методах ведения войны, в текущем руководстве боем и в самих боевых действиях, очень трудно определить абстрактно и очень легко — на практике. Там, где отдельные рода войск и их особая тактика — как, например, подводные лодки и особая тактика подводных лодок или же артиллерия и артиллерийская тактика — сами по себе уже не определяют результаты битвы, потому что в ней заняты также другие рода войск и другие тактики, — там мы выходим на оперативный уровень. Опять же, там нет необходимости в произвольных определениях. Рассматривая каждый эпизод боя, мы можем различить в нем естественную стратификацию между оперативным слоем и тем, что лежит ниже или выше его. И, конечно, разделительная линия между тактическим, оперативным и стратегическим также ассоциируется с возрастающими масштабами действия и с большим разнообразием средств.

Возьмем одну крайность: для первобытного племени, все войска которого состоят из воинов, единообразно вооруженных щитами и копьями, всегда сражающихся в едином формировании, тактическое, оперативное и стратегическое должны совпадать для всех практических целей. Такое племя не может потерпеть тактического поражения, которое при этом не было бы также и стратегическим, и не может разработать метод войны, который превосходил бы тактический. И напротив, скажем, для США в ходе Второй мировой войны совершенно различные оперативные ситуации могли сосуществовать друг с другом даже в рамках одного и того же театра военных действий, так что каждый день мог приносить новости как о тактических победах, так и о тактических поражениях. И, конечно же, совершенно различные оперативные методы применялись в ходе десантных морских кампаний в Тихом океане, в стратегических бомбардировках немецких промышленных объектов, в одиннадцатимесячных военных действиях на европейском континенте после высадки десанта в Нормандии в июне 1944 года и в борьбе за военно-морское превосходство в Тихом океане.

Масштаб и разнообразие — это необходимые условия, но не достаточные: если оперативный уровень должен обладать некой собственной сущностью, то действие на этом уровне должно быть чем-то большим, чем простая сумма тактических частей. Это, в свою очередь, зависит от преобладающего стиля войны, а точнее — от того, какое место занимает этот стиль в широкой гамме, на одном конце которой находится истощение (attrition) противника, а на другом — маневр.

Истощение и маневр

Истощение — это война, ведущаяся промышленными методами. Враг в этом случае рассматривается как простая совокупность мишеней, и цель состоит в том, чтобы победить посредством их кумулятивного уничтожения, достигаемого благодаря превосходящей огневой мощи и материальной силе в целом. В конечном счете весь набор вражеских целей теоретически может быть уничтожен, если отступление или сдача не остановят этот процесс, как почти всегда случается на практике.

Чем сильнее акцент на истощение в общем стиле войны, тем эффективнее ставшие рутинными техники обнаружения цели, атаки и снабжения наряду с однообразной тактикой и тем меньше возможность (или потребность) применять какой-либо оперативный метод войны. Процесс заменяет собою искусство войны и его хитроумные изобретения. Всякий раз, когда материально превосходящие противника и в изобилии снабжаемые войска, способные извергать огневую мощь, оказываются перед статическими целями (окопами, городами) вражеских войск, которые вынуждены оставаться неподвижными и сосредоточенными, чтобы достичь своих целей (а поэтому — не партизаны), победа математически обеспечена. Понятно, что, если у противника тоже есть своя огневая мощь, то проистекающее из этого взаимное истощение следует принять как данность. При таком стиле войны не может быть победы без полного материального превосходства, не может быть дешевых побед, достигнутых хитроумными ходами, с малыми затратами людей и ресурсов.

Не бывает военных действий, рассчитанных только на истощение, обходящихся вообще без каких-либо хитростей или уловок и действительно сводящихся к промышленному процессу. Но в примерах военных действий с очень высоким содержанием истощения недостатка не наблюдается. Сюда входят: окопная война в ходе Первой мировой войны, большинство сражений которой представляли собою симметричные дуэли артиллерийских сил противников наряду с боями пехоты, противостоявшей пехотным же лобовым атакам в пешем строю против линий обороны, укрепленных пулеметами и минометами; попытка Люфтваффе, ошибочно полагавшего, что оно располагает достаточным для победы материальным преимуществом, нанести поражение Королевским ВВС Великобритании в июне — августе 1940 года посредством намеренного навязывания воздушных боев; выигранное Монтгомери сражение при Эль-Аламейне, а также большинство его дальнейших сражений, в ходе которых враг сначала подвергался обстрелу значительно превосходящей его артиллерии, а затем — лобовому натиску пехоты, прежде чем его сминали подразделения бронетехники, несравненно превосходящие его численностью; кампания немецких подводных лодок в 1941–1943 годах с целью выиграть войну, снизив общий тоннаж океанских грузоперевозок, доступных союзникам, за черту минимума, необходимого им для ведения войны; кампания союзников в Италии в 1943–1945 годах, которая выродилась в череду упорных лобовых атак после неудачной попытки обходного маневра в Анцио; бомбардировки Германии и Японии, нацеленные частью на промышленное истощение, а частью — на истощение городских территорий вообще; наступление Эйзенхауэра широким фронтом после прорыва из Нормандии, которое Паттон лишь иногда подрывал своими глубокими маневрами; наступления Риджуэя в Корее в 1951–1952 годах, в ходе которых сухопутные войска прочным фронтом, простиравшимся от одного побережья до другого^ медленно надвигались на китайцев и северокорейцев, которые систематически уменьшались в числе под бомбежками и артобстрелами; значительная часть американской войны во Вьетнаме — несмотря даже на то, что враг упрямо отказывался собираться в массовые формирования, удобные в качестве цели (посредством концентрических действий по методу «отыщи и уничтожь» американцы пытались заставить вьетнамцев сгруппироваться); наконец, знаменитые планы «холодной войны» по нацеливанию ядерного оружия на населенные города и промышленные объекты с целью заставить вражеские правительства пойти на попятный из-за нависающей над ними колоссальной угрозы.

На другом конце этого спектра располагается реляционный маневр (relational maneuver), цель которого не столько в том, чтобы уничтожить физическую субстанцию врага (то есть это не самодостаточная цель), сколько в том, чтобы вывести его из строя, тем или иным образом расстроив его системно, что бы ни понималось в данном случае под «системой»: командная структура вражеских войск, их логистическая поддержка, их метод ведения войны или даже действующие технические системы — например, когда радары вводятся в заблуждение электронными методами, в противоположность помехам, создаваемым грубой силой, или прямой физической атакой.

Вместо поисков мест сосредоточения силы врага в расчете обнаружить крупные цели отправной точкой реляционного маневра служит стремление избежать вражеских сил, за которым следует использование какого-либо частного преимущества против предполагаемого слабого места врага — будь оно физическим, психологическим или организационным.

В то время как истощение напоминает физический процесс, гарантирующий результаты, пропорционально соответствующие качеству и количеству приложенных усилий (если только враг не сумеет повернуть ход сражения вспять), результаты реляционного маневра зависят, прежде всего, от точности, с которой обнаруживаются сильные и слабые стороны врага. Кроме этого предварительного условия для успеха требуется некая комбинация неожиданности и/или большей скорости исполнения, чтобы эффективно атаковать слабые места врага до того, как он сможет среагировать в полную мощь.

Отсюда проистекают два следствия. Во-первых, реляционный маневр предоставляет возможность получить результаты, непропорционально превышающие приложенные усилия, и потому дает шанс победы материально более слабой стороне. Во-вторых, маневр может закончиться полным провалом, если отобранная сила, примененная строго против предполагаемого слабого места, не может выполнить свою задачу или если она сталкивается с противостоящей силой, которая появляется неожиданно вследствие ошибочной информации.

Воспользуемся языком инженеров. Действуя в стратегии истощения, обычно терпят частичные градуированные неудачи, тогда как успеха можно добиться только кумулятивного: если та или иная цель неверно обнаружена или не поражена, ее нужно атаковать снова, но само действие в более широких масштабах от этого не пострадает. Напротив, реляционный маневр может провалиться «катастрофически» (точно также, как он может преуспеть, пользуясь лишь малой силой), поскольку ошибка в оценках или в исполнении операции может загубить всю операцию в целом. Истощение — это такой способ ведения войны, за который приходится платить по полной, но он предполагает лишь небольшой риск, тогда как реляционный маневр может стоить недорого, но предполагать высокий риск поражения.

Здесь есть и еще одно следствие: поскольку реляционный маневр нуждается в аккуратности в обнаружении слабых мест врага, а также быстроты и точности в действиях после обнаружения этих мест, он требует высокого качества исполнения. В крайнем случае — например, в операциях коммандос, когда очень небольшие силы стремятся поразить очень специфические слабые места врага, — требование точности подразумевает, что только очень высококвалифицированные подразделения будут здесь хоть сколько-нибудь полезны. В более широком контексте реляционный маневр предполагает неустранимые стандарты, поскольку здесь количество не может заменить собою качество столь же легко, как в случае ведения военных действий на истощение.

Опять же, не бывает военных действий, сводящихся исключительно к реляционному маневру. Как и в случае истощения, переменной величиной выступает процентная составляющая реляционного маневра в операции, и эта составляющая (здесь кроется важный момент!). определяет значение методов оперативного уровня. Чем большая доля отводится реляционному маневру, тем важнее оперативный уровень. Современные примеры военных действий с высоким содержанием реляционного маневра таковы: высадка десанта с моря на полуострове Галлиполи в 1915 году, представлявшая собою неудачную попытку вынудить Османскую Турцию выйти из войны посредством прямой угрозы ее столице^ Стамбулу (при этом предполагалось, что турецкие войска, находившиеся на поле боя, будут разгромлены наголову); блицкриг немецкой армии в Польше, Дании, Норвегии, Нидерландах, Бельгии, Франции, Югославии, Греции и СССР (до 1942 года), в ходе которого линии обороны, созданные для защиты границ страны от наступлений по широкому фронту, были пронзены на узких участках фронта пехотными и артиллерийскими атаками, а затем образовавшиеся прорывы были использованы для быстрого проникновения моторизованных войск глубоко внутрь страны, вследствие чего оказались перерезаны линии снабжения, взяты командные центры и нарушены расчеты военного планирования противника; англо-американский ответ на атаки немецких подводных лодок, в котором было использовано отсутствие у немцев воздушной разведки, что позволило скрыть возможные цели, выстроив корабли в цепочки конвоев, занимавшие лишь крошечные участки поверхности океана; британская кампания в Северной Африке в 1940 году, в ходе которой итальянская армия, обладавшая значительным численным превосходством, была разбита вследствие наступлений на ее пустынном фланге, чьей целью было перерезать единственную линию снабжения, проходившую вдоль Ливийского побережья; японская кампания в Малайе в 1941–1942 годах, завершившаяся поражением британских войск, обладавших численным и материальным превосходством, что было достигнуто неоднократными обходами британских коммуникаций, тянувшихся вдоль побережья, с флангов, через джунгли, либо в ходе высадки с моря, из-за чего британцы вынуждены были спешно отступать все ниже и ниже по полуострову; глубоко зашедшее наступление Третьей армии Паттона в июле — августе 1944 года, оттеснившее немецкие войска в северо-западную Францию после высадки десанта в Нормандии; неудачная попытка проникнуть в северную Германию через Нидерланды (операция «Маркет Гарден») в сентябре 1944 года посредством одновременного парашютного и планерного десантирования с целью захватить цепочку мостов, по которым британские бронетанковые и моторизованные войска могли бы быстро дойти до Рейна у Арнема (причиной провала этого плана стала, среди прочего, медлительность британской бронетехники); контрнаступление Паттона в декабре 1944 года, обошедшее с флангов немецкие войска, продвинувшиеся на запад через Арденны; неудачная попытка разрушить немецкую военную экономику целенаправленными бомбардировками «бутылочных горлышек» (то есть узких мест) немецкой промышленности, в противоположность обычным бомбардировкам городов; контрнаступление Макартура в центральной Корее в 1950 году, начавшееся высадкой десанта в Инчхоне, с тем чтобы отрезать наступающие северокорейские войска в их глубоком тылу, а не старательно оттеснять их лобовыми атаками с юга; весьма успешная оборона вьетнамских деревень силами морской пехоты США, когда множество местных ополченцев были вдохновлены горсткой морских пехотинцев; израильские атаки на Синай в 1948, 1956 и 1967 годах, а также пересечение Суэцкого канала в 1973 году, прорвавшее египетскую оборону колоннами быстрого проникновения, воспользовавшимися либо внезапностью, либо ожесточенными боями на прорыв на передней линии фронта, чтобы достичь глубокого незащищенного тыла, где они перерезали линии снабжения, захватывали командные пункты и (в 1973 году) уничтожали места расположения батарей ПВО, чтобы обеспечить свободу действий израильским ВВС; применение ВВС США против Ирака в 1991 году и против федерации Сербии и Черногории в 1999-м, вследствие которого удалось как избежать столкновений с их относительно сильными сухопутными войсками, так и удовлетворить нежелание американцев мириться с потерями.

Национальные стили в политике и на войне

Нации и вооруженные силы, считающие себя сильнее данного конкретного врага (верно это или неверно), обычно предпочтут полагаться на доступные методы войны на истощение: лобовое нападение, систематические бомбардировки, прямая атака силами ВМФ. Те же, кто считает себя (справедливо или несправедливо) слабее или же боится жертв войны на истощение, пусть даже успешной, будут, напротив, делать попытки по обнаружению слабых мест врага, чтобы затем атаковать их, пользуясь весьма рискованными методами реляционного маневра, которые могут принести несоизмеримо больше выигрыша по сравнению с затраченными усилиями. Подобные наклонности (они не являются решениями, продиктованными данным моментом) чреваты еще более серьезными последствиями. Те, кто инстинктивно практикует войну на истощение, развертывают вооруженные силы в соответствии со своими предпочтениями, по своим стандартам. А те, кто стремится прибегнуть к реляционному маневру, будут восприимчивы к логике развертывания вражеских войск, они должны разрабатывать все возможности, благодаря которым, по их мнению, можно будет удачнее всего воспользоваться слабостями или ошибками врага.

Из вышесказанного следует, что существует глубокое различие в стиле ведения войны между теми, кто ориентирован на ведение войны на истощение, и теми, кто склонен к использованию реляционного маневра. Эти различия проявляются и в их подходе к разведке. Они могут использовать одни и те же техники сбора и анализа данных, но их отношение к врагу сильно разнится: те, кто настроен на истощение, будут, прежде всего, искать цели для атаки, не уделяя сколько-нибудь серьезного внимания природе врага; тогда как те, кто намерен совершить маневр, будут стремиться понять внутренние законы действий врага, логику размещения его войск, практику принятия решений и стили руководства, выискивая уязвимые места, не только материальные, но и политические, культурные и психологические. Тем, кто нацелен на истощение, придется сосредоточиться на сильных сторонах врага, чтобы найти себе подходящие цели, они будут склонны слишком высоко оценивать силы врагов, которых тем не менее считают полностью уступающими себе[67]. И напротив, поскольку те, кто задумывает маневр, должны сосредоточиться на слабостях врага, они будут стремиться недооценивать силы врага, которого они в целом могут считать превосходящим их по всем пунктам. Склонности каждой из сторон соответствуют ее намерения: либо избежать риска и заплатить цену истощения, либо пойти на риск, чтобы победить дешево.

В формировании военной политики, как в мирное время, так и при ведении войны, есть различные национальные стили, отличающиеся один от другого склонностью к войне на истощение или к маневру. Они возникают не из постоянных условий жизни наций и уж точно не из каких-то устойчивых этнических качеств. В действительности, отражая собою представления о самих себе с точки зрения относительной материальной силы или слабости, они меняются в зависимости от того или иного врага, с которым производится сравнение.

Британия, например, предпочитала подход, основанный на реляционном маневре, противостоя великим континентальным державам в течение более чем двух веков, вплоть до 1914 года. Превосходящим силам пехотных полков своих противников она противопоставляла не свою малочисленную пехоту, а дипломатию и золото, чтобы завербовать континентальных союзников с их армиями, в то время как Королевский ВМФ предотвращал вторжение, осуществлял морские блокады и обеспечивал доставку грузов, а порой и британских солдат, союзникам Британии, если они в них нуждались. Дипломатические игры, по большей части — с мелкими племенными вождями, также играли значительную роль в британских колониальных войнах; но, когда дело доходило до настоящего сражения, преобладало, несомненно, истощение: докучливые владыки и враждебные племена не становились объектами продуманного маневра — с ними сходились в лобовой атаке, тесными рядами стрелков, пока не появился пулемет Максима, сделавший истощение гораздо более эффективным.

Израиль в промежутке между войнами с арабами в 1967 и 1973 годах — пример того, как может резко измениться национальный стиль, но лишь затем, чтобы восстановиться снова. После 1967 года представление израильтян о своем материальном превосходстве привело ко все большему отходу от реляционного маневра, так что, когда началась октябрьская война 1973-го, преобладали лобовая атака и прямолинейная защита — пока шок, вызванный серьезными тактическими поражениями в первые несколько дней сражений, не повлек за собой еще более быстрое возвращение к реляционному маневру[68]. Но бывают, конечно, исключения, определяемые людьми и обстоятельствами. В 1944 году американский национальный стиль войны отдавал предпочтение боевым действием на истощение (разумное решение, если учесть как материальное превосходство, так и плохо обученных новобранцев), но это не помешало Паттону проникать глубоко на вражескую территорию благодаря маневрам, рассчитанным на использование более низкой мобильности немцев, причиной которой была нехватка и грузовиков, и горючего. А в 1951 году Дуглас Макартур разработал классический обходной маневр, связанный с высоким риском, но суливший большую выгоду; этот маневр оказался достаточно масштабным для того, чтобы охватить собою весь Корейский полуостров к югу от места высадки десанта в Инчхоне.

Национальные стили достаточно прочны, и их стоит определить, хотя они не являются ни всепронизывающими, ни неизменными. Сейчас уже должно быть очевидно, что истощение и реляционный маневр не сводятся к оперативному уровню. Они проявляются на всех уровнях стратегии: и на нижних, и на высших.

Тем не менее их рассмотрение на данном уровне стратегии уместно, потому что значение оперативного уровня напрямую зависит от того, в каком объеме там присутствует реляционный маневр. Если существенной характеристикой военных действий является истощение, как обстояло дело с большей частью окопной войны в ходе Первой мировой, то более масштабный взгляд на сражения с оперативного уровня может усмотреть лишь одни и те же тактические эпизоды, повторяющиеся снова и снова, на одном участке фронта за другим. Иными словами, оперативный уровень — не более чем сумма его тактических частей. Так что мы не можем узнать ничего, чего мы еще не узнали бы, рассматривая любой из отдельных эпизодов на тактическом уровне.

Это верно по отношению ко всем видам военных действий. Первый этап битвы за Британию, на котором господствовала направленная на истощение кампания Люфтваффе против Королевских ВВС Великобритании, состояла в ежедневных бомбардировках британских аэродромов и авиационных заводов, что приводило к регулярным боям немецких истребителей сопровождения с «Харрикейнами» (Hurricanes) и «Спитфайрами» (Spitfires) британской истребительной авиации (Истребительного командования — Fighter Command), пытавшимися перехватить немецкие бомбардировщики. Итог этого противостояния не определялся ничем, кроме простой арифметической суммы результатов этих столкновений, без каких-либо оперативных (в противоположность стратегическим) целей и с той, и с другой стороны и без применения каких-либо методов войны на оперативном уровне[69].