МЕНТАЛЬНАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Сборник: рассказы, повести

            Посетитель в своих рассуждениях пропустил момент, когда чиновница вдруг начала быстро бледнеть. Когда же взглянул на неё, то осёкся на полуслове.

            - Что с вами... вам плохо?- вопрос вырвался непроизвольно, ибо, ещё минуту назад насмешливо-ироничная хозяйка кабинета сейчас находилась в предобморочном состоянии.

            Чиновница не услышала вопроса, зрачки её глаз за золочёными очками были полны животного ужаса, растерянности... беспомощности.

            - Что... что вам... резолюцию?- тихо спросила она, в то время, как не по-возрасту холёная рука с большим изумрудным перстнем на беземянном пальце нетвёрдо взяла лежащий на столе шикарный "Паркер". Она стала спешно, словно боясь не успеть строчить на углу листа с заявлением. – Вот... возьмите...

            Посетитель, несколько растерянный такой метаморфозой взял заявление, прочёл резолюцию: "Ходатайствую перед администрацией энного продовольственного рынка о взыскании льготной оплаты..." и подпись: "Заместитель главы управы района ... по потребительскому рынку...".

            - Спасибо, я ...

            - У вас ещё что-то? – нетерпеливо перебила чиновница.

            - Нет...

            - Тогда всех благ,- весь её облик свидетельствовал, что она очень спешит, что у неё вдруг появилось неотложное, срочное дело... о котором ещё десять минут назад она и не помышляла, не подозревала.

Мужчина догадался о причине столь внезапного испуга, довольно быстро, едва вышел из дверей Управы. Презрительная усмешка сама по себе появилась на его лице: "Из-за кого она так сильно струхнула: из-за этих двух, что зашли перед ним, или ещё из-за кого-то, или из-за многих разом, и за кого испугалась...за детей , внуков, или тоже всех разом? Интересно, сколько взяла? Судя по реакции немало, тяжело отрабатывать придётся... Снайпера вряд ли наймёт – ранг не тот".

СМЕРТЬ ФИЛОСОФА

                                                                          рассказ

            Хмурая поздняя осень, 1990 год. Домодедовский аэропорт – огромный, неуютный, грязный, кишащий народом. Пассажиры многих рейсов не могут улететь по причине погодных условий в аэропортах прибытия. По той же причине многие встречающие тоже не могут сделать то, за чем сюда приехали и покинуть аэропорт. Сидячие места во всех залах заняты, кроме того люди сидят прямо на чемоданах, сумках и прочих вещах. Даже перемещаться по зданию аэропорта нелегко, везде и всюду люди, багаж… усталость, раздражительность… всеобщее неудобство.

            Философ приехал за два часа до своего рейса. То, что там, куда он летел, на его родине стоит хорошая погода, он знал заранее, в аэропорт ехал в отличном настроении. Здесь, в Москве, у него все, что называется, сложилось. Издание его книги, основной вопрос, ради которого он и приезжал в эту сырость и слякоть со своей теплой, благодатной и ухоженной родины… этот вопрос решился положительно. Книгу окончательно поставили в «план» на будущий год, более того не посмели ни в малейшей степени корректировать его авторский текст. Наконец-то здесь вроде бы осознали, с кем имеют дело и внешне издательские работники держались с ним крайне вежливо и предупредительно. Наконец-то и до этих тупорылых правнуков крепостных рабов дошло, что именно он на сегодняшний день самый крупный советский философ. Ох и тупые эти русские, а еще обижаются что нацмены почти все интеллектуальные ниши захватили. Да как тут не захватить, если так называемая титульная нация, в любой науке, что называется, не в зуб ногой. Так и с ним, только сейчас, наконец, уяснили то, что имеет место уже лет тридцать. Ну, да ладно, лучше поздно, чем никогда…

            Едва Философ, отряхнув кепку, слегка намокшую от мелкого моросящего дождя, ступил на территорию циклопической «стекляшки», собственно здания аэровокзала, ему в нос буквально шибанул противно-теплый спертый воздух, где процент углекислоты выделяемой тысячами людей, наверное, в разы превышал все допустимые нормы. По ушам буквально ударил, заставив напрячься барабанные перепонки, разноголосый, многочастотный гомон, в котором, тем не менее, не тонул бесследно мощный голос громкоговорителей, информирующий пассажиров и встречающих о начале регистрации и сдаче багажа, о прилете и отлете, задержке рейсов. Философ человек зрелый, можно даже сказать пожилой, и казалось с позиции своего возраста, жизненного опыта, к тому же учитывая его профессию, по всем этим «показателям», должен был ко всем этим неудобствам отнестись, образно говоря, философски. Но он не мог… не хотел, ибо слишком сильно ненавидел все, что его здесь окружало. Он сразу понял, что где-нибудь присесть и просто подождать без лишней траты моральных и физических сил, остававшиеся до отлета его самолета эти два часа ему здесь вряд ли удастся. Скорее всего, придется все это время простоять, прислонившись к какой-нибудь грязной стенке или опорному столбу. Разум Философа начал совсем нефилософски «закипать». Оный боролся с «голосом благоразумия», уверявшего, что все это всего лишь временные неудобства. Их надо перетерпеть, дождаться рейса и часа через четыре он уже будет дома в зажиточном и прекрасном краю, где его земляки живут в просторных жилищах, заполненных дорогой импортной аппаратурой и мебелью, едят только свежие, качественные овощи и фрукты, те же мандарины прямо с дерева, пьют лучшие в мире вина… Но почему-то именно сейчас ему не хотелось слушать этот «голос», не хотелось терпеть, мучиться. Кто он и кто эти!? Эти, с позволения сказать, люди тоже здесь мучаются, терпят тесноту грязь неудобства… Но они ведь и живут так, также жили их и ближайшие и далекие предки, в тесных убогих жилищах, ели скудную, плохую пищу, носили плохую одежду и обувь. Они такой народ, такая нация, которая мучилась и терпела всегда и всегда будет плохо, неудобно жить. А он… он принадлежит к небольшому, но культурному и гордому народу, который считает плохую жизнь и мучения позором. К тому же он гений. А раз так, то он терпеть так же как это быдло не должен, не хочет, не будет…

            Вообще-то философ слыл очень сдержанным человеком. Да и как можно, даже имея сверхспособности достичь каких-то высот в любой области в стране, где титульной нацией является народ-дебил, и управляют ею руководители-дебилы. Именно благодаря сдержанности, он сумел в свое время здесь в Москве закончить самый престижный в стране ВУЗ, аспирантуру, потом там же преподавать, издать множество своих научных трудов… И это при условии, с годами все нарастающей ненависти ко всему «титульному», даже к языку, на котором он писал свои труды. И он от этого так устал… Его ненависть не умещалась в нем, рвалась наружу, и ему все труднее становилось ее прятать, сдерживать. В последние годы он жил уже на родине и вроде бы немного отдохнул, отошел. Но всякий раз, когда приезжал сюда, даже на короткое время, вновь с прежней силой начинал ненавидеть всю эту мерзость, тесноту, нищету, пьянство, поедание селедки на газете. И, что особенно его не то смешило, не то бесило, то что большая часть этого «стада» до сих пор убеждено, что они живут в самой свободной и справедливой стране, «где так вольно дышит человек». Даже редкие «выпуски» их за границу не добавляли им ума, чтобы понять, что это не так. Они до сих пор верят той чуши, что на Западе потому живут лучше, что столетиями грабили колонии, да и сейчас продолжают процветать за счет стран «третьего мира». Уж кто столетиями грабил так это в первую очередь титульные русские, цари грабили нерусские народы, генсекретари тоже грабили союзные республики. Но даже всех ограбив, они не могут научиться нормально, хорошо в достатке жить. Чем же еще объяснить, что даже ограбленные нетитульные народы Союза живут лучше этих титульных. Только патологической тупостью русских и их руководства. Как же еще можно охарактеризовать народ и руководство, которые запуская спутники в космос умудряются жить по уши в дерьме, есть «бумажную» колбасу, за которой еще приходится давится в многочасовых очередях.

            Когда началась эта Перестройка, инициированная мужем его университетской однокурсницы, пробившемуся на самый верх в иерархии этой страны… Он его хорошо знал, он тоже учился в те же годы в том же университете, только на другом факультете. Как только он на ту вершину взобрался, Философ окончательно понял – этот народ вообще недостоин быть тем, кем является, основным народом сверхдержавы, по которой сверяют свой путь многие другие народы, попавшие в его историческую «сферу притяжения». Сама идея коммунизма, может, и не так уж плоха, но разве можно идею «светлого будущего человечества» осуществлять на базе столь никчемного народа. Разве могут придти к этому светлому будущему люди, не имеющие в зародыше, генах элементарного чувства собственного достоинства!? Это чувство присуще всем, и большим, и малым народам – у русских его нет и никогда не было. Как же тогда можно подчиняться этим людям и руководителям народам, у которых чувство собственного достоинства не только есть, но и чрезвычайно сильно развито? Здесь, конечно, в первую очередь Философ имел в виду свой народ. Нет, даже самые последние особи из его народа никогда не опустятся до такого, чтобы есть селедку на газете и пить плохую водку в подворотне, не потерпят, чтобы его жена, сестра, или дочь укладывали шпалы на железной дороге, или таскали кирпичи, не потерпят чтобы у его матери не было хороших платьев и хороших зимних сапог. Он украдет, обманет… убьет, наконец, но не потерпит. А они терпят все это, и еще множество всяких мерзостей, что творит с ними их власть. А власть, «натренировавшись» в издевательствах над русскими, обнаглела до того, что начинает так же относиться и к другим народам, у которых есть то, что нет у титульной, скотоподобной нации, есть чувство собственного достоинства. Нет, это у них не пройдет, с этим надо решительно кончать. Хватит вместе с русскими жить в дерьме и страдать. Зачем жить в одной стране с народом, который такую скотскую жизнь считает нормальной и не пытается ее изменить!?..

Через громкоговоритель объявили, что вылет ряда рейсов, в том числе и его, задерживается на неопределенное время. Настроение философа еще более ухудшилось: «Все-то у них не так, и руки не оттуда растут и головы нормально не варят…». Он конечно понимал, что погодные условия ни как не зависят от качеств русского народа… Впрочем, если поразмыслить, пофилософствовать, то и здесь можно обнаружить определенную связь-закономерность. Ведь все нормальные народы сумели обустроиться на участках земной суши с вполне приемлемым климатом: французы, немцы, итальянцы, испанцы… То же самое можно сказать о его народе. Даже ближайшие родственники русских, украинцы и те устроились на лучшем месте. А эти уроды куда заперлись? В леса, в болота, в холод. Даром что земли больше всех нахапали, но самой худшей, где жить почти нельзя. Хуже чем у них среда обитания пожалуй только у чукчей и им подобным совсем уж убогих народов. То ли дело его родина, стоит только на нее посмотреть и сразу становится ясно, такую землю может населять только столь же прекрасный и обязательно гордый народ…

            Однако «поток сознания» не помогал переносить «тяготы и лишения» - философ все больше уставал. Возникла острая необходимость искать место, куда бы можно присесть. Он еще держался на ногах, но после того как объявили о задержке его рейса, силы будто разом кончились. Ему казалось, что если он нечаянно споткнется и упадет, то уже не сможет самостоятельно встать. Философ шаркающей походкой переходил из одного огромного зала в другой… но свободного сидячего места нигде не увидел, более того даже у стен все пространство оказалось занято пассажирами, сидящими прямо на своих чемоданах и сумках, некоторые просто лежали постелив на пол кто что мог. Он приехал в Москву с одним портфелем и конечно тоже мог бы положив его на пол сесть… но он не опустится до этого, чтобы подложить свой портфель, в котором лежат его нетленные рукописи на этот грязный заплеванный пол. На такое способны только вот эти люди, лишенные собственного достоинства, а он его имеет… О что это?... Там возле кадки с каким-то полузасохшим экзотическим деревом… Кажется случилось чудо, там освободилось место на так называемой «завалинке», кожухе тянущемся вдоль наружной стены из оргстекла, который закрывал трубы отопления. Сидеть там, конечно, не очень удобно, но можно. Философ, мобилизовав все остававшиеся у него силы, поспешил туда… Он успел, или скорее всего прочие претенденты на этот «аналог сидячего места», увидев как к нему устремился, едва не сшибая встречных-поперечных, пожилой человек в кепке с перекошенным злым лицом… они просто не стали его оспаривать.

            Ну вот, наконец-то, он сидит, опираясь спиной о прозрачную стену, и снизу идет теплый воздух от отопительных труб. Можно слегка передохнуть прикрыть глаза и вновь предаться любимому занятию, думать-мыслить. Десятилетиями натренированный интенсивными философскими размышлениями мозг не мог бездельничать, предаваться чему-то вроде блаженства, рождая иной раз такие выводы, что надо бы тут же записать, ибо то были мысли достойные Платона, Декарта, Канта… и им равных величайших мыслителей человечества. Но рождались они в его голове, философа второй половины двадцатого века, крупнейшего (в этом он не сомневался) философа своего времени. Вот только не повезло ему со страной, где приходиться жить ему и его небольшому, но талантливому народу. В последнем он тоже не сомневался, ведь именно его народ выдвинул такого философа как он, а весь этот огромный титульный за всю свою историю не смог выродить ни одного такого же (в этом он тоже не сомневался). Видимо потому здесь и не ценят по достоинству настоящих гениев, титанов мысли. Потому что сами не могут таковыми стать. Хотя, в общем-то, его признают. Причем признают даже в так называемых высших сферах, если конечно  так можно говорить о выскочках-плебеях, руководящих этой страной. Сейчас он вспомнил малозначительный но показательный факт, как в пору его студенческой молодости, будущая жена первого лица этой страны, с той которой он тогда учился на философском факультете университета… Эта пустая жеманница тогда на каком-то студенческом вечере с восхищением проговорила: ох и какой же ты умный и талантливый. А он тогда лишь дурачился, экспромтом выдавал какие-то заумные объяснения самых обычных вещей и тем ставил своих сокурсников в состоянии мыслительного ступора. Они, будущая элита общества, студенты-философы просто оказались не в состоянии так же как он свободно, абстрактно мыслить и делать выводы – ведь для этого даже таланта мало, нужна внутренняя свобода мышления, свобода от расхожих мыслительных штампов, что дает именно чувство собственного достоинства. Помнится, уже будучи преподавателем университета, в среде прочих преподавателей-философов он опять же экспромтом выдал: «Существуют предметы и существует бытие существующего и существует еще нечто в мире, что требует своего особого языка, для того чтобы это нечто выразить. И этот язык есть метафизика, или философия». Эту его в общем-то простую мысль не мог постичь никто. А коллеги просто посоветовали ни в коем случае не втолковывать это студентам, и вообще для его же блага не выходить за рамки официальных учебников. И тогда пришло окончательное осознание, что он один единственный в этой стране настоящий философ, способный не слепо пересказывать учебники, а создать свою философию. Все остальные в лучшем случае способны просто философствовать хоть и считались настоящими философами, защищали диссертации, получали кафедры, звания, награды. А он создал-таки свою философию, так же как в свое время это делали те же Платон, Декарт, Кант, Гегель… Свою философию он определил как «поиск гражданства неизвестной духовной родины». Ха-ха… и вновь здесь его ни кто не мог понять. Да и где им этим правнукам крепостных рабов, детям взбунтовавшегося плебса, уничтожившими своих господ и захотевших «звучать гордо»… Но для этого, опят же надо перво-наперво уважать самих себя, отучится от своих мерзких привычек, хотя бы не есть на газете. Нет, русским потребуется еще много столетий, чтобы обрести чувство собственного достоинства, предтечу свободы духа и мысли, чтобы выдвигать из своей среды настоящих больших философов, таких как он. А пока что эти тупицы даже в ранге профессоров и академиков не смогли распознать в его «поиске неизвестной духовной родины» всего лишь теоретическое обоснование поворота вектора развития его народа в сторону от отставшей, деградирующей России. Туда, куда лучшие представители его народа всегда смотрели с надеждой на спасение, в сторону просвещенной Европы…

            Философу вдруг стало тяжело дышать. Он расстегнул пальто, ворот рубашки – легче не стало. Из под «завалинки» тянуло душным теплом. Надо бы выйти на улицу, на воздух. Но вставать, потерять сидячее место, к тому же обходить всех этих лежащих, стоячих, сидячих, чавкающих… очень не хотелось. К тому же даже уличный воздух здесь был ему глубоко противен, он просто не мог быть по определению свежим, хорошим… Философ переборол минутное недомогание, и уже не обращая внимание на противное тепло снизу и покалывание в груди вновь погрузился в свой любимый мир, мир размышлений. Гераклит говорил: жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь. Они взимопереплетены. Философ продолжил, развил, подробно расшифровал это утверждение: «В нашей духовной жизни всегда присутствуют некие мертвые отходы, или мертвые продукты самой жизни. И часто они могут занимать все ее пространство, не оставляя места для проявления живого чувства, живой мысли или поступка». В  этой теории краткое и исчерпывающее объяснение ситуации сложившейся в Советском Союзе сейчас, в конце двадцатого века, той клоаки, куда он пришел под эгидой русских. Страна опутанная всевозможными нежизненными догмами, этими мертвыми продуктами, мертвечиной, которые не оставляют места для любых живых проявлений. И такое положение, приемлемое для титульной нации, и ряда таких же малокультурных народов, становится уже не выносимым, для народов, тянущихся к живому свету, чистому воздуху, хорошей, сытой, обеспеченной жизни. Все эти события в Алма-Ате, Вильнюсе, наконец, на его родине, живое воплощение его философских изысков. Народы, имеющие чувство собственного достоинства больше не хотят также мучиться и терпеть как русские, делить с ними скотскую жизнь. Ведь все к чему прикасаются русские рано или поздно становится смердящим, мертвым. Они даже идею социализма сумели так извратить и опошлить, что она стала мертвой, неработающей догмой. Ведь что такое социализм? Это общество просвещенных кооператоров – независимых производителей. А эти что сотворили – колхозное, крепостное по сути сельское хозяйство и почти такую же государственную промышленность, работающую не на удовлетворение людских потребностей, а выдававшее «на гора» неисчислимое количество всевозможного оружия. Для русских, рабов по натуре – это вполне приемлемо, а для более свободных духом советских народов? Они не хотят так жить, ибо имеют отсутствующее у титульной нации чувство собственного достоинства, особенно сильно не хочет его народ.

            Философ размышлял с полузакрытыми глазами, а когда открыл их и вновь оглядел окружавших его пассажиров… Они по-прежнему сновали взад и вперед, стояли сидели, разговаривали, ели… Нет, слово ели не подходило к этим людям, это можно обозначить только словом жрать. Да они не ели, а жрали, жадно, утоляя свой многовекой голод, доставшийся им от никогда не евших досыта предков, жрали часто немытыми руками, на коленях, на газетах. Но они все терпели, терпят и терпеть будут. Его народ никогда не голодал, хоть также жил и в Российской империи и в сейчас в СССР… никогда. А эти всегда умудряются жить впроголодь. Он вновь уже с нескрываемым презрением оглядел всех этих мужчин, женщин, детей… Да они все рабы, рабы по духу, по привычкам доставшимся им от их крепостных предков. Хоть они и перебили в семнадцатом году своих господ, но сами жить без господ, без барина не могут. Они выдвигают их из своей среды. Но то все плохие господа, никуда не годные. Потому рано или поздно придут господа, руководители со стороны, как всегда было в их истории таковые приходили из Скандинавии, Орды, с Европы… И сейчас придут и взнуздают это быдло так, как его соплеменник сумел их взнуздать и всенародно изнасиловать, заставив их прыгнуть выше своей головы, совершить то на что у них не имелось ни способностей, ни мужества. И сейчас должны прийти умные, волевые, безжалостные. Таковых особенно много среди его земляков, они поставят это быдло в привычную для них пятую позицию и заставят делать великие дела этот никчемный народ почему-то возомнивший себя великим… Но не сейчас, позже. Сейчас это стадо должно пожить в хаосе, голоде, холоде, чтобы окончательно осознать, что сами они никогда из дерьма не выберутся. А пока надо чтобы его народ обрел независимость от этих ублюдков и наладил без них разумную и богатую жизнь, чтобы быдло это увидело и коленопреклоненно попросило, как когда-то их далекие предки просило варягов: придите и володейте нами… А чтобы добиться независимости всего и надо-то чтобы русские наконец перестали нас уважать и любить, не захотели с нами жить, возненавидели нас так же сильно, как ненавидим, презираем их мы!

            Мысли философа словно подпитывали его измученный организм. Он даже вроде бы почувствовал прилив сил, энергии, ему захотелось встать, подняться над этой тупой толпой и гордо оповестить: вы все быдло, а я человек. И он даже сделал усилие направленное вверх… но силы так же внезапно кончились, как и пришли. Мысли уже много лет питаемые ненавистью и презрением как наркотик сожгли, подточили саму жизненную силу. Философу вдруг сдавило горло, в груди стало тесно и жарко. Он широко открывал рот, чтобы глотнуть воздуха, но воздух ненавидимой и презираемой им местности на этот раз обернулся лавой залившей горло расплавленным свинцом…

            Помогите…здесь человеку плохо!- женщина, расположившаяся по соседству на своих чемоданах и жующая вареное яйцо с солью… рассыпанной на газете. Она кричала, с испугом глядя на сползшего с «завалинки» грузного пожилого мужчину. Его кепка свалилась с головы и откатилась прямо к ее ногам, обнажив тускло-желтую лысину в обрамлении седых волос. Она испуганно подобрала ноги, словно боясь прикосновения этой кепки и закричала еще громче.- Помогите, вызовите врача!...

            Люди вокруг зашевелились, стали поворачивать головы, но на помощь никто не спешил, и женщина кричала до тех пор, пока не подошел дежурный милиционер. Он ее грубо оборвал:

            - Чего орешь?!

            - Вот, тут человеку плохо, врача надо,- женщина резко уменьшила «громкость».

            - Ты тетка, что дура, или слепая… не видишь, какой же это человек? Это чурка нерусская.

            С этими словами милиционер подошел и с брезгливым выражением стал щупать пульс. «А часы то у него хорошие, и прикид дорогой… богатенький. Как же они гады умудряются всегда лучше нас жить?»- сами собой рождались у милиционера мысли, пока он определял бьется сердце или нет. Пульс не прощупывался, но милиционер не отпускал руку колеблясь: взять часы или нет. Наконец он отпустил безвольно упавшую руку достал рацию и стал вызывать:

            - Медчасть, медчасть… ответьте…- Послышался эфирный шум, кто-то отозвался…- Маша это ты?... Тут во втором зале один откинулся… Да, проверил, пульса нет. Пришли двух человек с носилками… Да нет я не тороплюсь, могу и подождать. Носильщиков покрепче пришли. Это чурек, но не базарный, на вид тяжелый, видать хорошо жрал и тяжело не работал, руки уж больно ухожены, как у холеной бабы. Это наши старики от плохих харчей все больше легкие звонкие и прозрачные, а эти отожратые… Конечно постою, а то еще грабанут и на меня все свалят… нет вещей нет, портфель только. Может уже в багаж сдал, надо билет проверить… Ну все, лады, жду.  

Милиционер нахлобучил на голову покойного его кепку. Его взгляд вновь остановился на часах. Часы явно были импортные, очень дорогие… Но милиционер так ненавидел представителей данного этноса, что брезговал даже совершать в отношении них мародерство. Тут же он вспомнил, что брал покойного за руку и поспешил вытащить платок и стал тщательно вытирать ладонь…

Предсмертная воля Философа претворилась в жизнь намного раньше, чем он думал – столь ненавидимый им народ, во всяком случае отдельные его представители, уже давно столь же сильно ненавидели и его народ.

 БИТАЯ СОБАКА

                                                                  рассказ

            Иногда, наблюдая за стаей бродячих собак, можно увидеть удивительное, казалось бы, необъяснимое явление во взаимоотношениях этих четвероногих. Здоровенная молодая псина, самая крупная и сильная в стае, никогда никому не уступающая ни брошенной кости, ни лучшего тёплого места, где-нибудь в отапливаемом подвале… именно эта псина почему-то, без видимых причин панически боится некую небольшую, облезлую собачонку. Причём собачонка явно не первой молодости, и остальные члены стаи к ней никакого почтения, не говоря уж о страхе, не испытывают.

            Опытные, со стажем кинологи объясняют столь странное явление следующим образом. По всей видимости, эти две собаки «знакомы» уже давно, задолго до «организации» данной стаи. Причём вторая собачонка, будучи старше, страшно обижала первую в её щенячьем возрасте. Таким образом, первая собака выросла под прессом каждодневного страха, постоянно испытывая на своей шкуре остроту зубов и когтей второй. Она привыкла её бояться, выросла с этим чувством, оно стало неотъемлемой частью её психики. И даже став большой мощной собакой, она уже не может перебороть страх перед своей мучительницей. Она продолжает её также бояться, как в «детстве». Таких собак называют «битыми»…

            Генерал с переднего сиденья УАЗика, чуть съехавшего с шоссе, наблюдал за маршем вверенных ему войск. Неподалёку располагалось селение, которое вчера взяли идущие в авангарде его армии мотострелковые подразделения. Вообще-то никакого «взятия» не было. Боевики, поняв, что против артиллерии, ГРАДа и «вертушек» даже их «горячая кровь» бессильна… В общем, они предпочли отступить в горы, чтобы уже оттуда вести более привычную для них партизанскую войну. Именно так в своём докладе объяснил отступление противника начальник штаба армии. С позиции штабной науки оно, конечно, так, но «НШ» человек на Кавказе новый, рассуждает общепринятыми категориями… русскими, европейскими, общечеловеческими… ни одна из которых здесь не действует. Командующий тоже русский, но вырос здесь и понимает то, что недоступно воспитанному совсем в иной среде «НШ». За посёлок боевики не стали драться потому, что их командир отсюда родом, здесь живёт его многочисленный род. Если бы он стал здесь воевать, вся огневая мощь армии обрушилась бы на селение. Погибли бы родственники этого самозваного эмира. Таким образом «эмир» сохранял жизнь и имущество родственников не из гуманности и человеколюбия. Это делалось, чтобы уже родившиеся дети его рода смогли вырасти и мстить, а женщины продолжали бы рожать новых воинов и те, вырастая, тоже бы мстили русским. Ведь месть в этом народе являлась в какой-то степени смыслом жизни. А если погибнут эти женщины и эти дети… Вот почему «эмир» не стал защищать родной посёлок. Он не сомневался, что русские не станут никому здесь мстить, и те смогут продолжать расти, и рожать. Ничего этого не мог знать НШ, выросший где-то на Вологодчине.

            На совещании, которое Командующий проводил в КУНГе походного штаба одного из полков, он как всегда тщательно инструктировал собравшихся командиров частей:

            -… Ни в коем случае не допускать грубого обращения с местным населением, полностью исключить воровство и грабежи, никаких зачисток. Если есть возможность, населённые пункты лучше обходить, избегать боестолкновений, которые могут привести к гибели мирного населения…

            - Здесь нет мирного населения. Русских они либо всех поубивали, включая детей, либо те сами убежали, а местные все или пособники, или родственники членов бандформирований,- с места возразил некий полковник с красным лицом и шеей не менее чем сорок шестого размера.

            - А вам, товарищ полковник, слова пока ещё не давали! Как вы смеете перебивать старших!- резко повысил голос Командующий.

            - Виноват, товарищ генерал,- полковник ещё более побагровел, встал из-за стола и вытянулся по стойке «смирно».

            Командующий смерил его неприязненным взглядом и отрывисто бросил:

            - Садитесь… Да, поймите же вы все, если мы не будем давать нормально жить местному населению эта война никогда не закончится!

            - Разрешите, товарищ генерал? - поднялся начальник штаба.- Я всё же не пойму, как это местное население должно нормально жить, если оно и сейчас, после трёх лет блокады и двух войн умудряется иметь столько имущества, сколько наше, почти всё, за все царские, советские и нынешние времена не накопило? И дома у них кирпичные и заборы кирпичные и ворота железные, и машины чуть не у всех… и при этом никто нигде не работает. У нас на Вологодчине найти частного владельца КАМАЗа… днём с огнём не найдёшь, а здесь в каждом сраном селении по нескольку, и наверняка все в России украдены.

            Командующий, скривив губы покосился на своего НШ, но отчитывать его, генерала, как рядового командира полка не стал, он начал терпеливо разъяснять этому «вологодскому валенку» и заодно остальным ситуацию:

            - Нам сейчас не КАМАЗы во дворах считать надо, а заложить основы конституционного порядка. А для этого надо сделать всё, чтобы у местного населения не возникло чувства ненависти к армии. Эта сейчас, на заключительной стадии контртеррористической операции наша главная задача.

            Окинув взглядом собравшихся, и не услышав более возражений, Командующий всё-таки не удержался и «уколол» НШ, а заодно и прочих «рязанских»:

            - А насчёт того, почему и местные и вообще на Кавказе живут лучше, чем в России… Вы этот вопрос не мне и не здесь, а у себя в Ярославлях-Рязанях поставте. Как это там у вас умудряются без войн и стихийных бедствий всегда так плохо жить. И после Отечественной войны вся Украина и Белоруссия в развалинах лежали, а на твою Вологодчину, небось, ни одна бомба не упала. Ну и что, уже в шестидесятых там жили нормально, а у вас как не ели досыта ни в тридцатые, ни в сороковые, так и в шестидесятые не ели, и сейчас поди…- Командующий махнул рукой на явно смутившегося НШ, и продолжал, словно почувствовал какое-то вдохновение.- Здесь всегда лучше, чем в России жили. Я, как вы знаете, здесь родился и вырос, и прямо скажу, эта черта мне у местных всегда нравилась. Как они говорят: сначала семью, детей обеспечь, а потом о всём другом думай. И в этом нам всем у них учиться надо.- Командующий оглядел присутствующих, уверенный, что сейчас ему уже никто не возразит… Но он ошибся.

            - И всё-таки… местные автономии все дотационные. Так что как-то не совсем по-людски это получается, что здесь простой народ живёт лучше, чем в регионах-донорах,- осторожно внёс «ремарку» зам. по воспитательной работе.

            Командующий чуть не задохнулся от возмущения – от кого-кого, но от того, кто при советской власти именовался политработником и начальником политотдела армии, он таких слов никак не ожидал. Однако дальше затягивать спор не стал, видя, что остался в одиночестве и потому властно оборвал дебаты:

            - Ладно, продолжим совещание, нечего отвлекаться на не относящуюся к делу ерунду…

            Ему очень хотелось, чтобы об его армии у местного населения было как можно меньше поводов говорить плохо. Он, конечно, понимал, что местные не могут любить русских, что они всё равно их будут ненавидеть. Он просто хотел, чтобы его армию ненавидели меньше, чем другую, наступавшую на сепаратистов с противоположной стороны. И это ему удавалось. Вторая армия не щадила никого, в том числе и гражданское население попадавшееся «на линию огня». Там  боевики несли такие потери, что местные объявили Командующего второй армии врагом своего народа. Ооо… наш Командующий больше всего на свете боялся стать врагом этого народа, этих людей, среди которых он, русский, жил и рос в детском и юношеском возрасте… в щенячьем возрасте.

            Его мать с отцом приехали сюда сразу после Отечественной войны, работали на нефтеперегонном заводе. Тогда здесь жизнь была очень спокойной, а главное относительно сытой – не сравнить с голодной и холодной Россией, которая и тогда по приказу власти «дотировала» южные регионы. Местных «чёрных» всех под корень депортировали в конце войны, и, казалось, тому благоденствию под тёплым южным солнцем не будет конца. Там вскоре у счастливых переселенцев родилась дочь, а потом и сын, будущий генерал и Командующий. Когда лысый правитель реабилитировал местных и те вернулись, он пребывал ещё в раннем «щенячьем» возрасте. Но хорошо помнил, как испугались родители того возвращения – они хоть никогда их и не видели, но были наслышаны и предчувствовали, что эти так же мирно и спокойно как греки, калмыки, крымские татары… на свою землю не вернутся. Местные вернулись, и действительно начался если не ад, то нечто очень его напоминающее. Его, впрочем, не так уж часто били, во всяком случае значительно реже, чем прочих русских мальчишек. Бить и унижать… это «удовольствие» у местных было заложено в их генетическом коде. Против данной генетики оказались бессильны, и сила, и смелость, ибо не выдерживала столкновений со звериной жестокостью и родовой взаимовыручкой местных. Сплочённые с детства на родственном уровне, они всегда помогали друг другу и самых смелых и сильных противников «ломали» в первую очередь, за счёт умело создаваемого численного превосходства, хотя в целом их было тогда, в пятидесятых-шестидесятых и во дворах и в школах отнюдь не большинство. Когда возникали крупные подростковые или молодёжные конфликты они срочно вызывали своих родственников из ближних и дальних аулов и те обязательно приезжали. Били жестоко, почти до смерти, били регулярно, пока не «ломали» окончательно. Так целые поколения русских мальчишек в отдельно взятом регионе вырастали «битыми собаками».

            Потом, таким образом «обработанного» русского парня мог встретить моложе его года на три местный и сказать:

            - Я твою сестру … в рот буду…

            И «обработанный» молча проходил, делая вид, что не слышит, зная, что если он посмеет ударить этого малого, на следующий день его уже подстерегут несколько его старших родственников и будут жестоко бить, а потом унижать. Русских девчонок похабили и обзывали, как хотели, и те боялись жаловаться, боялись, что если за них вступятся братья и отцы… то их искалечат. Боялись жаловаться и взрослые русские женщины, регулярно оскорбляемые местными, как взрослыми, так и детьми… боялись за своих детей и мужей. Обращаться в суд или милицию почти всегда не имело смысла: местные, за редким исключением, никогда не ходящие в передовиках и ударниках «коммунистического труда», умудрялись, тем не менее, быть гораздо богаче традиционно бедных и разрозненных русских, и «купить» органы правопорядка для них не составляло труда.

            Так вот, Он не относился к тем, кого местные часто били. Вернее они хорошо побили его только один раз, и он сразу понял, как надо себя вести, чтобы его больше не били по почкам, по печени, по рёбрам, после чего и харкаешь кровью, и в сортир тоже с кровью ходишь. Он почти сразу стал перед ними пресмыкаться. Им это очень нравилось, когда представитель, так называемой, титульной нации готов во всеуслышание признать, что он грязная русская свинья, и мать его блядь, и отец пьяная собака, а сестра почтёт за честь, если её местный джигит «возьмёт» где-нибудь в сортире. Им это импонировало и они его не били. Разве это битьё, когда дают, например, пендаль, а ты при этом с улыбкой и почти с искреннем удовольствием делаешь нечто вроде заячьего прыжка… Ведь это сущая ерунда, главное рёбра и почки целы. Тем более ерунда мыть одному полы в классе, когда тебе в напарники дают кого-то из «будущих джигитов». Да что там пол, однажды, когда их класс послали осенью на уборку кукурузы, Он работал сразу за двоих джигитов и те потом его очень хвалили:

            - Молодец… хороший батрак с тебя будет…

            Недалеко от его дома находилась секция вольной борьбы. Местные очень любили борьбу. Он тоже ходил в секцию и всегда когда боролся с местным обязательно ложился на лопатки, даже если и мог победить. Он очень нравился местным. Ему не раз говорили, снисходительно похлопывая по плечу:

            - Хороший ты парень. Вот бы все такие русские были, мы бы с вами так хорошо жили…

            В сложившейся после возвращения местных ситуации, русские стремились уехать из автономии. Он не раз слышал, как мать чуть не плача упрашивала отца уехать из этого ада. Но в Советском Союзе с его системой прописки не благоволили текучке населения, переездам его с место на место. Да и куда ехать, здесь как-никак дом, а обустраиваться на новом месте, нужны средства. Прописка и бедность – вот что держало большинство русских в этом ненавидимом ими городе. Но молодёжь вырастая,  и не желая из битых унижаемых щенков на всю жизнь превращаться в унижаемых собак, делала всё возможное, чтобы уехать. Для парней одной из таких возможностей стало поступление в военные училища. Этим объясняется, что очень много русских молодых людей из Северо-Кавказских автономий в период с шестидесятых по восьмидесятые годы поступили именно в военные училища. Они надеялись таким образом больше никогда не возвращаться в этот ад… который был их родиной, где они выросли как те щенки, которых с детства беспощадно били, больно били физически и во сто крат больнее морально.

                                                                                  2

            - Товарищ генерал, прибыли представители совета старейшин близлежащих посёлков и сёл,- доложил начальник штаба.

            Командующий посмотрел в окно КУНГа. Возле входа топтались восемь пожилых местных, одетых по-разному, кто в гражданских костюмах европейского покроя, кто в черкесках с газырями, хромовых сапогах и кинжалами на поясе. Роднило их одно – все были в высоких отлично выделанных каракулевых папахах.

- Пусть войдут,- вроде бы обыденно, но с внутренним напряжением произнёс Командующий.

Он очень боялся таких встреч. Он, Командующий, за которым многотысячная армия с тан-

ками, артиллерией, авиацией, которая может смести эти селения вместе с их обитателями… Он боялся, что местные, пришедшие выразить ему заверения, что они люди мирные, что в их селениях нет и никогда не было боевиков… Он боялся, что эти старики прочтут в его глазах затаённый страх перед ними, страх битой собаки, и его тщательно скрываемая тайна, перестанет быть тайной.

            Они вошли, восемь старейшин, с достоинством поздоровались. Некоторые, видимо, когда-то служившие ещё в Советской Армии говорили: «Здравия желаем». Он изобразил радушие, попросил присаживаться, осведомился о делах: сеяли ли в этом году, как перезимовал их скот… Он ведь вырос здесь и знал, как надо начинать разговор, все эти ничего не значащие вежливые фразы, тогда как на самом деле собеседники ненавидят, готовы резать друг другу головы, угонять тот же скот. Резать головы здесь призывали даже в детских сказках. Такие уж обычаи сложились у здешнего народа.

            Старейшины наперебой стали хвалить Командующего, всячески подчёркивали, что он их земляк, знает обычаи, что его войска ведут себя не в пример лучше, чем те, кто наступает с противоположной стороны, из второй армии. Ну, это и понятно, ведь тот командующий не знает, как следует вести себя с людьми гор. Тупой прямолинейный солдафон, беспощадно жгёт всё под ряд, уничтожает целые селения, головорез под стать Ермолову. В общем, ведёт себя как фашист, недаром его объявили врагом горского народа. Но уважаемый командующий первой армии совсем другой человек. Конечно, и в подчинённых ему войсках случаются досадные инциденты… Тот старейшина, который говорил от имени всех, имел высшее образование – на лацкане его пиджака поблёскивал университетский «ромбик»:

            - Вот список, в котором перечислены случаи, в которых мы просим вас разобраться и наказать виновных. Мы понимаем, у вас, товарищ генерал, столько забот, но мы вынуждены обратиться непосредственно к вам, потому что командиры полков, чьи солдаты и офицеры совершили эти низкие поступки, не приняли никаких мер к преступникам. Поверьте, это не какие-нибудь кражи курицы или барана. Мы не стали бы беспокоить такого уважаемого человека по пустякам…

            Командующий ощущал на себе энергетику взглядов, которыми его ощупывали злые цепкие глаза из-под папах. Этот образованный заливается соловьём, а остальные… Остальные пытаются понять, что за человек перед ними, насколько опасен, их семьям, роду, селениям, стоит ли его бояться, то есть уважать, или нет. Слово уважать и бояться на Кавказе всегда являлись синонимами. После того как кавказец почти тридцать лет правил Россией этот «обычай» внедрился и в мировоззрение многих русских. На данной основе советские руководители пытались строить свои отношения с Западом. Но смешивание этих понятий совершенно несвойственно характеру русского народа, ведь для него понятия бояться и уважать – противоположны, антонимы.

            Генерал тоже испытующе смотрел на старейшин. Он, в отличие от присутствующего здесь НШ, смотрел на них не как на непонятные этнографические экспонаты. Он умел «расшифровывать» их. Вот этот краснобай с ромбиком, до войны преподавал в институте, брал подношения, устраивал своих родичей, едва умевших писать, в свой ВУЗ. Как началась война, спрятался у родственников в родном селе. А лет тридцать назад, будучи студентом, участвовал в «опускании» своих славянских однокурсников, похабил русских девчонок, а может даже участвовал в групповых изнасилованиях тех же девчонок, за которых местные почти никогда не несли наказания, ибо запуганные родственники тех девушек, чаще всего забирали заявления. Это они к старости становятся степенными и благообразными, а по молодости ничем не отличались от тех же нынешних боевиков. Или вот тот, в черкеске, при советской власти был председателем поссовета… Генерал знал тот посёлок, там с середины семидесятых поставили на «конвейер» всех русских девушек и женщин, а русских тогда там насчитывалось не менее сорока процентов населения. Сейчас осталось несколько стариков и старух. Интересно, по молодости этот тогдашний, по всей видимости, комсомольский активист, тоже являлся одним из «звеньев», функциональной частью джигитского конвейера, через который должны быть пропущены все русские женского рода в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет, жившие в том посёлке?

            Кажется, ему удалось выдержать их изучающие взгляды, не дрогнуть, не выдать себя, они не прочитали в его глазах слабости, страха. Во всяком случае, выражения презрительного пренебрежения он в лицах старейшин не уловил. Посетители до конца «аудиенции» оставались настороженно-внимательными, по всему, так и не распознав, что из себя представляет этот русский генерал, родившийся и выросший здесь. Прощались с обязательными ничего не значащими благими пожеланиями. Потом Он взглянул на переданный ему, отпечатанный на лазерном принтере список «преступлений». В этих селениях в условиях войны имелись компьютеры, в то время как в сёлах мирной России компьютер был едва ли не музейной редкостью. Первым в списке значился банальный грабёж, контрактники зашли в дом и забрали тридцать тысяч долларов… В селе? Откуда у простого чабана такие деньги, да ещё длинный перечень золотых украшений? Второе… механик-водитель САУ также в рядовом посёлке начал утюжить гусеницами личный автотранспорт. Раздавил и искорёжил двенадцать единиц, из них два «Мерседеса», три «Фолксвагена», две «Тойоты», один «КАМАЗ», один зерноуборочный комбайн, три «ЗИЛ 131». С этим всё предельно ясно – увидел во дворах «бедных джигитов» эти машины и озверел, вспомнив свою нищую, убогую Родину, где, как это ни странно, эти машины, кроме иномарок, производят…

            - Надо ж… комбайн в личном пользовании, такого я ещё не видел, усмехнулся Командующий, передавая бумагу НШ.- Разберись, что тут правда, а что наговор. И насчёт этих машин, пусть специалисты из автослужбы по номерам двигателей определят в угоне ли они. Обычно ингуши их в России воруют, сюда пригоняют и продают.

            - Слушаюсь,- с готовностью ответил НШ.

            Но не этой встречи Он боялся больше всего. После обеда ему предстояло беседовать с солдатами и сержантами, представленными к правительственным наградам. На такие встречи Он всегда шёл с чувством зависти. Он не мог понять, почему эти совсем молодые мальчишки не боятся, совсем не боятся звероватых джигитов. Нет, это было выше его понимания, ведь их боятся все, и не только он, или такие же русские жители автономий, запуганные с детства. Он помнил, как по пьяни проговорился отец, признавшийся, что совсем не боялся на фронте немцев, хоть и прозвала их советская пропаганда «фашистским зверьём». Но этих, настоящих зверей, отец боялся и трезвый и пьяный, одного вида их боялся. Даже люди, выросшие далеко от Кавказа и не знавшие его «сынов», уже после непродолжительного общения с ними, тоже начинали их бояться. Командующий имел большой опыт командования, прошёл все ступени от взвода да армии и знал как джигиты «ставят на колени» целые подразделения. И ему это было вполне понятно, объяснимо. Как же можно не бояться зверей. Он с пониманием относился и к тому, что в российских городах с джигитами, всё равно какой кавказской нации опасаются сталкиваться и «менты», и «братки», и всякие там «скины». Даже большие начальники в высоких креслах считали за благо избегать конфликтов с любыми джигитами и их родственниками. Даже тот, кто призывал их «мочить в сортире», вскоре счёл за благо спустить этот призыв «на тормозах». Командующий воспринял это с удовлетворением, ведь это было ему близко, понятно, объяснимо. А этих он понять не мог, во всяком случае, большинство из них. Некоторые, правда, совершали свои подвиги случайно, даже со страху… этих он тоже мог понять.  Но большинство всех этих Лёх, Толиков, Иванов и, как ни странно, Ренатов, носивших русские, украинские, татарские… немецкие фамилии нисколько джигитов не боялись. Вот этого Командующий переварить не мог. Как, в стране, где со сталинских времён людей поголовно приучали уважать… то есть бояться кавказских джигитов, родилось столько людей, не испытывающих к ним никакого уважения, то есть не ведавших перед ними страха. Это непонятно, противно его разуму… разуму битой собаки.

            Из представленных к наградам выделялись трое. Первый, немец, своёй чистоплотностью и выправкой как бы олицетворявший «Deutsche Soldaten». Спросил его:

            - Как же ты сынок, сумел со своего гранатомёта точно в пещеру положить гранату, да так, что находящийся там схрон оружия и боеприпасов взлетел на воздух, и из той пещеры получилась братская могила для более чем трёх десятков горячекровных особей?

            Отвечает: