Стратегия. Логика войны и мира

Эта история хорошо известна и пересказывалась неоднократно[53]. Здесь мы имеем дело с классическим случаем, когда мнимо определенное и систематически концентрированное прямолинейное действие не только наталкивается на препятствия, но и, по природе стратегического дела, отчасти губит само себя. Черчилль был, конечно, исключением в своем интуитивном понимании парадоксальной логики стратегии с ее извращением любого логически оправданного действия и неизменным взаимообращением противоположностей. Заглавие последнего тома его воспоминаний о войне, «Триумф и трагедия» (Triumph and Tragedy), могло бы звучать иначе: «Победа и поражение». Но для существования стратегии не нужны никакие Черчилли. Законы физики правили Вселенной задолго до появления физиков, способных их изучить; точно так же те, кто правит нациями во время войны, подчиняются логике стратегии, даже если ничего не знают о стратегии. И неважно, как они принимают решения — руководствуясь мудростью или глупостью, преступными амбициями или искренне благими намерениями; неважно, хвалят их потом или хулят: последствия того, что они делают или не делают, определяются парадоксальной логикой, которая упраздняет все ожидания прямой последовательности, все надежды на прямолинейную прогрессию.

От войны к миру, от мира к войне

Война — страшное зло, но обладает и огромным достоинством. Пожирая и уничтожая материальные и моральные ресурсы, необходимые для продолжения военных действий, война сама препятствует собственному продолжению. Как и любое действие в парадоксальной области стратегии, война должна, в конечном счете, обернуться своей противоположностью, пройдя свою кульминационную точку. Этой противоположностью может быть только умиротворенная пассивность, неопределенное состояние не-войны, мира, обеспеченного переговорами, либо перемирия или даже временного прекращения огня. И, какой бы ни была эта не-война, добиться такого результата можно лишь на непродолжительный срок, поскольку скорость, с которой война разрушает саму себя, обычно зависит от ее интенсивности и размаха. В гражданских войнах интенсивность боевых действий обычно низка, их размах невелик, а насилие локализуется в границах более крупного пространства, на которое сражения могут воздействовать лишь частично — если могут воздействовать вообще. На Шри-Ланке гражданская война длится десятилетиями на севере, но при этом иностранные туристы по-прежнему загорают на спокойных пляжах на юге. В Судане сражения шли только на юге, да и там они были по большей части сезонными. Поэтому гражданские войны могут длиться десятилетиями. Но ни одна интенсивная широкомасштабная война не может идти долгие годы, а тем более десятилетия, — некоторые из них сожгли сами себя за считаные недели или даже дни.

Война может стать началом мира благодаря полной победе одной стороны над другой, или из-за полного истощения обеих, или (чаще всего) потому, что конфликт целей, изначально вызвавший войну, разрешился в силу преобразований, которые сама война несет с собою. Пока сражения продолжаются, ценность всего того, что можно завоевать или защитить, пересматривается в соотнесении с ценой, уплаченной кровью, деньгами и страданиями, причем амбиции, мотивировавшие войну, ослабляются или вовсе упраздняются в первую очередь.

Однако это не прямолинейный процесс, потому что политическая готовность к войне укрепляет сама себя. Начав сражаться в надежде завоевать что-нибудь стоящее за приемлемую цену, нападающий, столкнувшись с неожиданно упорным сопротивлением, может так же упорно продолжать нападение, даже если общая ценность всего того, что он надеялся завоевать, не может возместить его потерь, пролитой крови, потерянных денег, утраты покоя и престижа. Вступив в сражение по чужой воле, защищающийся также наметит себе некую начальную цель — цель, которая представляется достойной жертв еще до того, как количество этих жертв станет известно. Даже в тех случаях, когда надежды нападающих или защищающихся не сбываются, успех все же кажется соблазнительно близким: кажется, что его можно добиться ценой лишь еще одного сражения, чуть больших жертв, чуть больших денежных затрат — после стольких прежних жертв и затрат, которые уже были принесены (риск потерять все в случае поражения явно усиливает сопротивление тех, кто оказался в противоположной ситуации). Возможно, именно перспектива завоевать многое малой ценой изначально сообщала войне известную притягательность. Но если цена оказывается неожиданно высока, именно это, масштаб этой цены, будут подбивать людей упорствовать в продолжении войны в период ее разгара: чем больше жертв уже было принесено, тем острее необходимость оправдать их, чтобы в конце концов достичь цели. На этой стадии поведение враждующих сторон определяется политической позицией «партии войны» или военного лидера, судьба которой (или которого) зависит от того, как смотрят на их прежнее решение начать войну — что, в свою очередь, зависит от нынешнего взгляда на ее будущие итоги. В этот момент мотивы, побуждающие надеяться на победу, очень сильны.

Но в ходе войны перспективы смещаются. Итоги, на которые надеялись изначально, все чаще сравнивают не с уже принесенными жертвами, а с теми жертвами, которые, как представляется, придется принести, если сражения не закончатся. Даже если «партия войны» или ее лидер остаются у власти, их амбиции могут уменьшиться или даже сойти на нет, вплоть до того, что партия или лидер оставят все надежды на завоевание, ограничившись стремлением уменьшить собственные потери. По мере того как этот процесс развивается, враждебность может в конечном счете исчезнуть, если цели обеих сторон станут совпадать, а не взаимно исключать друг друга. Даже очень необычная война в Тихом океане (с одной стороны — японские агрессоры, которые ставили себе широкие, но не безграничные цели, а с другой — американцы, которые после потерь на Пёрл-Харборе и Филиппинах требовали от противника безоговорочной капитуляции) закончилась, когда американцы фактически приняли минимальное требование японцев: сохранение института императорской власти.

Достигнув пика своего развития, война, в ходе которой силы иссякли и были испробованы все средства, сулившие успех, с многочисленными разрушениями на обеих сторонах, с несбывшимися надеждами на больший успех, способна привести к миру, который может быть стабильным. Но если войну прервать до того как будет достигнуто ее саморазрушение, то никакого мира может и не последовать. Так было в прошлом в Европе, когда войны все еще велись с перерывами, посредством кампаний в весенний и летний сезоны, которые всякий раз заканчивались с наступлением зимы — чтобы весной начаться снова. И эта практика вернулась опять, со времени образования ООН и формирования концентрации политики «великих держав» в рамках Совета безопасности ООН.

Начиная с 1945 года, войнам, разгоревшимся между небольшими странами, уже редко позволялось идти своим естественным путем. В типичном случае их, напротив, прерывали на очень ранней стадии, задолго до того как они могли сжечь свою воинственную энергию, тем самым создав предварительные условия для мира. У постоянных членов Совета безопасности ООН вошло в привычку резко обрывать сражения малых государств, навязывая им прекращение огня. Если за ним не следует прямое дипломатическое вмешательство с целью провести мирные переговоры, оно лишь позволяет избавиться от истощения, вызванного войной, способствуя перестройке и перевооружению воюющих сторон, тем самым раздувая и продлевая войну после того, как срок прекращения огня закончится. Так обстояло дело, например, в арабо-израильской войне 1948–1949 годов, которая могла бы прекратиться в течение нескольких недель просто вследствие истощения, если бы два прекращения огня, одно за другим навязанные Советом безопасности ООН, не дали противникам возможность восстановить силы и снова обрести боевую готовность. Так же произошло и после распада Югославии в 1991 году. Десятки навязанных ООН решений о прекращении огня прервали сражения между сербами и хорватами на границах Краины, между силами федерации Сербии и Черногории и хорватской армией, а также между сербами, хорватами и мусульманами в Боснии. Каждый раз воюющие стороны пользовались перерывом для того, чтобы набрать, обучить и экипировать дополнительные силы для дальнейших сражений. Именно под покровом последовательных прекращений огня и хорватам, и боснийским мусульманам удалось сформировать собственные вооруженные силы, чтобы противостоять хорошо оснащенным сербам. Подобный итог многие могут счесть желанным, но общим его следствием стало значительное продление войны, а значит, и убийств, жестокости и разрушений.

Стало вполне привычным делом прерывать войны и на более длительный срок, навязывая перемирия. И опять-таки, если за перемириями не последуют напрямую успешные мирные переговоры, перемирия бесконечно продлевают состояние войны, потому что защищают более слабую сторону от последствий отказа пойти на уступки, иногда необходимые для установления мира. Уже не опасаясь поражений или территориальных потерь под защитой покровительства великих держав, гарантирующих перемирие, проигрывающая сторона может отказать в мире побеждающей стороне и даже нападать на ее земли методами, от которых можно откреститься, засылая в тыл врага своих солдат или партизан. Поэтому перемирия сами по себе являются не станциями на пути к миру, а, скорее, замороженными войнами. Вот почему они представляют собою сильнейший из всех возможных побудительных мотивов к длящейся до бесконечности соревновательной гонке вооружений, как это происходит в случае Индии и Пакистана, а также двух Корей, вплоть до нынешнего дня.

Тем не менее пока длилась «холодная война», у прекращения огня и перемирий, навязанных Соединенными Штатами и Советским Союзом, действовавшими по взаимному согласию, было убедительное оправдание. В тех случаях, когда обе державы испытывали сильную склонность вмешаться в войны меньших стран, чтобы предотвратить поражение своих клиентов, лидеры США и СССР благоразумно предпочитали действовать совместно и во многих случаях останавливали сражения. Это делало одновременные интервенции обеих держав ненужными и позволяло избежать возможной опасности прямого столкновения между американскими и советскими войсками, которое могло перейти на ядерный уровень. Хотя навязанные в годы «холодной войны» прекращения огня в конечном счете привели к росту общей совокупности военных действий между самими малыми государствами, а перемирия на самом деле затянули состояние войн между ними, — все это было меньшим злом с глобальной точки зрения, в сравнении с возможностью катастрофической советско-американской войны, которая могла бы разгореться в случае взаимного и прямого вмешательства СССР и США в тот или иной военный конфликт.

И напротив, после окончания «холодной войны» ни американцы, ни русские не выказывали ни малейшей склонности соревновательно вмешиваться в войны меньших держав. США действовали совместно со многими союзниками, чтобы повернуть вспять завоевание Ираком Кувейта в августе 1990 года. Российская Федерация, со своей стороны, посылала военные силы и оружие в поддержку той или иной стороны в ходе войн и восстаний на Кавказе, в Средней и Центральной Азии. Однако ни США, ни РФ не предпринимали особых действий, чтобы воспрепятствовать друг другу, и эти державы и сейчас, кажется, не готовы рассматривать планы вооруженных интервенций друг против друга. То же самое верно и относительно других великих держав, которые, если так можно сказать, еще существуют. Из этого следует, что пагубные последствия прерывания войны все еще налицо в полном объеме, тогда как возникающее из-за этого большее зло по-прежнему игнорируется.

В отсутствие всего, что хоть как-то напоминало бы классическое соревнование великих держав, прекращения огня и перемирия теперь повсеместно навязываются меньшим странам в многостороннем порядке, по мотивам, в сущности, бескорыстным — зачастую всего лишь по той причине, что терзающие душу сцены войны вызывают отвращение у телезрителей. Итог этого не вызывает сомнений: подобных сцен будет все больше и больше.

Хорошо известно, что бескорыстные поступки приводят к весьма зыбким результатам. Однако то, что происходит сейчас, как правило, гораздо хуже, чем распространение ненадежных результатов, потому что прекращения огня и перемирия, навязываемые воюющим меньшим державам, систематически не дают войне превратиться в мир. Дейтонские соглашения, заключенные в ноябре 1995 года, типичны в этом отношении: они обрекают Боснию пребывать разделенной на три враждующих вооруженных лагеря; борьба между хорватами, сербами и мусульманами приостанавливается, но само состояние войны затягивается на неопределенный срок. Поскольку ни одной из сторон не грозят ни поражения, ни потери, ни у одной из них нет весомого побудительного мотива начать мирные переговоры; поскольку никакого пути к миру даже не предвидится, главным приоритетом становится скорее подготовка к новой войне, чем восстановление разрушенной экономики и разоренного общества. Итог непрерванной войны показался бы, конечно, несправедливым той или другой стороне, но, в конце концов, он привел бы к некой разновидности мира, который дал бы возможность людям восстановить их жизнедеятельность и социальные институты.

Ко времени написания этих строк в придачу к ООН появился целый спектр многосторонних организаций, ставящих себе целью вмешательство в войны, ведущиеся другими народами. Их общее, вытекающее из самой их сути, свойство состоит в том, что, вмешиваясь в военные ситуации, они отказываются участвовать в сражениях. Это усугубляет ущерб, причиняемый войной.

Главный приоритет миротворческих контингентов ООН, несомненно, заключается в том, чтобы избежать жертв среди своего личного состава. Поэтому командиры этих подразделений обычно «умиротворяют» тех местных военачальников, которые оказываются сильнее, пляшут под их дудку и смотрят сквозь пальцы на их злодейства. Если бы вся совокупность миротворческих сил ООН в неком определенном контексте могла умиротворить сильнейшую сторону (например, боснийских сербов на ранних этапах войны в Боснии), итоги этого, вероятно, весьма способствовали бы миру. Присутствие ООН действительно имело бы шанс повысить миротворческий потенциал войны, если бы ООН помогла сильному разбить слабого, причем как можно быстрее и решительнее. К несчастью, умиротворение, неизбежное в тех случаях, когда войска, не желающие сражаться, оказываются заброшенными в ситуацию войны, не бывает ни однородным, ни стратегически целесообразным. Оно всего лишь отражает решимость каждого из контингентов ООН избежать столкновений и жертв со своей стороны. Поскольку каждое подразделение «умиротворяет» ту сторону, которая в данном месте оказывается сильнее, общий итог заключается в том, чтобы не допустить складывания какого-либо последовательного дисбаланса сил, способного положить конец войне.

Контингенты ООН, главный приоритет которых заключается в том, чтобы избежать сражений, не могут и успешно защищать мирных жителей, попавших в зону боевых действий или подвергшихся намеренному нападению. В лучшем случае миротворческие силы ООН остаются пассивными созерцателями насилия и кровавых боен, как было в Боснии и Руанде. В худшем же случае ООН могут принимать участие в бойне, как поступили голландские войска в Сребреницком анклаве в июле 1995 года, когда они помогали боснийским сербам отделять мужчин боеспособного возраста (что трактовалось очень вольно) от женщин и детей; все отобранные были убиты.

В то же время само присутствие сил ООН препятствует нормальному спасительному средству, к которому прибегают мирные граждане, подвергшиеся опасности: бегству из зоны боев. Обманутые мыслью о том, что их защитят, мирные граждане остаются в опасном месте до тех пор, пока бежать станет слишком поздно. Кроме того, страны, предположительно готовые принять беженцев, отказывают в статусе беженца мирным гражданам из тех областей, где войска ООН, как считается, поддерживают мир — хотя им ни в малой мере не удается защитить население от нападений. В частности, при осаде Сараево в 1992–1994 годах умиротворение сочеталось с претензией на защиту особо извращенным образом: персонал ООН строго инспектировал вылетающие самолеты, чтобы не допустить вылета из Сараева мирных граждан во исполнение соглашения о прекращении огня, заключенного с преобладающими в этой области боснийскими сербами, которые обычно это соглашение нарушали.

В Европейском союзе, бывшем Западноевропейском союзе и Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), нет даже рудиментарной командной структуры, как в ООН, они лишены и военных сил — даже переданных под их контроль на постоянной основе, не говоря уже о собственных войсках. Но и они теперь пытаются вмешиваться в ситуации военного характера — с предсказуемыми последствиями. Не имея сил, даже теоретически способных к сражению, эти организации, поддерживаемые мандатами входящих в них государств или даже мотивируемые их собственными амбициями, направляют в зоны конфликтов легковооруженных или вовсе не вооруженных полицейских, жандармов или просто «наблюдателей». Все они вынуждены действовать точно так же, как обычно поступают миротворческие войска ООН, только в еще более гротескной форме, а именно удовлетворяя желания группы, чьи представители преобладают в данной местности. И, конечно же, они не могут даже попытаться защитить мирных граждан, находящихся в опасности, в то время как само их присутствие мешает последним прибегнуть к частному спасительному средству: к бегству.

Организации военного толка вроде НАТО (Организация Североатлантического договора) или западноафриканской ЭКОМОГ (Группа военных наблюдателей ЭКОВАС, Экономического сообщества западноафриканских государств), которая осуществляла контроль над хаосом в Либерии и Сьерра-Леоне, потенциально способны остановить военные действия. Их вмешательство тоже может привести к разрушительным последствиям, продлевая состояние войны, но оно по крайней мере способно защитить мирных граждан от последствий тех войн, которые они затягивают. Однако и этого не происходит. Многонациональные военные подразделения, вовлеченные в бескорыстное военное вмешательство, не оправдывающее жертв среди своих товарищей по оружию, избегают риска любой ценой. Это верно по отношению к силам «третьего мира», которые направляют свои подразделения в контингента сил ООН в основном ради щедрого денежного вознаграждения за плохо вооруженных, плохо обученных и плохо оплачиваемых солдат (часто те отыгрываются за счет взяток и прямого участия в незаконной торговле на черном рынке). Но это верно и по отношению к самым обученным и высокооплачиваемым войскам самых честолюбивых армий. Когда солдаты США прибыли в Боснию после Дейтонских соглашений 1995 года, им был отдан строгий приказ избегать вооруженных столкновений, и именно в силу этого приказа в последующие годы они не смогли арестовать известных военных преступников, проходивших через их контрольно-пропускные пункты. Говоря более обобщенно, поскольку в военных подразделениях должно присутствовать единообразие, многонациональные подразделения по самой своей сути не способны осуществлять добротный контроль над солдатами, которых поставляют государства-члены; не могут они также навязать единые стандарты тактического или этического поведения. Даже если оставить в стороне сознательную стратегию уклонения от риска, совместное разворачивание потенциально способных к битве и безнадежно неэффективных солдат стремится свести КПД всех занятых в операции войск к самому низкому показателю. Так обстояло дело даже с отличными британскими солдатами в Боснии до 1995 года и с нигерийскими морскими пехотинцами в Сьерра-Леоне, которые в иных случаях зарекомендовали себя как отличные бойцы. Постепенно даже по-настоящему элитные войска принимают тактику пассивной самозащиты, не позволяющую им ни действительно поддерживать мир, ни защищать мирных граждан.

Деградацию солдат, вызванную многонациональным составом их подразделений, сложно засвидетельствовать как таковую, хотя ее последствия видны в изобилии: множество убитых и искалеченных, изнасилованных и подвергшихся пыткам людей всегда сопровождают вмешательство ООН. Но изредка подлинное состояние дел четко проявляется благодаря исключению из правила, каким стая крепкий датский танковый батальон в Боснии, который тут же отвечал на каждую огневую атаку в 1993–1994 годах и быстро прекратил все попытки напасть на него. Если бы деградация до состояния полной пассивности не была столь обычным делом, поведение военных, действующих как истинные солдаты, не привлекло бы к себе такого внимания. И напротив, войска ЭКОМОГ (ECOMOG) в Сьерра-Леоне, в течение нескольких лет подвергавшиеся частым поражениям от рук повстанческих бойцов-подростков, оказались повинны в организованном грабеже, управляемом самими командирами международных частей, и в бесчисленных случаях изнасилований и казней без суда, но никак не способствовали защите населения от атак.

Наиболее бескорыстное вмешательство в войны других народов — это оказание гуманитарной помощи. Оно же оказывается и наиболее разрушительным.

Самое масштабное и продолжительное, идущее по сей день гуманитарное вмешательство во всей истории человечества — это деятельность Агентства ООН по оказанию помощи беженцам (United Nations Relief and Works Agency, UNRWA). По образцу своего предшественника, Администрации ООН по оказанию помощи и реабилитации (United Nations Relief and Rehabilitation Agency, UNRRA), все еще действовавшего тогда в лагерях для перемещенных лиц в Европе, UNRWA было основано в ходе арабо-израильской войны 1948–1949 годов, чтобы обеспечить питание, кров, образование и медицинскую помощь арабским беженцам, бежавшим из захваченных Израилем районов на прежней территории Палестины в другие ее части, находившиеся под контролем Египта или Иордании, в сектор Газа и на Западный берег реки Иордан или же в Ливан, Сирию и в существовавшую тогда Трансиорданию.

Поддерживая жизнь беженцев в спартанских условиях, поощрявших их скорую эмиграцию или заселение данной местности, лагеря UNRRA в Европе способствовали ослаблению послевоенных взаимных обид. Проводилась политика смешения национальностей, чтобы предотвратить возникновение групп, склонных к возмездию под началом послевоенных лидеров, многие из которых сотрудничали ранее с немцами. Эти лагеря быстро стали скорее желанными домами, чем транзитными пунктами, которые хочется поскорее покинуть, — не в силу какой-то особой политики арабских государств и тем более не «e-за патриотических идей, но просто потому, что обеспечивали более высокий уровень жизни, чем тот, который был ранее доступен большинству арабских крестьян, с гарантированным и более разнообразным питанием, с регулярными школами, с бесконечно лучшим медицинским обслуживанием и без непосильного труда на каменистых полях. Таким образом, они превратили спасшихся мирных граждан в пожизненных беженцев, рожавших детей-беженцев, которые, в свою очередь, вырастали, чтобы тоже обзавестись детьми-беженцами.

За более чем полувековую историю своей деятельности UNRWA продлила существование палестинской нации беженцев вплоть до нынешнего дня, сохранив ее чувство обиды столь же свежим, каким оно было в 1948 году, оставив нетронутыми первые ростки жажды мести. Молодежи было отказано в возможности найти собственный путь к новой жизни: вместо этого она находилась под контролем своих побежденных родителей и с раннего детства, в школах, финансируемых UNRWA, усваивала, что ее долг — отомстить и отвоевать родные земли. Самим фактом своего существования UNRWA препятствует как интеграции беженцев в местные общества, так и их эмиграции. Кроме того, уже сама концентрация палестинцев в лагерях всегда способствовала добровольному или вынужденному вступлению молодых беженцев в вооруженные организации, которые сражались и с Израилем, и друг с другом. Такими разнообразными способами UNWRA сильно содействовало арабо-израильской войне уже в течение полувека, да и сейчас оно решительно задерживает наступление мира.

Если бы каждая европейская война сопровождалась собственным послевоенным UNWRA, снабженным всем для того, чтобы обеспечить более высокий уровень жизни в сравнении с окружающим, то нынешняя Европа была бы забита гигантскими лагерями для десятков миллионов потомков выселенных галло-романцев, брошенных на произвол судьбы вандалов, разбитых бургундов и перемещенных вестготов — не говоря уже о более современных нациях беженцев, вроде судетских немцев после 1945 года. Слово «Европа» осталось бы сугубо географическим понятием, мозаикой воюющих друг с другом племен, не перемешавшихся и не примирившихся друг с другом в своих отдельных лагерях, обеспечивающих им пропитание. А число неразрешенных конфликтов примерно соответствовало бы общему числу всех когда-либо состоявшихся войн.

UNWRA — не единственный пример. У него были аналоги в других местах: например, камбоджийские лагеря для беженцев вдоль границы с Таиландом, которые превратились в надежные базы для красных кхмеров, осуществлявших массовые убийства. Но, поскольку деятельность ООН милосердно умеряется не слишком щедрыми пожертвованиями государств в ее казну, проводимый ею саботаж мира, по крайней мере, локализуется. Однако это не относится к расширению деятельности неправительственных организаций (НПО, NGO), которые в наши дни лихорадочно состязаются друг с другом в поисках беженцев, чтобы оказать им помощь. Абсолютный, экзистенциальный приоритет НПО заключается в том, чтобы привлекать к себе добровольные пожертвования. Главный способ, которым они этого добиваются, — публичные выступления, как можно более активные и на как можно большую аудиторию. Но только самые масштабные природные катастрофы привлекают сколько-нибудь значительное влияние СМИ, да и то ненадолго. По окончании землетрясения или наводнения телекамеры вскоре отбывают, чтобы снять следующую катастрофу. Напротив, беженцы могут привлечь к себе стойкое внимание СМИ, если их содержать в удобном сосредоточении в лагерях, до которых не так сложно добраться. Поскольку регулярные формы военных действий между хорошо организованными сторонами предоставляют НПО мало возможностей, они, конечно, прилагают усилия в других местах, помогая беженцам в беднейших странах мира, особенно в Африке. Благодаря этому кое-как обеспечиваются питание, кров и здравоохранение. Уровень всего этого не выдерживает никакой критики по мировым меркам, но более-менее пригоден для того, чтобы постоянно содержать беженцев в одном месте. Последствия тут полностью предсказуемы. Но на фоне не столь значимых примеров обширные лагеря беженцев, основанные вдоль границы Конго (Заира) с Руандой в начале геноцида народа тутси народом хуту в 1994 году, за которым последовало завоевание самой Руанды силами тутси, выделяются как особо знаменательный случай. НПО, не подотчетные никакой власти, до сих пор поддерживают народ хуту в изгнании: в противном случае он рассеялся бы, и его представителей ожидали бы тысячи разнообразных путей на просторах Заира. Присутствие примерно миллиона хуту, которыми все еще руководят их лидеры, ответственные за геноцид, устраняет возможность консолидации Руанды. Вооруженные активисты хуту, которых наряду с другими кормят НПО, держат остальных беженцев под гнетущим контролем, вербуя, обучай и вооружая их молодежь для постоянных набегов на Руанду, чтобы убить еще больше тутси.

Вечно поддерживать нации беженцев в одном и том же состоянии, раздувать бесконечный конфликт искусственно сохраняемыми взаимными обидами — это, конечно, весьма дурно. Но еще хуже — оказывать материальную помощь в военных ситуациях. Многие НПО, окруженные ореолом святости, привычным образом поддерживают логистику войны. Будучи сами беззащитны, они не могут отлучить активных бойцов от столовых, клиник и крова, которые они предоставляют. Беженцы предположительно принадлежат проигрывающей стороне, бойцы из их числа находятся в убежище. Вмешиваясь с целью оказать им помощь, НПО систематически препятствуют их врагам продвинуться к решающей победе, способной положить конец войне. Будучи беспристрастны, НПО иногда помогают обеим сторонам, тем самым также саботируя превращение войны в мир посредством взаимного истощения.

Кроме того, если НПО угрожает особая опасность, как в Сомали в 1990-х годах (а не столь явно — и в других местах), они выкупают себе безопасность у местных бандитских формирований — часто у тех же самых банд, которые им угрожают. Не требуется никаких изощренных стратегических расчетов, чтобы понять, каков итог этого: если только общая сумма выплат НПО не является незначительной (в Сомали дело определенно обстояло не так), они сами затягивают те самые военные действия, последствия которых стремятся смягчить.

В наше время почти все войны превращаются в бесконечные сугубо локальные конфликты, потому что преображающие последствия как решающих побед, так и взаимного истощения противников сдерживаются внешними вмешательствами того или иного рода. Из-за этого бедствия войны продолжаются, но не приносят с собою убедительного мира. Даже когда сражаются копьями или дубинами, война может быть тотально разрушительной для участников и даже привести к полному уничтожению целых сообществ людей. Но до появления ядерного оружия можно было сохранять оптимизм относительно разрушений, которые причинит замышляемая война. Завоевания, которые сулила война, можно было рассматривать в виде четкого идеализированного рельефа на скучном фоне вероятных потерь — предположительно, терпимых, почти не значительных. В условиях обычного действия парадоксальной логики стратегии ядерное оружие осталось неиспользованным с тех пор, как развилось от крайней разрушительной мощи первых ядерных устройств (чья энергия была эквивалентна десяти или двадцати тоннам условного взрывчатого вещества) до несравненно большей разрушительной силы термоядерного оружия, чья энергия эквивалентна миллионам тонн условного взрывчатого вещества — не считая разрушительной силы радиации. Как и все прочее в области стратегии, польза взрывчатых веществ не может возрастать в прямолинейной прогрессии. Десятитонные грузы американских и британских бомбардировщиков в 1944–1945 годах были, конечно, полезнее двухтонных грузов немецких бомбардировщиков в 1940-м, а грузы в сотни или даже тысячи тонн бомб были бы еще полезнее, если бы были возможны в реальности. Но разрушительная сила термоядерного оружия намного превосходит кульминационную точку военной пользы. Поэтому в надлежащих обстоятельствах оно может породить последствия войны, ведущие к миру, без необходимости действительного ее ведения.

Когда принимается решение начать войну, при сравнении прогнозируемых завоеваний и возможных жертв масштабы возможного ущерба могут быть еще скрыты неопределенностью. Даже державы, богато снабженные ядерным оружием, могут планировать ведение войны без него или же используя лишь малую часть самых слабых его разновидностей. Но нельзя уменьшить разрушительные последствия ядерного оружия таким же образом, как в прошлом можно было уменьшить последствия кавалерийских набегов, осад или даже обычных бомбовых налетов. Животный оптимизм и неизменная асимметрия между живо воображаемыми завоеваниями и смутно пугающими потерями на войне — все это требует внушающей надежду неопределенности. Ядерную войну запрещает скорее несомненный и поддающийся измерению характер разрушений, наносимых оружием, чем их возможные масштабы. Это свойство — научная предсказуемость — изменило тот способ сравнивать плюсы и минусы победы, которого придерживались тысячелетиями. На нынешнем этапе развития ядерного оружия явно ощущаемый баланс выигрыша и потерь, который ранее можно было определить лишь входе войны, когда ее цена была выплачена плотью и кровью, очевиден теперь еще до ее начала. И это сдерживает любую ядерную войну — по крайней мере, сдерживало до сих пор.

Мир может превратиться в войну разными способами, несмотря даже на то, что он — лишь отрицательная абстракция, которая не может содержать в себе никаких саморазрушительных феноменов, в то время как война содержит в себе разрушение, которое в конечном счете разрушает ее саму. Тем не менее мирные условия, то есть отсутствие войны, могут создать предпосылки к ней: например, вынуждая миролюбивую сторону отказаться от содержания внушительных средств защиты или поощряя возможных агрессоров замыслить войну. Часто в истории бывало так, что мир приводил к войне, потому что его условия делали возможными демографические, культурные, экономические и социальные перемены, коренным образом изменяющие тот баланс сил, на котором прежде мир и держался. Само по себе состояние мира не несет чего-либо, вызывающего беспокойство, но в то же время оно способствует разностороннему развитию человеческих способностей и умонастроений независимо от тех факторов, которые препятствовали войне. Именно так было, когда немцы, славившиеся своим миролюбием, к 1870 году стали смотреть на себя как на воинственную нацию, по печальной аналогии с французами, которым еще предстояло перерасти свое воинствующее самосознание. Правительство Бисмарка возжелало войны, уповая на победу, тогда как французское правительство Наполеона III войны избежать не могло, ибо не могло признать, что Германия стала более сильной державой.

Преображение умонастроений, создающее чреватое войной отличие истинного положения дел в стране от ее представления о себе, должно иметь глубокие причины. Но следствие вполне очевидно: то, что некогда считалось приемлемым, теперь вызывает невыносимое раздражение; престиж, некогда сочтенный достаточным, начинает ощущаться как унижение; на то, что некогда казалось неосуществимой мечтой, начинают смотреть как на вполне реальную цель. Так, во время долгого постнаполеоновского мира баланс военных сил между великими державами, воспрещавший войну, был нарушен с появлением железных машин на угле и на паре в ходе промышленной революции. Они создали новый, ведущий к войне баланс сил между Пруссией и империей Габсбургов к 1866 году; между Пруссией и Францией — к 1870-му; между Российской и Османской империями — к 1876-му; между Японской империей и Китаем — к 1894-му; между США и Испанией — к 1898-му; и между Японией и Россией — к 1905 году. В каждом из этих случаев страна, извлекающая большую выгоду из роста промышленности, окрепла до такой степени, что уже не могла принять раздел власти и контроля, унаследованный от доиндустриальной эпохи. В каждом из этих случаев агрессор рассчитывал на свою победу, и в каждом из этих случаев его расчеты оказывались верными.

На войне способность к дальнейшему продолжению действий в конце концов ограничивается саморазрушением войны: будь то вследствие систематических бомбардировок промышленных предприятий, как во Второй мировой, или в силу преобладания числа убитых над естественным ростом населения боеспособного возраста, как в битвах безымянных кланов и племен с самого начала истории. Напротив, в мирное время любая форма человеческого прогресса, кроме одной (см. ниже) повышает способность к ведению войны, причем асимметрично, тем самым нарушая баланс военных сил, некогда поддерживавший мир. Если бы мир не приводил к войне, тогда войны не было бы вообще — ибо война не может продолжать самое себя.

Наступление постгероической эры

Итак, если бы мир не приводил к войне, тогда войны не было бы вообще. Но в последнее время начали появляться исключения из этого правила: в обществе начинают происходить перемены, которые удерживают правительства от войны, предполагающей неизбежные жертвы. Они являются вторичными последствиями роста процветания, который, в свою очередь, сам является вторичным последствием мира. В прошлом процветание само по себе поощряло войну — в первых рядах стран-агрессоров были именно экономически развитые страны: Пруссия, а не империя Габсбургов в 1866 году; опять же, Пруссия, а не Франция в 1870-м; Российская империя, а не Османская в 1876-м; Япония, а не Китай в 1894-м и США, а не Испания в 1898 году. Но нынешнее развитие — иного рода. Оно обогащает не только страны, но и большинство их населения, оно не только обогащает общество, но и глубоко меняет его в демографическом и культурном смысле.

По классическому определению, великие державы — это государства, достаточно сильные для того, чтобы вести войну собственными силами, то есть не полагаясь на союзников. Но это определение ныне устарело, поскольку сегодня вопрос заключается не в том, как можно воевать, с союзниками или без оных, а в том, можно ли вообще вести войну — разве что на отдаленном расстоянии, только техническими средствами, не подвергаясь серьезному риску понести какие-либо потери. Ибо получается следующее: до сих пор по умолчанию предполагалось, что статус великой державы подразумевает готовность применять силу всякий раз, когда это выгодно, спокойно принимая при этом боевые потери — конечно, до тех пор, пока их численность будет пропорциональна масштабам завоеваний.

В прошлом это условие было слишком самоочевидным и слишком легко выполнимым для того, чтобы заслуживать упоминания со стороны как практиков, так и теоретиков. Хотя великие державы обычно могли полагаться скорее на устрашение, чем на реальную битву, это было возможно лишь потому, что как данность принималось следующее: они прибегнут к силе всякий раз, когда пожелают, и перспектива неизбежных жертв их не устрашит. Кроме того, великая держава не могла ограничить применение силы лишь теми ситуациями, в которых опасность грозила ее подлинно «жизненным» интересам, то есть интересам выживания. Это было незавидным уделом малых держав, которым, с их скромными военными силами, приходилось сражаться только для того, чтобы защитить себя, не смея надеяться на большее. С великими державами дело обстояло иначе. Они могли оставаться «великими» лишь при условии, когда в них усматривали желание и способность прибегнуть к силе даже ради того, чтобы отстоять интересы, далекие от жизненных, что бы это ни было: отдаленные владения или расширение сфер влияния. Потерять несколько сотен солдат в каком-нибудь малозначимом деле, потерять несколько тысяч в небольшой войне или экспедиционной кампании было прежде вещью вполне заурядной для великих держав.

Достаточно вспомнить о том, как американцы немедленно покинули Сомали после потери 18 солдат в октябре 1993 года, чтобы выявить нереальность концепции великой державы в наши дни. К своей славе или к своему стыду, американцы могли делать любые, даже более масштабные выводы из этого события (а также из подобных событий на Гаити и в Боснии), сохраняя за собой право на особую впечатлительность, которая вынуждает к полной перемене своей политики после убийства 18 профессиональных солдат-добровольцев. Добавим, что это были солдаты из той страны, где смерть от огнестрельного оружия регистрировалась каждые 14 минут. Однако это вовсе не исключительно американское достоинство (или бедствие — как посмотреть).

В то время, когда американцы отказались сражаться в Могадишо, Британия и Франция (не говоря об еще одной предположительно великой державе, то есть о Германии) отказались рисковать своими солдатами ради отражения агрессии в бывшей Югославии. Более того, опасаясь боевых действий против своих солдат, эти две страны с огромной неохотой, лишь через два года ужасных зверств, наконец дали согласие на тщательно ограниченную угрозу бомбардировок самолетами НАТО с разрешения ООН, которые и произошли в феврале 1994 года. Разумеется, и у Британии, и у Франции, и у любой другой европейской державы «жизненных» интересов в бывшей Югославии было не больше, чем у США в Сомали. Но в том-то и заключается суть вопроса: исторические великие державы рассматривали бы раздробление Югославии не как досадную проблему, которой необходимо избежать, а скорее как возможность, которой нужно воспользоваться. Приводя в качестве пропагандистского оправдания необходимость защитить население, подвергшееся нападению, выдвигая в качестве своего мотива восстановление закона и порядка, они вмешались бы, чтобы определить зоны своего влияния, как в свое время действительно поступали настоящие великие державы прошлого. (Даже Россия, страшно ослабленная поражением в войне и революцией, оспаривала аннексию Боснии и Герцеговины, совершенную Австро-Венгерской империей в 1908 году.) Тогда так называемый вакуум власти в распадающейся Югославии был бы немедленно заполнен, что привело бы к ущемлению амбиций местных малых держав и к огромным преимуществам для местного населения и для мира.

Причину же того, почему ничего подобного не произошло перед лицом зверств, не виданных со времен Второй мировой войны, обсуждать излишне: просто ни одно европейское правительство не желало рисковать своими солдатами в битве больше, чем правительство США. О Японии же сказать в этом смысле буквально нечего.

Отказ мириться с потерями в бою не ограничивается странами с действующей демократией. Советский Союз еще был страной с режимом тоталитарной диктатуры, когда пустился в афганскую авантюру, выдержанную в сверхклассическом стиле великой державы, — лишь для того, чтобы обнаружить, что даже его строго регламентированное общество не станет мириться с проистекающими из этого потерями. В то время сторонние наблюдатели были определенно озадачены минимализмом советской стратегии театра военных действий в Афганистане. Предприняв сначала попытку установить контроль над всей территорией страны (попытку, от которой вскоре отказались), Советская армия удовольствовалась защитой лишь самых крупных городов и соединяющих их дорог, уступив почти всю остальную страну партизанам. Равным образом эксперты-наблюдатели были поражены благоразумной тактикой советских войск на местности. Если не считать небольших отрядов коммандос, они в основном оставались в укрепленных гарнизонах, зачастую не делая вылазок даже в тех случаях, когда партизаны в открытую действовали поблизости. Распространенное объяснение тогда было таким: советские командиры не решаются положиться на своих плохо обученных солдат-призывников. В действительности же советские штаб-квартиры подвергались постоянному и сильному давлению из Москвы, требовавшей избегать потерь любой ценой.

Тот же самый пример позволяет нам упразднить еще одно, очень поверхностное, объяснение отказа смириться даже с самыми скромными боевыми потерями: влияние телевизионных трансляций. По широко распространенному мнению, американский опыт прямых полноцветных телерепортажей — муки раненых солдат, переживания родственников, мешки для трупов в каждом эпизоде, от Вьетнама до Сомали, — оказался решающим в формировании благоразумной тактики и осторожной стратегии. Снова и снова говорилось о том, что картины человеческих страданий, передаваемые напрямую, действуют несравненно сильнее, чем печатное слово или даже радиорепортаж. Но населению Советского Союза никогда не давали возможности смотреть какие-либо телепередачи о войне, снятые в американском стиле, и все же реакция советского общества на потери в афганской войне была точно такой же, как реакция американцев на потери в войне во Вьетнаме. А ведь в обоих случаях общее число жертв за десятилетие и больше было меньше, чем даже за один-единственный день битвы в ходе войн прошлого, — тем не менее и этого хватило, чтобы нанести глубокие душевные травмы.

Поэтому нам нужно поискать другое, более основательное объяснение, которое может быть верным как при демократическом_правлении, так и без него, как при наличии неконтролируемых военных репортажей, так и в их отсутствие. И действительно, одно такое объяснение имеется — это демографическая база современных постиндустриальных обществ. В семьях, составлявших население исторических великих держав, четыре, пять или шесть детей были нормой, а семь, восемь или девять встречались чаще, чем современные один, два или три. С другой стороны, показатели детской смертности тоже были высоки. В те времена, когда было вполне нормальным потерять одного или более детей вследствие болезни, утрата еще одного сына на войне имела совсем иной смысл, чем для современных американских и европейских семей, где в среднем рождается по 2,2 ребенка или меньше того, причем ожидается, что все они выживут, и каждый из них представляет собой значительно большую долю семейного эмоционального капитала.

Как показали некоторые исторические исследования, смерть сама по себе была гораздо более нормальной частью человеческого опыта, когда ее правомерность признавали не только в отношении очень старых людей. Потерять по какой-либо причине молодого члена семьи, конечно, всегда было трагедией; и все же его смерть в бою не считалась таким уж чрезвычайным и неприемлемым событием, как теперь. В США те родители, которые по меньшей мере одобряют решение детей поступить на службу в армию, то есть выбрать карьеру, посвященную войне и подготовке к ней, ныне зачастую реагируют с удивлением и гневом, когда их детей действительно посылают туда, где может произойти сражение. Раны и смерть кажутся им скорее возмутительным скандалом, нежели профессиональным риском.

У итальянцев (в этом смысле — возможно, самой постиндустриальной нации, и, конечно же, с самым низким уровнем рождаемости в Европе) есть особое словечко для такой реакции: «мамизм» (mammismo). Эта позиция, как ее ни называй, оказывает значительное влияние на политику, властно сдерживая применение силы. И опыт СССР в Афганистане доказывает, что это сдерживание может стать действенным даже без влияния СМИ, охочих до того, чтобы делать всеобщим достоянием горе частных людей, и без парламентариев, готовых идти на поводу у безутешных родственников. В самом деле, опыт СССР показывает, что дело обстоит почти так же, даже если число жертв хранится в тайне благодаря строжайшей цензуре, — ужасные слухи об огромных потерях разносятся все равно. В 1994 году, когда демократическая Российская Федерация приняла и свободную прессу, и «громкий парламент», отказ от дальнейших военных потерь прервал подавление провозгласившей независимость Чечни. В России изменилось все, кроме общества, не желающего больше мириться с тысячами жертв ни по какой причине, — даже ради того, чтобы наказать мало кому симпатичных чеченцев. (Вторая чеченская война в 1999 году велась по большей части артиллерийскими обстрелами и бомбардировками с воздуха, с упором на тяжелую бронетехнику, при том что наземных боестолкновений было очень мало, а потери свелись к абсолютному минимуму: всего несколько сотен человек к концу года.)

Современное отношение к жизни, смерти и боевым потерям не сводится к реакции родственников и друзей тех, кто проходит действительную военную службу. Это отношение разделяет все общество везде и всюду (кажется, его разделяла даже советская элита), так что налицо крайнее нежелание мириться с возможными потерями, которые стали гораздо значимей, чем во времена, когда общая численность населения была, пожалуй, куда меньше, но семьи куда больше. Что же тогда сказать о войне в Персидском заливе — или, если угодно, о войне, затеянной Британией ради отвоевания Фолклендских островов? Разве опыт этих войн не подсказывает гораздо более простого объяснения? А именно — все зависит от предполагаемой важности предприятия, от объективной стоимости того, что ставится на кон, или (что более реалистично) — от способности политических лидеров оправдать необходимость войны. В конце концов, даже во время Второй мировой войны военнослужащие горько сетовали, если их отправляли на фронты, которые считались второстепенными, и быстро присваивали им эпитет «забытые» (почти официальное название Бирманского фронта в 1944 году). Конечно, сражениям и связанным с ними жертвам противятся тем сильнее, чем менее убедительны официальные оправдания. Поэтому может показаться, что новая семейная демография и проистекающий из нее «мамизм», по большому счету, не относятся к делу, и важно лишь то, что было важно всегда: значительность интересов, которые ставятся на кон, политическая оркестровка события и лидерство.

В этих возражениях, несомненно, есть некий резон, но они не вполне убедительны. Прежде всего, если жизни людей можно подвергать опасности в ситуациях, занимающих выдающееся место на национальной сцене, то лишь в тех случаях, когда кризис достиг крайней остроты, то есть либо при непосредственной угрозе войны, либо когда она уже идет. А это само по себе исключает наиболее эффективное применение силы — скорее раньше, чем позднее, скорее в меньших масштабах, чем в больших, скорее для того, чтобы предотвратить эскалацию, чем для того, чтобы действительно воевать.

Еще важнее другое: использовать силу лишь тогда, когда налицо убедительное оправдание тому, подходит скорее малым государствам, подвергающимся угрозе. Для великой державы это слишком стеснительное условие. Великая держава не может быть таковой, если не выдвигает всевозможных притязаний, выходящих далеко за рамки ее непосредственной безопасности, чтобы защитить своих союзников и клиентов, а также отстоять другие интересы, не являющиеся для нее жизненно важными. Поэтому она должна идти на риск войны с целями, которые вполне могут быть неясными, — возможно, в малоизвестных отдаленных землях, в таких ситуациях, когда воевать она не вынуждена, но сознательно делает такой выбор.

Несомненно, даже сегодня выдающиеся усилия исключительно решительных лидеров, искусных в политическом руководстве, могут соответственно расширить область свободы их действий, отчасти преодолевая нежелание идти на жертвы. Именно это случилось и во время войны в Персидском заливе в 1990–1991 годах, и раньше, при отвоевании Фолклендских островов: эти предприятия были бы невозможны, если бы не исключительное лидерство президента Буша и премьер-министра Маргарет Тэтчер. В действительности решающим фактором стало именно это, а не очевидная важность задачи воспрепятствовать Ираку взять в свои руки контроль над саудовской и кувейтской нефтью или же незначительность Фолклендских островов для каких бы то ни было практических целей. (Еще одна иллюстрация того, что «объективная» ценность интересов, ставящихся на кон, может не играть никакой роли.)

Лидерство действительно важно, но повседневное существование великой державы не может зависеть от более или менее случайного наличия исключительного военного лидерства. Более того: следует вспомнить, что весьма низкое мнение о боевой мощи Аргентины (во всяком случае, недооценка силы аргентинских ВВС) и проистекающая из этого вера в то, что жертв будет очень мало, стали ключевыми моментами в решении Британии начать войну на Фолклендах. Схожим образом стремление снизить численность жертв было лейтмотивом всей войны в Персидском заливе, начиная с первой операции «Щит пустыни», которая сначала подавалась как сугубо оборонительная, заканчивая внезапным решением свернуть наземную войну, как только иракцы ушли из Кувейта, а Саддам Хусейн еще оставался у власти. (Правда, имелись и другие причины отказаться от атак на иракскую армию, а именно страх того, что если армия Ирака будет полностью уничтожена, угроза будет исходить от Ирана.) Как бы то ни было, представляется ясным, что свобода действий, обретенная благодаря успешному лидерству, все еще довольно узка — нетрудно догадаться, что довелось бы испытать президенту Бушу, если бы число жертв за всю войну в Персидском заливе достигло уровня одного-единственного дня серьезной битвы в любой из двух мировых войн.

Данные новой семейной демографии свидетельствуют, что ни одна из развитых стран с низким уровнем рождаемости больше не может играть роль классической великой державы: ни США, ни Россия, ни Британия, ни Франция, ни, тем более, — Германия и Япония. Иные из них еще обладают атрибутами военной силы или экономической базой для развития военного потенциала, но их общество настолько не переносит жертв, что в действительности демилитаризовано или близко к этому.

Если оставить в стороне самооборону и такие исключительные случаи, как война в Персидском заливе, общество согласно мириться только с такой войной, которую можно вести одними лишь бомбардировками на дальние расстояния, не подвергая риску солдат на суше. Многого можно добиться с помощью ВВС, подвергая риску жизни лишь немногих солдат; ВМФ тоже может быть иногда полезен; уже сейчас есть некоторые виды роботизированного оружия, и их будет еще больше. Но Босния, Сомали и Гаити напоминают нам, что типичное для великой державы занятие, «восстановление порядка», все еще требует сухопутных войск. В конце концов, без пехоты, пусть и механизированной, не обойтись — а теперь ее применяют очень мало, опасаясь жертв. Конечно, страны мира с высоким уровнем рождаемости пока все же могут воевать по собственному выбору, и в последние годы некоторые из них так и поступали. Но даже у очень немногих из этих государств, обладающих боеспособными вооруженными силами, нет других ресурсов, которыми располагают великие державы — например, возможности вести военные действия на дальних расстояниях или широкой сети разведки.

Ко времени написания этой книги военные власти США и Европы все еще вынуждены бороться с постгероическими ограничениями, само существование которых они склонны отрицать. Командование сухопутных войск (а в случае США — также и морской пехоты) не может смириться с тем, что их боевой личный состав стал по большей части неприменим в сражении, если не считать крайне редкой ситуации оборонительной войны. Представления держав о самих себе, господствующая культура, а также грубо материальные бюрократические интересы в получении неиссякающих бюджетных средств — все это препятствует признанию постгероических реалий. Взамен по-прежнему притязают на то, что войска, классифицируемые как боеготовные, действительно готовы к бою. Конечно, это порождает проблемы, когда на деле предстоит сражение, пусть даже самое незначительное. Так, в 1998 году гражданские власти США стали требовать поимки Радована Караджича и Ратко Младича, выступавших соответственно как политический и гражданский вожди боснийских сербов во время гражданской войны в Югославии, и дальнейшего суда над ними. Оба они были объявлены военными преступниками, несущими личную ответственность за страшные зверства.

В рамках созданного именно ради этого случая подразделения под кодовым названием «Янтарная звезда», действия которого планировались в НАТО, Агентство национальной безопасности США (специализировавшееся на удаленной электронной разведке), Балканская специальная группа ЦРУ (отвечающая за операции на месте), агенты ФБР и отряд судебных приставов из США (специалистов по конвоированию арестованных) получили задание вести постоянное наблюдение над обеими целями. Особой сложности это не составляло, потому что Караджич, которого трудно было не узнать, то и дело проезжал через КПП армии США в тогдашней Боснии, причем совершенно беспрепятственно, ибо военные командиры США старались избегать конфронтации с боснийскими сербами. В то же время Объединенный комитет начальников штабов США уполномочил Особое оперативное командование, которое отвечает за подразделения коммандос и отборные элитные войска, спланировать захват — совместно с руководством британских сил специального назначения. Был тщательно и во всех подробностях подготовлен Приемлемый план, предусматривавший применение всей полноты имеющихся средств. Хотя Караджич обычно передвигался с небольшим эскортом, снабженным лишь легким вооружением, а о Младиче было известно, что он живет как обычный горожанин в Белграде, Объединенный комитет настаивал на полномасштабной операции, чтобы избежать опасности, которой могли подвергнуться коммандос. Объединенный штаб, приданный командующим видами вооруженных сил и представляющий все четыре рода войск, то есть сухопутные, ВМФ, морскую пехоту и ВВС, потребовал, чтобы рейды проводились значительно превосходящими силами, дабы избежать опасностей, заложенных в любой маломасштабной операции с участием коммандос.

Более года и десятки миллионов долларов были потрачены на эту подготовку. Но, когда все, наконец было готово, Объединенный комитет начальников штабов США отказался дать «добро» на эту миссию, сославшись на то, что боснийские сербы могут отомстить, напав на солдат США, несущих обязанности миротворцев в Боснии[54]. С начала и до конца решающим пунктом в размышлениях военного командования США была возможность жертв — даже самых незначительных.

В прошлом страны, не желающие нести потери в сражениях, обращались к услугам наемников: как чужеземных, так и местных добровольцев, отколовшихся от своей нации. Совершенно справедливо отмечалось, что США, равно как и другим постгероическим обществам, следовало бы перенять модель Британии в обращении с гуркхами, то есть нанимать солдат, желающих сражаться в странах с иными, подходящими для этого культурами, — если не вербовать добровольцев в самом Непале, как по-прежнему делает британская армия. Пусть и наемники, эти бойцы могли бы обладать высокой квалификацией, а общее этническое происхождение обеспечило бы их сплоченность. На практике гуркхи или равноценные им солдаты должны были бы составить пехоту под командованием «настоящих» американских или европейских офицеров, которые предоставили бы также более совершенные в техническом плане формы боевого обеспечения, гораздо менее подверженные риску в сражении. Другой возможный вариант — воспроизвести модель французского Иностранного легиона с американскими или европейскими офицерами, командующими подразделениями, составленными из иностранных или утративших национальную принадлежность добровольцев. При обеих схемах политическая ответственность за жертвы значительно снизится, а то и вовсе упразднится. Между прочим, США действительно набирали туземные наемные подразделения для войны в Индокитае, причем с удовлетворительными результатами, а американские сухопутные войска нанимали отдельных иностранных добровольцев для своих сил специального назначения, базирующихся в Европе, тогда как Британия и Франция до сих пор применяют свои модели, пользуясь услугами гуркхов и Иностранного легиона. Так что ни та, ни другая схема не является столь причудливой, сколь могла бы показаться на первый взгляд.

Но, конечно, от военачальников, отрицающих само существование этой проблемы, едва ли приходится ожидать, что они станут считаться (а тем более мириться) с такими унизительными для их достоинства мерами. Взамен было найдено компромиссное решение: прицельные бомбардировки и обстрелы — как крылатыми ракетами с дальних дистанций, так и посредством пилотируемых бомбардировщиков, также оснащенных управляемым оружием.

24 марта 1999 года, когда США и восемь их союзников, стран — членов НАТО, начали бомбардировки Союзной Республики Югославии, объединявшей Сербию и Черногорию, чтобы вынудить ее вывести войска из Косова, мир стал свидетелем начала первой войны, которая велась по постгероическим правилам: никаких жертв в рядах сражающихся. От них уже не требовалось ничего более опасного, чем запускать крылатые ракеты с дальнего расстояния или наносить удары управляемым оружием с безопасных высот — и никаких намеренных атак на вражеское население!

Итогом одиннадцатинедельных бомбардировок стала первая в истории победа, одержанная исключительно военно-воздушными силами, без каких-либо военных действий на земле. Ретроспективно это пролило свет на войну в Персидском заливе в 1991 году, в которой значительная победа ВВС была подпорчена запоздалым вмешательством сухопутных войск. Кроме того, победа ВВС в войне в Косове была одержана пилотами, которые совершали полеты в условиях более безопасных, чем пассажиры некоторых авиалиний «третьего мира», а также расчетами, запускавшими крылатые ракеты с кораблей и подводных лодок, находившихся очень далеко от зоны прямых военных действий. Систематическое вызывание помех и сбоев в работе радаров слежения и радиолокационных станций наведения ракет, значительная сосредоточенность атак на объектах ПВО и, прежде всего, большая высота ведения бомбардировок (15 000 футов, т. е. более 4,5 км), далеко за крайними пределами досягаемости для зениток и ракет визуального наведения, — все это делалось ради того, чтобы сократить потери среди пилотов, пусть даже ценой промахов мимо точных целей. В итоге сбит был только один самолет «стеле» F-117 ВВС США, причем его пилот успешно катапультировался, и вскоре его спасли. Так что вся война прошла без единой жертвы в бою — подлинный триумф постгероических методов ведения войны.

Но война в Косове показала также стратегические ограничения сражений исключительно посредством дальних бомбардировок, не имеющие никакого отношения ни к неизбежному проценту ошибок в выборе целей и наводке оружия, ни к сугубо техническим сбоям и авариям.

Прежде всего, как будет подробно обсуждаться далее, война, которая ведется только прицельными бомбардировками, неизбежно представляет собою медленный и мучительный процесс обнаружения, выбора и разрушения одного объекта за другим. Пока бомбардировки продолжаются, невозможно предугадать, сколько еще объектов будет обнаружено, выбрано и разрушено, прежде чем враг решит сдаться, — даже в том случае, если налицо некое соотношение между общим числом разрушений и продвижением к желанному итогу. Если цель бомбардировок не заключается в том, чтобы лишить врага каких-то специфических возможностей или видов оружия, чего можно достичь физически и в одностороннем порядке, успех кампании бомбометания должен зависеть от решения врага признать свое поражение. А оно, в свою очередь, может быть принято лишь вследствие комплексного политического процесса, в котором воздействие бомбардировок сочетается со всевозможными иными факторами, включая культурные особенности и историческую память, внутреннюю политику принятия решений, одновременные угрозы или поддержку со стороны других держав, и многое другое.

Культурные особенности определить трудно, принятие решений врагом может быть окружено завесой секретности, а политическое давление с иных сторон — оставаться неизвестным. Поэтому нет уверенности в том, что политическая теория, согласно которой ведутся бомбардировки, то есть представление о том, что разрушение объектов X обеспечит решение Y, верна. Конечно, если после долгих бомбардировок одна теория оказывается ложной, можно испробовать другую. Например, в начале войны в Косове бомбардировки были символическими, в основном с объектами ПВО в качестве целей, согласно теории о том, что правительству Слободана Милошевича достаточно лишь убедиться в решимости НАТО, чтобы объявить о капитуляции. Когда этого не произошло, в апреле бомбардировки стали значительно интенсивнее и сосредоточивались на военных заводах, складах, базах и казармах, согласно теории о том, что сербское военное командование окажет давление на правительство, которое смирится с оставлением Косова, чтобы сохранить уцелевший военный потенциал. Однако в мае 1999 года для того, чтобы сделать повседневную жизнь населения как можно более трудной, были разрушены и гражданские инфраструктуры — электростанции и мосты. Это соответствовало третьей теории, по которой правительство Милошевича вовсе не считалось недемократическим и должно было согласиться с требованием сдаться под давлением общественности, чья жизнь становилась все тяжелее и тяжелее.

Можно пробовать одну теорию за другой, но бомбардировки неизбежно вызывают критику и оппозицию. Неизменно происходят трагические случаи, подлежащие порицанию, даже если не предпринимаются попытки атаковать гражданское население напрямую и применяются изощренные меры предосторожности, чтобы избежать случайных ударов (побочного ущерба). Вследствие этого политическая цена продолжения бомбардировок может стать неподъемной или, во всяком случае, превышающей все завоеванное в этом предприятии. Войну в Косове выиграли после 11 недель бомбардировок, но временами союз НАТО был близок к распаду. Это стало бы ироническим следствием войны, главная цель которой состояла в том, чтобы показать, что союз, несмотря на окончание «холодной войны», все еще прочен и эффективен.

Второе ограничение, свойственное дальним бомбардировкам, которое ярко проявилось в ходе^войны в Косове, заключалось в том, что абсолютный приоритет стремления избежать всякого риска для пилотов НАТО сделал невозможным защиту преследуемых косовских албанцев, в интересах которых, по официальной версии, и велась эта война. Небольшие группы сербских жандармов и солдат-добровольцев, по 200 человек и меньше, были способны терроризировать деревни, где находились тысячи албанцев, заставляя их бежать из страны, потому что сербов поддерживало некоторое количество танков и другой бронетехники. Эту технику, представлявшую собою движущиеся цели, невозможно было обнаружить и эффективно атаковать ни крылатыми ракетами, ни натовскими бомбардировщиками, действовавшими с высоты в 15 000 футов и более. Конечно, потенциально они были весьма уязвимы для самолета, летящего на низкой высоте и невысокой скорости, совершая постоянные круговые облеты, чтобы обнаружить их, прежде чем снизиться и атаковать. Любой штурмовик, имевшийся в наличии, мог бы справиться с подобной задачей. В военно-воздушных силах НАТО были также самолеты с неподвижным крылом, специализировавшиеся именно на этом: американский А-10, британский «Харриер» и итальянский АМХ, а также боевые вертолеты — американский «Апач» и его британские, французские, немецкие и итальянские эквиваленты, изначально проектировавшиеся как противотанковые. Но применить любой из них означало бы подставить экипаж под огонь зениток и ракет; поэтому ничего сделано не было.

Отказ всех прочих сил НАТО пойти на риск в бою, чтобы защитить албанцев, остался не задокументирован — как часто бывает с бесславными эпизодами. Но в США, где военную тайну не так легко привести в оправдание неудачных действий, рассказ о вертолетах «Апач», так и не вылетевших в битву, вскоре был опубликован[55].

Когда на второй день войны, 25 марта 1999 года, сербская полиция и ополчение начали выгонять албанцев из населенных пунктов, главнокомандующий силами НАТО генерал Уэсли К. Кларк попросил разрешения применить 24 вертолета, чтобы атаковать бронетехнику сербов в Косово. Но, хотя сам Кларк был генералом сухопутных войск США, он, судя по всему, не осознавал постгероических реалий. Объединенный комитет начальников штабов, включая начальника штаба сухопутных войск США, генерала Денниса Дж. Реймера, воспротивился просьбе Кларка на том основании, что «Апачи» будут чрезвычайно уязвимы для ПВО, которое невозможно нейтрализовать систематически, для высокомобильных и трудно обнаруживаемых пулеметов малокалиберных пушек и переносных ракет, которые наводятся визуально и потому не могут быть нейтрализованы ни бомбардировками, ни созданием помех и сбоев в работе радаров. Мимоходом стоит отметить, что за финансовый 1999 год США потратили в целом 15 000 миллионов долларов на парк «Апачей» (тогда их было в наличии 743 единицы), в частности для того, чтобы обеспечить дополнительную бронезащиту и полный комплект электронного и инфракрасного оборудования — как предполагалось, высокоэффективного при защите вертолета. Но, разумеется, никакой объем самозащиты не может обеспечить неуязвимость на войне. Командующий Корпусом морской пехоты, генерал Чарльз Крулак, причастный к отклонению просьбы генерала Кларка, впоследствии объяснял свою оппозицию, упоминая матерей, отцов и «белые кресты» на могилах — в подлинно постгероическом стиле. Только 3 апреля 1999 года, на десятый день войны, сопротивление Объединенного комитета начальников штабов было отчасти преодолено: Кларка уполномочили перегнать «Апачи» в Албанию с их базы в Германии, но не применять их в бою без особого разрешения.

Но упирающиеся бюрократы, которым приказано действовать вопреки их чиновничьим предпочтениям, не рвутся выполнять указания. Обнаружилось, что 24 «Апача», которые до сих пор на солидные средства содержались в высшей боевой готовности согласно критериям армии США, «не готовы» передислоцироваться из Германии в Албанию. Только 14 апреля первые «Апачи» из той группы, которую впоследствии выразительно назвали «группой особого назначения "Ястреб"», покинули Германию, и лишь 26 апреля все 24 вертолета прибыли в Тирану: через тридцать три дня после начала войны и через двадцать три дня после того, как было принято решение перебазировать их. В числе многих возникших препятствий указывалась непроходимая грязь — хотя считается, что обычно вертолетами можно управлять с неподготовленной почвы, что и составляет основное преимущество этих машин, которые всегда обеспечиваются собираемыми в полевых условиях щитами для посадки. В действительности же, здесь в дело было вовлечено что-то большее, чем просто доставка 24 сборных щитов. Армия США решила заботиться об этих 24 «Апачах» и защищать их гораздо усерднее, чем требовалось: 6200 человек охраны, штаб-квартира и обслуживающий персонал с 26 000 тоннами оборудования были переправлены в Тирану на 550 рейсах тяжелых транспортных самолетов С-17, что обошлось в 480 миллионов долларов. Сюда же входила группа из 14 танков М1А1, 42 боевых машин пехоты «Брэдли» и 27 вертолетов «Блэк Хок» и «Чинук» для транспортировки солдат по воздуху, а также для поиска и спасения. Была отправлена экспедиционная штаб-квартира этого соединения, сама по себе достаточно внушительная, ибо для нее требовалось 20 передвижных офисов площадью в 40 футов; кроме того, были доставлены 190 контейнеров с амуницией, запасными двигателями и запчастями. Этого хватало для того, чтобы полностью обеспечить боевое применение вертолетов. Дабы «Апачи» могли без опасности для себя проходить, сбрасывая кассетные бомбы на встающих на пути врагов, были также в больших количествах доставлены тактические ракеты ATACMS. Комментарий генерала Реймера, сделанный уже после эти событий, — образцовое выражение приоритетов постгероической эры: «Возможно, мы слегка перегнули палку… я не извиняюсь за это… Люди на земле знали, что они защищены, и это придавало им уверенности». «Людьми», о которых здесь говорится, были экипажи «Апачей», а вовсе не албанцы, которые тогда подвергались безнаказанному террору.

Но даже когда «группа особого назначения "Ястреб"» была, наконец, готова к действию, никакого действия не состоялось. Объединенный комитет начальников штабов все еще боялся, что жертв будет слишком много. Теоретически их максимальное количество должно было бы составить 48 человек, потому что экипаж «Апача» состоял из двух летчиков. Однако оценка возможной численности жертв колебалась от очень скромной (5 % за вылет) до фантастической — в 50 %. Но тем временем армия США обнаружила еще один повод оттянуть вступление в битву, воистину поразительный. Хотя «Апач» изначально задумывался для ночного боя и исходя из этого был снабжен новейшими встроенными инфракрасными приборами ночного видения, ни за одним из имевшихся пилотов не признали квалификации, нужной для того, чтобы летать с применением этих приборов. Начались надлежащие тренировки — возможно, с некоторым запозданием. 4 мая один «Апач» потерпел крушение, причем оба члена экипажа погибли. Вдобавок из-за отсутствия сухопутных сил, обладающих собственными разведсредствами, налицо была еще одна проблема: обнаружение целей, в ходе которого «Апачи» не подвергались бы дополнительной опасности, кружа над землей и отыскивая их. Разведывательный самолет U-2, самолет дальней радиоэлектронной разведки AWACS, защищенный истребителями, поддерживаемыми в воздухе самолетами-заправщиками, а также вертолеты «Блэк Хок» в роли разведчиков были использованы в долгой череде тренировок по обнаружению цели. Это продолжалось до тех пор, пока война в Косове не закончилась, причем ни один из «Апачей» так и не вылетел на задание, поскольку генерал Кларк так и не получил полномочий применить их.

В 1993 году прекращение США войны в Сомали после того, как 18 солдат погибли в ходе неудачного рейда коммандос в Могадишо, объяснялось тем, что никакой значительный национальный интерес не оправдал бы новых смертей американских граждан. Но когда обязательства, политические затраты и дипломатические риски самой войны наделили Косово величайшим стратегическим значением, несмотря на всю его довоенную незначительность, обнаружилось, что правило нулевых потерь все еще применяется, вопреки стоявшим на кону интересам, включая сохранение единства НАТО. Таким образом, тезис о готовности мириться с потерями в зависимости от значительности войны (предмета рациональных подсчетов затрат и приобретений) оказался не более чем убедительным оправданием. Пока социальные институты, политические лидеры и общественность все еще готовы мириться с потерями в ходе войны, они вступят в нее даже по самым банальным причинам; если же они более не готовы к этому, тогда будет приведено сколько угодно самых разнообразных доводов в объяснение того, почему предстоящее сражение, когда бы оно ни состоялось, не стоит таких жертв.

Это тоже один из путей превращения мира в войну. Условия мирного времени могут привести к социальным и культурным переменам, снижающим эффективную боеспособность, даже если процветание в мирное время способно повысить ресурсы, которые можно затратить на вооруженные силы: когда в 1999 году сага об «Апачах» разворачивалась в Албании, армия США тратила 1900 миллионов долларов на незначительные усовершенствования этих вертолетов.

Поражение победы

Если бы победа не стремилась к превращению в поражение вследствие чрезмерного размаха, если бы растущая держава не содержала в самой себе причины собственного распада, то быстрое распространение Третьего рейха от Нормандии до Сталинграда и от Лапландии до Египта к ноябрю 1942 года никогда не перешло бы в столь же быстрый крах, поскольку вся Европа управлялась бы единой силой задолго до рождения Гитлера. То же самое можно сказать и о завоеваниях и поражениях Наполеона и всех его не столь выдающихся предшественников, и, в конечном счете, двигаясь вспять через века, мы придем к очень долгому циклу распространения и упадка Римской империи.

Развитая экономика дает стране преимущество в военной мощи над государствами, чья экономика не столь сильна. Такое «геометрическое преимущество», как благоприятное соотношение длины границ и глубины территории, тоже ставит крупное государство в более выгодное положение по сравнению с маленьким. А если еще учесть фактор численности населения и заключенных в границах той или иной территории ресурсов, то в процессе многочисленных европейских войн крупные державы должны были бы возобладать над меньшими — и, в конце концов, осталось бы одно-единственное государство, заключившее в себе все доступное пространство, которым можно было бы успешно управлять из единого центра власти.

Теоретически размеры этого государства зависели бы от доступных средств транспорта и сообщения. Но даже в условиях Римской империи, когда конный гонец был самым быстрым средством сообщения и никакой вид транспорта не мог опередить войско на марше, пространство, которым удавалось успешно контролировать из единственного центра власти, занимало собою всю Европу и уходило за ее пределы, вплоть до Месопотамии.

И все же Римская империя осталась уникальным исключением из правила. Вместо непрерывной череды обширных империй сложился определенный «баланс» сил. Чрезмерная мощь державы, становившейся на какое-то время сильнейшей, вызывала страх и вражду со стороны других больших государств, вследствие чего вчерашние союзники начинали проявлять склонность к подозрительному нейтралитету, а те, кто еще вчера оставался в нейтралитете, — становились врагами. В иных случаях возрастание мощи одной державы заставляло меньшие страны сплотиться, чтобы образовать барьер сопротивления распространению сильнейшей.

Державы, набиравшие силу из-за роста народонаселения и экономического процветания или из-за того, что более успешное правительство оказалось в состоянии мобилизовать и то и другое, могли использовать свою растущую силу, чтобы расширяться, но лишь до известного предела. Более сильное государство могло достичь этого предела в том случае, когда возрастанию его экономической мощи начинали на равных противостоять его новые противники, объединившие свои усилия. Растущая держава могла принять это парализующее равновесие, на данной кульминационной точке, но могла и попытаться сформировать нарушающий его собственный союз, если ей удавалось найти партнеров.

Набирающая силы держава могла попытаться сломить барьер сопротивления и посредством войны, но и в этом случае проявила бы себя все та же логика стратегии — вне зависимости от того, кому досталась бы победа. Если бы эта страна выигрывала войну против одного соперника или всей враждебной коалиции, ее победа породила бы страх и враждебность других, более отдаленных держав, которым проигравший до сих пор служил щитом. Таким образом, экспансия снова натолкнулась бы на барьер сопротивления. С другой стороны, если бы растущая держава проиграла войну, у нее могли появиться новые союзники, озабоченные усилением ее врагов, что сделало бы ее поражение не столь катастрофическим. В том случае, если бы победителем оказалась коалиция стран, сама эта победа ослабила бы данный альянс, ибо снова возродились бы те противоречия и конфликты интересов, которые были отложены ради объединения в целях противостояния единому врагу. Таким образом, окончательная победа общего врага может полностью разрушить коалицию в силу неизбежного парадокса (парадоксальной логики стратегии).

До сих пор рассматривалась только арена состязания держав. Но за непосредственными участниками, стоящими лицом к лицу, всегда есть другие государства, большие и маленькие, находящиеся поблизости или в отдалении. В обычных условиях они вовлечены в состязание держав на их собственной арене, но это положение дел меняется, если растущая держава (или ее противники) достаточно сильна. Коалиция меньших держав, образованная для того, чтобы защититься в отвесна усиление какой-либо растущей державы в том или ином регионе мира, может сама по себе представлять угрозу для других стран в других местах. Тогда последние могут искать союза с той растущей державой, которую коалиция желает приструнить, тем самым вновь нарушая равновесие, к которому данная коалиция так стремилась. Своим появлением коалиция создает угрозу нарушения баланса сил в другом регионе.

Эти правила очень просты, но игра может стать весьма сложной. После падения Рима раздробленность Европы сохранялась в череде взаимообращений побед и поражений, экспансий и отступлений. Эти процессы шли относительно гладко в периоды, когда было много государств, объединенных одной и той же культурой, и более неровно, когда было меньше держав, причем не столь тесно связанных друг с другом. Ранее та же динамика отмечалась в отношениях между греческими городами-государствами до усиления македонцев, впоследствии — в отношениях между эллинистическими царствами в Греции, Анатолии, Сирии и Египте, возникшими после раздела недолговечной империи Александра. В том, что мы знаем об отношениях галльских племен друг с другом, о германских племенах за Рейном и о доримских италийских государствах обнаруживает себя все та же парадоксальная логика.

Во время «холодной войны» государства Западной Европы собрались в коалицию, руководимую США, для того чтобы составить барьер сопротивления советской державе. Изначально здесь не было даже мельчайшего намека на сопротивление американской державе, которое стало несколько интенсивнее за годы, когда сама Европа становилась сильнее, СССР слабел, и протекция американцев требовалась уже не так остро.

Североатлантический союз и его военная структура, НАТО, куда входили США, Канада и тринадцать западноевропейских стран, сопротивлялся советской угрозе и заманчивым предложениям СССР в течение полувека. Интересно, насколько долго он переживет распад СССР. К настоящему времени налицо лишь самое начало разрыва: по Европейской оборонной инициативе, выдвинутой в 1999 году, накануне войны в Косове, члены Евросоюза формируют собственный совет министров обороны с назначаемым главой и с генеральным штабом, причем США не имеют к этому никакого отношения. Большинство стран — участниц этой инициативы являются в то же время членами НАТО, с чьей волей они все еще якобы считаются. Но, похоже, «стальной закон» существования коалиций уже действует: будучи созданы для того, чтобы сопротивляться врагам, они ненадолго переживают их.

Европа не обладает монополией на феномены стратегии. Те, кто знает кое-что о Японии до ее централизации при сегунате Токугава; те, кто изучал древний Китай эпохи Воюющих Царств или Китай новейшего времени с его военными региональными диктаторами; те, кому знакома история индийских держав до британцев и до Моголов; те, кто наблюдает за внезапно возникающими альянсами и столь же неожиданными проявлениями враждебности в современном арабском мире; словом, те, кто обозревал деятельность враждебных государств и воюющих друг с другом племен в любое время и в любом месте, — все они могут успешно толковать эти события через концепцию «баланса сил», восходящую к итальянскому Возрождению[56].

Поскольку предмет стратегии универсален, исключения требуется объяснять. Европа веками оставалась раздробленной, она не едина до сих пор, но вот Китай переживал длительные периоды единства в прошлом и на первый взгляд един сегодня. В Японии подъем и упадок воинственных кланов был в конце концов прекращен единовластным правлением сегунов Токугава. Во многих других краях на территориях враждовавших прежде стран ныне царит единство, как в Италии и Германии. И, конечно, на самом европейском опыте до сих пор сильно сказываются века существования Римской империи, которая никогда не стала бы столь обширной, если бы ее экспансия не приводила к дальнейшей экспансии, а завершалась гораздо раньше, в некой кульминационной точке.

Если мы отметим, что парадоксальная логика стратегии проявляется всякий раз, когда центральная власть ослабевает, пусть даже только по вине правителя, — того, что нужно объяснять, станет меньше, но мы ничего не узнаем о том, как преодолеваются кульминационные точки.

Ответ надо искать в самом определении стратегии. Когда правительство зиждется на согласии с народом, когда конфликты и столкновения ограничиваются законом и обычаем, тогда прямолинейная логика применяется в полном объеме, а парадоксальная логика стратегии оказывается неуместной. Поэтому возможны и стабильность, и постоянный прогресс, и нет необходимости в предельно утомительном усилии, направленном на то, чтобы сопротивляться распаду имеющегося и замене его чем-то противоположным. Вот почему правители и режимы, которые получили власть не благодаря каким-то устоявшимся процедурам, всегда стремятся к легитимности, прибегая то к идеологическим, то к религиозным оправданиям, к народному утверждению посредством выборов или без них либо даже апеллируя к династическому праву наследования. В той мере, в какой обеспечена легитимность, налицо избавление от тяжких трудов и взаимообращений, присущих стратегии как таковой.

Провинции Римской империи завоевывались одна за другой, зачастую жестокими методами. Но империя сохранялась благодаря легитимности, которой она добилась, последовательно привлекая на свою сторону местные элиты самых разных культур и рас. Любая карьера была открыта им в обмен на лояльность, ни одна должность во власти не была для них недоступна — даже императорский трон. Благодаря этому Римской империи удалось избежать тех ситуаций, где властвует стратегия. Вместо того чтобы на раннем этапе развития дойти до кульминационной точки, империя распространялась в прямолинейной прогрессии, и каждая из усмиряемых одна за другой провинций поставляла людей и ресурсы, необходимые для дальнейших завоеваний.

Завоевания осуществляла римская армия, но именно римская политическая культура включения в свою среду и кооптации обеспечила ту легитимность, которая долго сохранялась в империи, — и именно таким образом были достигнуты все сколько-нибудь длительные исключения из стратегического парадокса.

Напротив, репрессии по своей природе непрочны. Входя сами по себе в область стратегии, все их составляющие (пропаганда, полицейский контроль, внутренняя политическая разведка) непрестанно разъедаются теми же реакциями, которые они вызывают; репрессии разрушают сами себя и требуют постоянных дополнительных усилий, чтобы не скатиться к бессилию и не приводить к обратным результатам. Пропаганда опровергает саму себя по мере того, как вчерашние хвастливые заявления опровергаются нынешней реальностью; полицейский контроль с течением времени стремится к ослаблению именно потому, что режим кажется прочным, — и эта самоуверенность приводит к тому, что он начинает слабеть. Внутренняя политическая разведка действует успешно до тех пор, пока секретность не станет неотъемлемой частью любой оппозиционной деятельности, что подрывает ценность информаторов.

Однако при Сталине стабильность Советского Союза обеспечивалась высоко динамичными формами репрессий, которые преодолевали парадоксальную логику. Столь же эффективной была и пропаганда: если та или иная пропагандистская кампания (например, с целью представить Сталина законным преемником Ленина) достигала кульминационной точки своего успеха, то ей не позволяли опускаться до уровня бесплодных повторений. Ее сменяла новая пропагандистская кампания, призванная еще выше вознести Сталина. Так ко времени своей смерти Сталин шаг за шагом стал величайшим мыслителем и учителем всех времен и народов (все научные книги и статьи на любые темы, от гидродинамики до археологии, начинались с цитат из вождя), величайшим полководцем (он выиграл Вторую мировую войну, располагая лишь незначительной поддержкой) и величайшим созидателем во всей истории человечества (он превратил Советский Союз в рай на земле).

Что касается полицейского контроля, то ему не позволили скатиться до простой рутины, при которой остались бы без внимания социальные пустоты, где могла сформироваться оппозиция. Конечно, любое проявление оппозиции, словом или делом, замеченное или указанное информаторами, оборачивалось арестом, ссылкой или казнью. Но это была всего лишь реакция, и притом недостаточная. Сама по себе она лишь научила бы оппозицию прибегать к строгим мерам предосторожности. Вместо этого, дабы взять инициативу в свои руки, политическая полиция была использована для того, чтобы провести долгую череду «чисток» среди целых социальных категорий: сначала «кулаков», а потом и «середняков» (когда не хватало продовольствия); инженеров (когда пятилетний план не был выполнен); командного состава армии (когда военное строительство в 1930-х годах слишком усилило его); высших чинов самого НКВД (когда их власть стала слишком велика) и многих других категорий, больших и малых, вплоть до ботаников-генетиков и профессоров лингвистики; закончилось это, разумеется, евреями, массовая депортация которых едва не состоялась ко времени смерти Сталина в 1953 году.

Когда начиналась очередная чистка, политической полиции отдавался приказ — арестовать определенное число подозреваемых по заранее намеченной разнарядке. В некоторых случаях (например, репрессии верховного командования в 1937–1938 годах) эта разнарядка составляла довольно значительный процент численности всей категории. Следователи должны были обнаружить виновность практически всех подозреваемых, для чего в обычном порядке применялись пытки, чтобы выбить признания в несуществующей оппозиционной деятельности и в шпионаже в пользу иностранных держав. Иногда проводились широко освещавшиеся показательные процессы — но лишь в тех случаях, когда обвиняемые занимали важные позиции в обществе и притом готовы были дать признательные показания. Ссылка в лагерь была обычным приговором, хотя, если удавалось обнаружить малейшие свидетельства какой-либо нелояльности, пусть лишь на словах, то выносился смертный приговор. Иногда следствия не проводилось, осуществлялись только аресты, за которыми следовали массовые казни. В любом случае требовали отречься от арестованных всех, кто был хоть как-то связан с ними, включая коллег, сотрудников, учителей, однокашников, родителей, родственников, супругов и даже детей (дети, отрекавшиеся от своих родителей, превозносились как герои).

Цель заключалась не только в том, чтобы терроризировать общество, но и в том, чтобы низвести общество до уровня атомизированной массы отдельных людей, не сообщающихся друг с другом и не связанных никакими узами солидарности. Любая личная оппозиция режиму, вообще любая критическая мысль в таких условиях становилась личной тайной, поделиться которой нельзя было ни с кем из страха предательства и ареста. Таким образом, любая потенциальная оппозиция пресекалась в корне, вместо того чтобы позволять отдельным оппозиционерам беседовать друг с другом, собираться в группы и лишь тогда проникать в их ряды, чтобы обнаружить их замыслы и арестовать их членов, — как делала царская охранка и как по-прежнему делали буржуазные полицейские. Система репрессий была столь эффективна, что режиму Сталина никогда не угрожала хоть сколько-нибудь ощутимая оппозиция. Но эта система очевидным образом перешла за кульминационную точку успеха: после смерти Сталина она была сознательно демонтирована его преемниками, которые опасались за свою судьбу в том случае, если бы их противники завладели рычагами власти и стали возглавлять тайную полицию.

Лишь немногие династические правители в арабском мире и в Южной Азии все еще могут заявить, что в некоторой мере обладают унаследованной легитимностью, тогда как в мире гораздо больше демократических государств. Но даже после падения европейского коммунизма во многих государствах до сих пор правят репрессивные режимы, обладающие слабой легитимностью или вовсе ею не обладающие. Несмотря на то, что эти государства столь сильно отличаются друг от друга, их политика напоминает военные действия, даже если она бескровна, и при этом в полную силу проявляется парадоксальная логика стратегии, требуя от правителей постоянной бдительности и активных репрессивных усилий для защиты своей нелегитимной власти.

До сих пор мы рассматривали логику стратегии в подготовке и ведении войны, а также в политических репрессиях. Но она включает в себя не только саму войну, но и поведение людей в контексте возможной войны (и возможного политического конфликта). В случаях, когда государства готовятся к войне или стараются ее избежать, когда они используют свои военные ресурсы для того, чтобы вынудить другие страны пойти на уступки, прибегая при этом к запугиванию, но применяя силу на деле, — итоги всех этих усилий определяются все той же логикой стратегии, что и на войне. И не так важно, какие рычаги государственного управления при этом задействованы. Дипломатия, пропаганда, секретные операции, а также обусловленные конфликтом экономические средства контроля и инициативы («геоэкономика») — все это подчиняется логике стратегии.

Часть II

Уровни стратегии

Введение

Мы рассмотрели, каким образом парадоксальная логика — последовательность действий, кульминация, упадок и взаимообращения — наполняет собою всю область стратегии. Она проявляется и в противостоянии целых наций, и в мельчайших нюансах противопоставления одних видов оружия другим, а также в принимаемых мерах и контрмерах. Одна и та же логика просматривается во всех типах военных действий: как самых широких, так и предельно узких масштабов; во время войны и в дипломатических конфликтах мирного времени.

Обычно источником этой логики является динамическое состязание противостоящих друг другу воль. Но предмет, обусловленный парадоксальной логикой, разумеется, изменяется в зависимости от уровня столкновения, начиная с войны и мира между нациями вплоть до высокотехнологичных столкновений особых подсистем, например радиолокационных станций наведения ракет (missile-control radars) с бортовыми радиолокационными станциями обнаружения ракет (aircraft radar-warning receivers).

Каждый уровень обладает своей реальностью, но редко когда она не зависит от уровней, расположенных выше или ниже. Так, происходящее на техническом уровне противопоставление одних типов вооружения другим и разработка соответствующих контрмер подчиняются методам ведения боевых действий на тактическом уровне, в которых применяются эти особые виды оружия. Разумеется, сила или слабость войск как целого зависят и от иных, самых разнообразных факторов: материальных — таких, как снабжение; достаточно конкретных — таких, как уровень подготовленности и тренировка, и таинственно неосязаемых — таких, как боевой дух, сплоченность и лидерство.

Последние зачастую оказываются важнее в определении исхода сражения, чем инженерные факторы, задающие возможности применения того или иного оружия. Кроме того, сам тактический уровень подчиняется более высоким уровням, где господствуют уже другие обстоятельства.