Прорывные экономики. В поисках следующего экономического чуда

А вот Венгрия по-прежнему продолжала дебатировать свое коммунистическое прошлое. Венгерская оппозиция позиционировала себя как антикоммунистическую альтернативу и строила свою кампанию на националистических призывах к возрождению Венгрии как «звезды» Восточной Европы – ностальгическое видение, возвращающее к временам мощной Австро-Венгерской империи. Ни одна партия не предложила венграм устремленного в будущее прагматичного видения чехов, которые единодушно решили, что их главная задача заключается в создании бюджетно-институциональной основы для рыночной экономики. Венгрия же превратилась в поле, пожалуй, для самых жестоких идеологических и политических битв в регионе: и ультралиберальные левые, и правые националисты изо всех сил стараются очернить друг друга и активно борются за народные сердца посредством все более щедрых государственных расходов.

Венгрия вошла в прошлое десятилетие, возможно, самой успешной экономикой Восточной Европы и сумела привлечь в страну большой поток иностранных инвестиций, но эти достижения были сведены на нет в результате смен правительств – как левого, так и правого, – которые обещали обеспечить жесткий контроль над бюджетными расходами, но так этого и не сделали. В итоге Венгрия стала позорным исключением из общей тенденции растущей финансовой ответственности, которая крепла на формирующихся рынках в течение всего последнего десятилетия. С географической и культурной точек зрения Венгрия находится на воображаемой границе, разделяющей Северную и Южную Европу, и сегодня в инвестиционных кругах широко распространено мнение, что именно давняя привычка южан хорошо жить и много тратить стала одной из главных причин проблем этого региона. Например, за годы вековой конкуренции с имперской Веной ошеломительный по красоте Будапешт воспроизвел практически все архитектурные шедевры австрийцев – от самого популярного кафе до оперного театра, – только в еще более роскошном и дорогостоящем варианте.

В итоге Венгрию сегодня считают одной из костяшек домино, которые упадут первыми, если кризис дефолта выйдет за рамки Греции, а Польшу и Чехию, напротив, часто рассматривают как убежище, своего рода спасительную гавань, где можно укрыться от кредитных проблем Европы. Рынки относятся к этим двум странам как к маленьким Германиям, считая их аскетическими и надежными. Включая даже самих немцев. Не секрет, что в декабре 2010 года канцлер Германии Ангела Меркель обратилась к Польше и Чешской Республике с приглашением присоединиться к еврозоне раньше намеченного времени. Ей нужны более консервативные с финансовой точки зрения союзники в европейской борьбе с членами ЕС, привыкшими жить на непозволительно широкую ногу. Однако и поляки, и чехи ответили госпоже Меркель вежливым отказом.

В Евросоюзе, но не в еврозоне

В настоящее время Польша и Чешская Республика занимают уникальную позицию лакомых кусков мировой экономики: обе они уже вступили в ЕС, но не еще вошли в еврозону. Государство, оказавшееся в такой выгодной позиции, сумело создать стабильные банковские и финансовые институты, необходимые для членства в ЕС, привлекает огромные новые потоки инвестиций из других стран – членов Европейского союза, да еще и может рассчитывать на щедрые трансфертные платежи ЕС, которые позволят ему поднять показатель среднего дохода на душу населения до уровня стран – членов Евросоюза. Прежде считалось, что как только страна вступает в ЕС, очередным шагом должно быть принятие ею единой европейской валюты. Членство в еврозоне и бюджетная дисциплина, им предусмотренная, способствовали тому, что небольшие посткоммунистические государства сразу начинали выглядеть намного более стабильными и надежными, способными вернуть занятые ранее средства, и, следовательно, могли рассчитывать на относительно низкие процентные ставки.

Так, по сути, и было до последнего времени, но, как оказалось, это палка о двух концах. Одновременно с присоединением к зоне евро страна входит в зону опасности, где из-за дешевизны капитала даже самые мудрые, по всеобщему мнению, инвесторы начинают совершать всевозможные ошибки. Например, если говорить о Португалии или Испании, то сегодня создается впечатление, что именно евро (и пришедшие вместе с новой валютой низкие процентные ставки) привел к появлению на рынках недвижимости этих стран «пузырей», с треском лопнувших во время кризиса 2008 года. В связи с этим народ Словакии, перешедшей на евро в 2009 году, как раз накануне греческого кризиса, резко протестовал против того, что теперь этой относительно бедной стране наравне с самыми богатыми членами Еврозоны, такими как Германия, приходится выручать просто более богатых ее членов, в частности Грецию.

А Польша и Чехия тем временем наслаждаются преимуществами, которые им обеспечивает позиция лакомого куска, и это положение может сохраняться еще не один год. Оба государства с готовностью и большим удовольствием пользуются своим правом члена ЕС на свободное передвижение граждан и товаров внутри Союза. Например, резко вырос объем польского и чешского экспорта в страны ЕС, и оба государства сильно выигрывают от всевозможных субсидий и трансфертов Евросоюза, начиная с направленных на поддержание доходов физических лиц на определенном уровне и заканчивая средствами для строительства дорог или закупки оборудования для частных компаний. В период между 2007 и 2010 годами ЕС одобрил переводы в Чехию на общую сумму в 17 процентов от ВВП страны, то есть 3300 долларов на одного человека. Впрочем, сильно истощенной экономике даже такой «золотой дождь» не принес бы особого облегчения. Румыния, например, тоже получила от ЕС весьма увесистый «горшок с деньгами», но из-за некомпетентности и коррупции властей лишь малая их толика была потрачена на те цели, для которых они предназначались. Это ставит под большое сомнение новые трансферты и дотации, несмотря на то что этой стране еще очень многое нужно изменить. Достаточно сказать, что в Румынии одна из худших транспортных сетей на континенте и практически нет многополосных автомагистралей.

Помимо всего прочего, благодаря положению лакомых кусков Восточной Европы Польша и Чехия оказались надежно изолированным от заразы, поразившей в 2010 году Грецию. По мере того как в финансовом мире крепло сомнение, что Греция сможет расплатиться по стремительно растущим долгам, инвесторы принялись в массовом порядке избавляться от греческих облигаций, а потом и от евро, поскольку это и греческая валюта. Стоимость евро начала быстро снижаться, порождая в свою очередь новые сомнения по поводу способности и других стран еврозоны погасить задолженности. На какое-то короткое время Польша и Чешская Республика тоже «попали под раздачу», но вскоре рынки поняли, что у этих стран нет непреодолимых трудностей с выплатой долгов, более того, они вообще не накопили особенно больших долгов.

Большинство новых членов ЕС сегодня счастливы, что оказались в таком выгодном положении: в Союзе, но без евро. Они совсем не спешат пройти весь путь до конца и перейти на новую валюту, оттягивая этот день всеми доступными способами. Вовсе отказаться от евро новые члены не могут, но выдвигать все новые и новые аргументы в оправдание отсрочек им вполне под силу. Учитывая это, аналитики отодвигают прогнозируемые даты введения евро все дальше: сегодня ожидается, что Польша утвердит единую валюту не раньше 2019 года, а Румыния и Чехия через год после поляков. Чехи уже много раз откладывали эту дату, и общественное движение против быстрого вступления в еврозону в стране только усиливается. В Польше последние опросы общественного мнения показали, что впервые за время обсуждения этого вопроса очевидное большинство (60 процентов) поляков выступают против ввода евро. Например, многие граждане Польши в ходе этих дебатов говорили о том, как разумно поступила в свое время Швеция, решив вступить в ЕС (это произошло еще в 1995 году), но отказавшись перейти на евро. Однако сегодня, к сожалению, такой вариант новым членам недоступен.

Венгерское исключение

Теоретически Венгрию тоже можно отнести к лакомым кускам Восточной Европы, но практически, в отличие от Польши и Чешской Республики, страна упустила этот шанс. Вместо того чтобы работать над созданием сильных институтов и повышением прибыльности своей экономики, и Социалистическая, и Консервативная партии Венгрии наперебой стараются подкупить избирателей, предлагая венгерскому народу все новые и новые социальные льготы и пособия. Разумеется, это ослабляет стимул к труду и, соответственно, ведет к сокращению трудовых ресурсов, в то время как уровень государственного долга как доли от экономики в целом вырос за последние десять лет с 50 до более чем 80 процентов.

Бездумное соперничество двух ведущих партий, каждая из которых старается продемонстрировать избирателям свою щедрость, достигло своего апогея в 2000 году, когда правительство инициировало программы кредитования, оказавшиеся для Венгрии разрушительными. Власти предложили людям льготные ипотечные кредиты с очень незначительными ограничениями относительно того, кто может их взять и на какую сумму, и вскоре ситуация начала выходить из-под контроля. А когда правительство попыталось дать обратный ход, на две трети сократив максимальную сумму займа (до 5 миллионов форинтов), венгры отказались принимать это решение и принялись искать источники кредитования в любых других местах, причем отнюдь не только для приобретения домов.

Добавьте сюда еще и крупные европейские банки, которые в то время толпами гонялись за компаниями по всей Восточной Европе, надеясь по горячим следам заполучить выгодных клиентов из стран, считавшихся маленькими Германиями. Банки наперебой предлагали валютные кредиты в швейцарских франках и евро всего под 2 процента (венгры, к слову сказать, были счастливы, если им удавалось занять форинты под 8 процентов), и это было четкой установкой на серьезнейшие долговые проблемы. К концу 2007 года 90 процентов всех венгерских ипотек были в швейцарских франках и евро; когда же разразился глобальный кризис, у страны просто не было шансов, а иностранные банки при этом начали массово уходить с зарождающихся рынков.

Чехам и полякам предлагали такую же сделку, но они эту наживку не проглотили. Поляки, правда, брали кредиты в иностранной валюте, но намного меньшие суммы, чем венгры. А чехи, у которых и дома были сопоставимые процентные ставки, вовсе не попались на эту удочку. Отчасти столь утешительный итог объясняется тем, что правительства этих стран не гнались со всех ног за дешевыми деньгами и отказались от абсолютно ошибочной политики щедрого субсидирования ипотечных займов. Другая весьма вероятная причина – культурные особенности наций. Как бы там ни было, сегодня Венгрия иностранных инвесторов практически не интересует; этот излюбленный ими после падения советской системы объект страдает от сокращения объемов зарубежных инвестиций вот уже одиннадцать кварталов подряд. Аналогичная ситуация наблюдается на Украине и в странах Балтии и Балкан, и пройдет еще немало времени, прежде чем они выберутся из этого тупика.

Венгрия по-прежнему хочет ввести евро, поскольку курс евро выше курса венгерского форинта, и после ввода новой валюты венграм будет легче расплатиться по кредитам в швейцарских франках. Однако экономическое лидерство, которым страна могла похвастаться десять лет назад, кануло в Лету, и сегодня среди основных экономик региона она имеет наименее конкурентоспособную валюту, самые высокие процентные ставки и самые серьезные проблемы с безработицей. Поскольку власти бездумно увеличивали социальные выплаты населению, им, чтобы сдержать рост дефицита бюджета (что пока не удается), пришлось повысить и налоги, а предлагая венграм все новые варианты социальных льгот, они все сильнее ослабляли стимулы людей к труду.

Правила уличного движения: Будапешт

Внимательно следите за темпами и направлением экономических реформ. Обычно страна идет на реформы, только если она приперта к стене. А когда экономика стабилизируется и рост начался, желание внедрять серьезные изменения резко ослабевает. Даже в Китае, который занимался реформированием дольше и радикальнее большинства других наций, сегодня руководство страны уже отказалось от реформ, направленных на повышение производительности труда или обеспечение свободного роста экономики без усиления инфляции. Ныне китайские лидеры планируют реформы, нацеленные на повышение качества жизни граждан, – реформы, доступные только относительно богатым странам, например направленные на дальнейшее создание государства всеобщего благосостояния. Такие же перемены сегодня можно наблюдать на многих крупных формирующихся рынках, в том числе в Индии и Бразилии. По сути, это знакомый любому экономисту цикл: радикальные экономические реформы стимулируют заметный рост экономики, что порождает в стране чувство самоуспокоенности и ведет к ослаблению стимулов к дальнейшему реформированию. Так вот, в Венгрии этот цикл начался и закончился за одно прошлое десятилетие.

Стойкая притягательность ЕС

Сегодня ситуация с трудовыми ресурсами Венгрии считается одной из самых незавидных в Европе. В стране трудится всего 55 процентов взрослого населения – это самый низкий показатель в Европе, за исключением Мальты, где женщины вообще традиционно не работают. В Венгрии и Чешской Республике проживает приблизительно одинаковое количество людей – около 10 миллионов человек, – но трудовые ресурсы Венгрии насчитывают всего 3,8 миллиона, а Чехии 4,9 миллиона. Я привожу эти цифры вовсе не для того, чтобы обидеть и унизить Венгрию, а чтобы еще раз подчеркнуть, насколько правильным и смелым был выбор, сделанный Чехией и Польшей, – пусть не слишком интересный, зато в высшей степени ответственный. Обе эти страны могут служить классическим учебным примером того, как не пойти по пути Греции, ибо, нацелившись на вхождение в ЕС, они крепко взялись за ум. Польша издавна считалась законодателем моды в регионе. В сущности, она была первым государством – сателлитом СССР, сумевшим вырваться из его орбиты. За последние годы в стране создана сильная система образования, выпускающая высококвалифицированную рабочую силу; готовятся специалисты для малого и среднего бизнеса, вполне конкурентоспособно работающие во всей Европе. Четко управляемые польские банки функционируют намного надежнее банковской системы заклятого врага Польши, России; в стране растет число компаний, выпускающих потребительские продукты высокого качества. Центральный банк Польши по-настоящему независим и защищен от какого-либо политического влияния. Во многих отношениях эти «восходящие звезды» Восточной Европы выглядят намного стабильнее и надежнее, чем западные модели, на которые они равняются.

Имеющая население в 38 миллионов, Польша – единственная страна в Восточной Европе, внутренний рынок которой достаточно велик для обеспечения экономического роста, невзирая на проблемы и трудности всего остального мира. На сегодня ситуация в стране улучшилась по сравнению с другими государствами настолько, что поляки не только приносят в дом деньги, они и сами массово возвращаются домой. Известно, что в прошлом десятилетии «польский сантехник» стал символом европейского кошмара: западноевропейские страны испытывали ужас перед наплывом квалифицированной и дешевой рабочей силы с Востока, начавшимся после того, как ЕС открыл сервисные отрасли для конкуренции. Теперь же польский сантехник возвращается на родину: если во время экономического спада Польша лишилась 150 тысяч рабочих мест, то сегодня страна вернула их все, плюс еще 100 тысяч; а уровень безработицы, который неуклонно снижался на протяжении всего прошлого десятилетия, продолжает снижаться и сейчас.

Похожая ситуация наблюдается и в Чешской Республике, только в меньших масштабах, что объясняется значительно бо2льшим влиянием на страну глобальной экономики, а также тем, что ее столица, многонациональная Прага, намного более привлекательна для иностранцев, чем, например, Будапешт. На первый взгляд, Прага ничуть не краше и не очаровательней Будапешта, однако, учитывая политические причуды Венгрии, Прагу все чаще называют истинным бриллиантом и «воротами» в Восточную Европу – именно об этом статусе так мечтает Венгрия.

В отличие от польской, чешская экономика в период кризиса сократилась, ибо она экспортирует много товаров в Германию, которая пострадала от экономических потрясений особенно сильно. Но внешние долги Чехии оставались вполне контролируемыми, во многом благодаря надежности отечественной банковской системы и правильному управлению. По сути, база чешской банковской и бюрократической систем настолько прочна и стабильна, что экономика государства неуклонно росла даже в долгий период серьезных политических беспорядков и потрясений. Достаточно вспомнить, например, бесконечную чехарду слабых коалиционных правительств, сменявших одно за другим начиная с далекого 1989 года, когда в результате Бархатной революции был свергнут коммунистический режим. Надежды на формирование сильного большинства в парламенте впервые за долгое время дала стране победа правоцентристских партий на выборах 2010 года. Впрочем, на сегодняшний момент чехи создали настолько крепкую систему банков, судов и других государственных институтов, что страна может успешно развиваться и при относительно слабом избранном правительстве.

Все вышеупомянутые бывшие сателлиты СССР имеют сегодня значительно больше шансов, чем Россия, расти с ориентировочными темпами около 4 процентов с их относительно высокой базы и с их уровнями дохода. Как известно, любой богатой стране, чтобы продолжать расти и дальше, нужно производить дорогие и качественные товары, а у России нет ни одного предприятия обрабатывающей промышленности, способного конкурировать на мировом рынке. А вот у Польши и Чешской Республики, напротив, таких предприятий много, в частности в отрасли автомобилестроения. Чехия – единственная страна Восточной Европы, сумевшая, невзирая на все трудности, сохранить свой автомобильный бренд Škoda, который сегодня входит в немецкий автоконцерн Volkswagen, но с точки зрения дизайна и технических разработок совершенно независим.

Если история России в прошедшие два десятилетия – это в основном история сильных личностей, таких как Горбачев, Ельцин и Путин, то история Польши и Чешской Республики – это история вызревания систем, свободных от занимающихся самолюбованием автократов. Польшу, например, вообще можно считать полной противоположностью России. Эта страна солидна и предсказуема, а бизнесмены Варшавы не замечены в диких вечеринках даже по выходным дням. Даже новая архитектура столицы Польши на редкость скучна и однообразна – и это четкий знак мощного потенциала будущего роста страны, ибо позволяет сделать вывод, что деньги тут не разбазариваются.

Нынешнее руководство Венгрии, напротив, выглядит сегодня странноватым и запутавшимся. Правящая консервативная партия «Фидес» (Венгерский гражданский союз), к которой принадлежит премьер-министр Виктор Орбан, склонна винить во всех бедах нации иностранцев и поддерживает тревожно тесные отношения с крайне националистической партией «Йоббик» – известной также под названием «За лучшую Венгрию», – а ее члены, как известно, устраивают шествия по Будапешту в форме подразделений SS. Не так давно Орбан устроил серьезную провокацию против соседей, выдав венгерские паспорта венграм, проживающим в данное время в Румынии и Словакии, – явная попытка хоть в чем-то вернуть прошлое и возродить великую имперскую Венгрию. Одержав на последних выборах полную и решительную победу, Орбан вознаградил своих сторонников новым законом, по которому иностранные банки обязаны принимать на себя огромные убытки по ипотечным кредитам, выданным ранее венграм. Специалисты с Уолл-стрит окрестили данный акт венгерским «законом об ограблении банков», и это, конечно, совсем не то, что нужно стране, которая хочет восстановить доверие к себе и привлечь столь необходимые ей иностранные инвестиции. Сегодня Венгрия вступила на болезненный путь сокращений и урезаний, без которых ей не уменьшить свои задолженности; государственный долг страны составляет 82 процента от ВВП, что на 44 пункта больше, чем у Чешской Республики, и на 25 пунктов, чем у Польши.

По-прежнему достаточно дешево для дальнейшего процветания

Надо сказать, что, несмотря на относительно высокие доходы на душу населения, цены в Польше и Чешской Республике еще не дотягивают до уровня глобальной конкуренции. В Варшаве и даже в туристической Мекке Праге снять номер в отеле по разумной цене намного проще, чем в Москве или Рио, в первую очередь благодаря низкому обменному курсу. Кроме того, затраты на рабочую силу в Центральной Европе составляют всего 27 процентов от соответствующих затрат в Западной Европе. Учитывая, что работники Центральной Европы, как правило, намного хуже обучены и экипированы, к этому показателю следует подходить с большой осторожностью. Но, даже сделав скидку на более низкую производительность труда (около 60 процентов от уровня западных стран), расходы на него в Западной Европе больше чем вдвое превышают соответствующие затраты в Центральной Европе. Столь мощный трудовой потенциал обещает множество относительно легкодоступных выгод и преимуществ. Благодаря обучению людей и их техническому оснащению можно серьезно и довольно быстро повысить производительность труда и заработную плату. Не стоит забывать, что при оценке перспектив экономического роста нации ее относительную бедность и отсталость следует считать плюсами, ибо они оставляют много места для сравнительно простых и легких улучшений. Например, это означает, что Румыния с доходом на душу населения всего в 6 тысяч долларов и правительством, которое в настоящее время активно сокращает расходы и урезает зарплаты в государственном секторе, имеет все шансы стать в недалеком будущем весьма конкурентоспособной экономикой. И тот факт, что средняя зарплата рабочего на производстве в Румынии составляет сегодня всего 4 евро в час (в Греции – 18 долларов), в данном случае имеет огромное позитивное значение.

Но дело, конечно, не только в зарплатах. Стоимость роскошной квартиры в Варшаве каждые пять лет вырастает примерно вдвое, но и сегодня при показателе в 1200 долларов за квадратный метр она по-прежнему значительно ниже, чем во многих других крупных городах формирующегося рынка – например в Сан-Паулу, где за элитное жилье придется выложить не меньше 2400 долларов за квадратный метр. Данный факт служит еще одним подтверждением того, что польская валюта остается относительно дешевой: с поправкой на инфляцию ее стоимость неизменна вот уже десять лет.

Одной из веских причин ухудшения отношения стран к евро можно, без сомнения, считать осознание того, что ввести единую валюту – все равно что надеть на себя «политико-экономические наручники». Нации, которые не могут позволить себе при необходимости девальвировать свою валюту, в условиях кризиса неизбежно сталкиваются с явлением, которое экономисты называют «внутренней девальвацией»: поскольку курс валюты не корректируется, зарплаты резко снижаются. Только в этом случае страна может оставаться конкурентоспособной во время коллапсов глобального рынка. Именно это и случилось в небольших странах – членах еврозоны в 2009 году. Выбирая между ослаблением валютного курса и сокращением зарплат и снижением уровня занятости, любая страна должна предпочесть первый вариант. В 2008 году, как только кризис начал набирать обороты, польский злотый и чешская крона ушли в состояние «свободного падения». Объемы экспорта немедленно выросли, смягчая, а не усугубляя внезапность и серьезность экономического спада в этих странах. Это еще одна причина, по которой и поляки, и чехи с удовольствием остаются членами ЕС, но всеми силами отдаляют момент введения евро.

Глава 8

На пути тигра

Когда после двенадцатилетнего перерыва я опять приехал в Манилу, больше всего меня поразило то, как мало изменился город за это время. Забудьте о скоростных поездах: самый распространенный вид транспорта тут сейчас национальное маршрутное такси джипни, появившееся еще во времена Второй мировой войны

Индонезия – облегченный вариант Китая

Сегодня в Джакарте уже не осталось видимых признаков, характерных для зоны массовых беспорядков. Пожары, которые индонезийцы устраивали, требуя свержения режима диктатора Сухарто и желая отомстить всем его союзникам, давно отпылали. Здания, застывшие недостроенными скелетами, после того как толпы разгневанных горожан шли сюда в поисках китайских бизнесменов, которых считали друзьями этого режима, давно достроили. Дети, которых родители-китайцы, опасаясь за их безопасность, отправляли учиться за границу, давно вернулись. На транспортной развязке Семангги, где протестующие остановили армейские бронетранспортеры, рвавшиеся к горящим зданиям Китайского квартала, уютно расположился роскошный торговый центр и отель Ritz.

Азиатская финансовая зараза, распространившаяся из Таиланда в 1997 году, породила бурные народные протесты по всему региону, но ни один из них по ярости, гневу и насилию и близко не стоял рядом с жесточайшими уличными беспорядками, в результате которых был свергнут диктатор Сухарто, до этого правивший страной целых тридцать два года. Вскоре после этого бесследно исчезли деньги из Джалан Судирман, центрального и самой «денежного» района столицы, и недвижимость, в том числе легендарный отель Indonesia, в котором в 1982 году снимали хит «Год опасной жизни» с Мелом Гибсоном, пришла в полную негодность. Позже его восстановили под новым названием Hotel Indonesia Kempinski; зал для завтраков в здешнем ресторане украшают фотографии предшественника Сухарто, президента Индонезии Сукарно в компании Джона Кеннеди и Мэрилин Монро.

Однако годы правления диктатора Сухарто тут не забыты. Каждого, кто приезжает сегодня в Джакарту, поражает огромное желание индонезийцев никогда в жизни не переживать больше этого ужасного опыта. Индонезия стала одной из наций, сильнее других пострадавших от кризиса 1997–1998 годов: ВВП страны снизился за этот период почти на 20 процентов. Ужасная финансовая ситуация, вполне объяснимо, вызвала бурю народных протестов. Однако именно благодаря этим трудным, но полезным урокам Индонезия оказалась в наиболее выгодном положении для того, чтобы после кризиса 2008 года быстро возродить экономику и встать на путь процветания.

Она не разбазарила огромные прибыли, полученные в результате сырьевого бума предыдущего десятилетия, как это сделали, например, Россия и Бразилия, и сегодня у нее накоплены достаточные сбережения для все более масштабных инвестиций в экономику. По сути, это единственная страна Юго-Восточной Азии, где доля инвестиций от ВВП превысила пиковый показатель до кризиса 1998 года; на данный момент он составляет 32 процента. Пока Индонезия инвестирует в основном в сырьевой сектор, но постепенно расширяет охват, выходя и на другие, более продуктивные, сектора экономики. А оставшиеся от реинвестиций средства тут старательно экономили, благодаря чему страна уже выплатила львиную долю своего государственного долга: если в 1998 году он составлял 97 процентов от ВВП, то на сегодня снизился до 27 процентов.

Лично я убежден, что «очередного Китая», о котором так любят говорить современные экономисты, вообще не существует, но Индонезия сегодня больше, чем любая другая страна мира, напоминает Китай начала 1990-х, когда китайский экономический бум перевалил во второе десятилетие. У Индонезии имеются все базовые элементы для долгосрочного и очень серьезного роста: низкий доход на душу населения, оставляющий достаточно места для быстрого и успешного развития; политическая система, рождающая лидеров, которые понимают, что с такой низкой базы расти легче, чем с высокой; и наконец – в нынешних-то условиях, когда потребители на Западе все еще, затянув ремешки, выбираются из долговой ямы, – большой внутренний рынок для стимулирования внутреннего спроса. И несмотря на все это, по какой-то непостижимой причине даже индонезийские корни президента Барака Обамы пока не вдохновили американских инвесторов и не убедили их серьезнее отнестись к этой многообещающей азиатской «звезде». А следовало бы.

Пекинских лидеров наперебой прославляют, называя их экономическими гениями за то, что им удалось в основном увернуться от тягот глобального кризиса 2008 года. А между тем нынешний президент Индонезии Сусило Бамбанг Юдойоно, или SBY (Susilo Bambang Yudhoyono), как его называют, сделал то же самое, только без огромных расходов, на которые пошло правительство Китая. Индонезия вышла из кризиса практически не отягощенной долговым бременем и почти невредимой, за что народ в 2009 году отблагодарил SBY переизбранием на высший пост страны. Президент пообещал индонезийцам продолжить возрождение экономики и немедля продемонстрировал серьезность своего обещания, предложив на пост вице-президента не одного из фаворитов от союзнических партий, а всеми уважаемого технократа. SBY – первый президент Индонезии, избранный на второй срок после падения в 1998 году диктатуры Сухарто, он несет стране стабильность и гибкость, так необходимые ей в новой фазе быстрого роста.

Сегодня Индонезия представляет собой самую организованную и хорошо налаженную сырьевую экономику и самую большую страну, способную избежать так называемого нефтяного проклятия. Страна экспортирует нефть, пальмовое масло, природный газ и прочие сырьевые товары, а также является одним из немногих формирующихся рынков, лидеры которых поняли необходимость перехода на «новую норму», а не совершили опасные шаги (большие расходы, дешевые деньги) в попытке вернуть необычно высокие темпы роста прошедшего десятилетия. В результате у Индонезии нет таких огромных проблем, вызванных долговым кризисом, с какими столкнулись все крупные формирующиеся рынки.

Индонезии отлично известны ее главные слабые стороны: 55 процентов доходов от экспорта приносит сырье, что делает экономику страны крайне уязвимой к колебаниям цен на этот тип продуктов. Хорошо, что индонезийские бизнесмены и предприниматели это понимают. Не так давно президент одного из крупнейших банков страны рассказал мне поучительную историю о том, что Индонезия в 1950-х годах по-настоящему процветала – но лишь до тех пор, пока США, которые вели холодную войну, активно создавали стратегические запасы индонезийских экспортных товаров, в частности каучука и олова. А как только этот источник спроса иссяк, цены на сырье упали, и главная «кормушка» Индонезии с треском захлопнулась. Судя по всему, этот тяжелый опыт глубоко отпечатался в сознании индонезийской нации, воплотившись в весьма дальновидной решимости непременно извлекать уроки из катастроф прошлого. Общий объем экспорта сегодня составляет всего 25 процентов от экономики страны, что делает Индонезию одним из очень немногих государств Восточной Азии, которые отказались от идеи добиться процветания исключительно благодаря вывозу товаров за рубеж.

Оправданная осторожность, эффективная коррупция

В настоящее время индонезийские банки и корпорации действуют чрезвычайно осторожно – большая редкость для развивающихся стран. Представители крупного бизнеса, погрязшие в клановом капитализме, который привел к кризису 1998 года, никуда не делись, но были вынуждены, что называется, самомодифицироваться. Все они в 1998 году разорились, и впоследствии им пришлось любыми путями выбираться из той или иной формы банкротства либо выкупать свои компании у судебных приставов. Теперь они действуют очень осторожно, но, как показывает рост объема инвестиций в стране, это оправданная и продуманная, а не парализующая волю осторожность, которая сегодня весьма эффективно тормозит инвестиционный процесс в Бразилии.

В годы правления Сухарто Индонезия могла служить классическим примером того, что конгломератам ни в коем случае нельзя позволять владеть собственными банками, поскольку объединение кредитора и должника под одной крышей есть не что иное, как долговой кризис в виде бомбы замедленного действия. Вот почему крупные индонезийские конгломераты сегодня отлучены от банковского бизнеса и прилагают все усилия, чтобы их баланс оставался активным, а корпоративное управление высокопрофессиональным. Новые независимые банки страны чрезвычайно осторожно подходят к выдаче кредитов, а компании – к выбору объектов для инвестирования. После падения режима Сухарто многим финансовым магнатам пришлось очень много и долго трудиться, чтобы вернуть себе контроль над собственной компанией; воспоминания об этом все еще свежи в их памяти, и бдительность по-прежнему на очень высоком уровне. Один из богатейших олигархов страны, Энтони Салим, в результате кредитного кризиса 1998 года лишился огромного банковского и других холдингов. Сегодня он учит инвесторов, что человек, переживший такое крушение, уже не считает богатством средства, полученные в кредит, что теперь богатство определяется совсем по-другому: «потоки наличности, потоки наличности и потоки наличности».

По результатам глобальных опросов, проведенных, в частности, международной организацией Transparency International, ситуация с коррупцией в Индонезии по-прежнему очень сложная, однако сегодня в регионе хотя бы крепнет осознание, что в этой стране трудится и множество порядочных, «чистых» компаний. Достаточно велик и приток прямых иностранных инвестиций в Индонезию: в настоящий момент он составляет 10 миллиардов долларов в год – при экономике стоимостью в 650 миллиардов.

Индийских и китайских инвесторов можно встретить в Индонезии буквально повсюду: они готовы вкладывать средства в уголь, пальмовое масло и многое другое. Индийские бизнесмены, приезжая в эту страну, отмечают, что сегодня тут намного проще открыть цементный завод, чем у них на родине, – и все благодаря «эффективной коррупции» того типа, с которой бизнесмены часто сталкиваются в Китае. Возможно, придется дать кому-то взятку, зато выяснить, кому именно, будет относительно просто. А как только вы свяжетесь с нужным человеком – или подыщете себе партнера-покровителя в здешнем правительстве, – можете быть уверены, что он не просто возьмет деньги, а непременно выполнит свою часть работы. Некоторые зарубежные инвесторы с долей одобрения отмечают, что, попав в Джакарте в дорожную пробку, можно позвонить по специальному номеру и за 100 долларов нанять полицейский эскорт на мотоциклах, который расчистит вам путь. А если вас остановят в центре города в час пик в автомобиле, в котором вы находитесь один – тогда как, согласно местным правилам уличного движения, в машине должно быть не менее трех человек, – за несколько долларов можно тут же, на тротуаре, нанять женщину с ребенком и выполнить это требование. Согласен, услуга довольно сомнительная, но, по словам местных жителей, система работает; во всяком случае, она обеспечивает небогатых матерей дополнительным доходом и наглядно отражает крепнущий предпринимательский дух индонезийской столицы.

Есть в бизнес-сфере Индонезии и еще одна «зона неопределенности». Если Индия и Китай в последнее время потихоньку начинают реализовывать новые экологические и социальные проекты – например, по защите коренных народов, – Индонезия по-прежнему в основном относится к этим важнейшим аспектам по принципу «и так сойдет». Так, одна из причин особой привлекательности индонезийского угля для инвесторов заключается в том, что значительная часть залежей находится почти на поверхности, следовательно, добывать уголь просто и дешево. А о защите окружающей среды тут думают мало.

Лучший лидер – имени которого никогда не прочитаешь в заголовках газет

Мудрое и весьма примечательное президентство SBY не привлекло особого внимания остального мира прежде всего потому, что этого человека можно назвать идеальным воплощением духа нации постсухартовской эпохи. Бывший генерал, пользующийся огромной популярностью среди сограждан, он немало озадачил некоторых наблюдателей, отказавшись воспользоваться своим влиянием для проталкивания реформ через органы законодательной власти. В начале 2011 года в Джакарте все бурно обсуждали одну и ту же тему: почему, пытаясь провести законопроект о покупке земли, который позволил бы серьезно ускорить темпы развития экономики, президент SBY не действовал решительнее и агрессивнее. И наиболее вразумительный ответ, судя по всему, заключается в том, что президент не хочет напоминать согражданам о временах диктатуры Сухарто, что он стремится создать в стране атмосферу доверия к государственным институтам. И, что примечательно, в поступках SBY нет ровно ничего показного – лишь твердая решимость двигаться в правильном направлении.

Благодаря мудрому правлению Индонезия все больше становится уникально успешным примером островного капитализма. В Индии и Китае центральное правительство и чиновники в провинциях борются за власть, а олигархи угрожают способности своих стран управлять экономическим ростом. А президент SBY управляет так, чтобы превратить конфликты, неизбежные среди самого неоднородного населения в мире (в Индонезии на 13 тысячах островов живет 240 миллионов человек, представляющих десятки этнических групп и языков), в свое преимущество, просто разрешив их. Сухарто (как и его предшественник Сукарно, которого в стране тоже называли только по имени) много трудился над тем, чтобы максимально сгладить этнические и региональные противоречия и объединить Индонезию в рамках общей философии вынужденного сотрудничества, но без особого успеха. А президент SBY не только получил на выборах 2009 года необходимые 70 процентов голосов избирателей – он одержал убедительную победу в большинстве провинций, отчасти благодаря расширению экономических свобод, предоставленных этим регионам.

Одной из грандиозных выгод такой децентрализации стало процветание второстепенных городов в постсухартовскую эпоху. При Сухарто фокусом всех политических и деловых инициатив была Джакарта, но сейчас, после принятия в 2001 году важнейшего закона о децентрализации, на сцену уверенно выходят новые города. На сегодня в стране имеется десять городов с населением более миллиона человек, а к моменту свержения Сухарто их было всего два. Именно долгосрочная поддержка SBY идеи передачи власти провинциям дала этим новым центрам силу и уверенность в том, что им действительно предоставят свободу, необходимую для истинного процветания.

Кроме того, децентрализация породила новую жизнеспособную бизнес-культуру за пределами провинции Ява, где расположена столица Индонезии Джакарта. В последние годы правления Сухарто банковская система, контролируемая его ставленниками, охотно предоставляла кредиты компаниям, принадлежащим людям из их же круга. Базировались они главным образом в Джакарте, которая в итоге получила 66 процентов всех займов, выданных в 1995 году. Со временем этот показатель неуклонно снижался, и в настоящее время составляет всего 33 процента. Такое же ослабление кланового контроля наблюдается и в центральном правительстве: если в последний год правления Сухарто на его долю приходилось 73 процента всех государственных расходов, то теперь этот показатель сократился до 48 процентов.

Укрепление власти провинций способствовало бурной активизации строительства и инвестиций. Потребление цемента в отдаленных провинциях в настоящее время растет намного более быстрыми темпами, чем в провинции Ява, а объем иностранных инвестиций за последние пять лет вырос на 23 процента в провинциях и только на 10 процентов на острове Ява. По мнению предпринимателей, все это добавляет новую смазку в колеса «эффективной коррупции», ибо местные власти начинают все сильнее конкурировать за растущий «сундук» инвестиционных долларов, неуклонно снижая суммы взяток и откатов. А поскольку локально собираемые взятки также локально тратятся, значит, теперь не все эти не самым правомерным путем полученные прибыли идут в Джакарту.

Занятость населения и минимальная зарплата в нестоличных провинциях тоже растут намного быстрее, чем в провинции Ява, привлекая все бо2льшие потоки внутренней миграции. И число домохозяйств за пределами Явы увеличивается почти вдвое быстрее. По состоянию на 2010 год самой быстрорастущей провинцией страны была уже не Ява, а расположенный в центре индонезийского архипелага остров Сулавеси, третий по плотности населения. И это можно считать весьма примечательным знаком, своего рода вехой, символизирующей конец эпохи правления Сухарто, единственным фокусом внимания которого всегда была Ява.

«Нефтяное проклятие» – в чем оно заключается?

Индонезия – одна из немногих стран мира, экономика которой сильно зависит от сырьевых товаров, и при этом не создается впечатления, что многие ее граждане живут совершенно не по средствам. В Джакарте редко встретишь кичащихся богатством нуворишей, которых так много в Москве, и цены тут не идут ни в какое сравнение с ценами в Рио. Номер в Four Seasons в Джакарте обойдется вам менее чем в 250 долларов – сравните со средним для зарождающихся рынков показателем в 460 долларов за ночь в отеле этой высококлассной гостиничной сети. Структурная инфляция в Индонезии ниже, чем в России или Бразилии, а поскольку она инвестирует (но не потребляет) больше этих стран, есть все основания рассчитывать на то, что в ближайшие годы Индонезия будет расти более быстрыми темпами. Словом, эта сырьевая экономика работает весьма эффективно.

Глядя на Индонезию, и другие государства Юго-Восточной Азии начинают ощущать, что процесс, приведший к валютному кризису 1997 года, повернулся вспять. Одним из мощных катализаторов кризиса стало принятое в 1994 году решение Китая побороть серьезный экономический спад путем резкой девальвации юаня и удержания его на низком уровне в течение всего последующего десятилетия. Возможно, только один этот ход больше, чем любые другие меры, ослабил конкурентоспособность экспорта с рынков Юго-Восточной Азии, которые не могли соответственно отреагировать на девальвацию китайской валюты, ибо их валюта была жестко привязана к доллару. Уменьшение доходов от экспорта привело к кризису платежного баланса, поскольку страны Юго-Восточной Азии не могли выплатить внешние долги. Но в последние годы Китай позволяет юаню понемногу расти, а зарплата в стране вообще растет довольно быстро, из-за чего конкурентоспособность экспорта из стран Юго-Восточной Азии на мировом рынке постепенно возвращается на прежний уровень.

Затраты на наем фабричного труда в Китае заметно выросли, в среднем с менее чем 200 долларов в 2005 году до 450 долларов в месяц в 2010 году. По состоянию на 2010 год затраты на рабочую силу в Китае были почти в два раза выше, чем в Таиланде, примерно в три раза выше, чем на Филиппинах, и в четыре раза выше, чем в Индонезии. Предприниматели из Таиланда и Индонезии говорят, что это напоминает им ситуацию в 1990-е годы, проигрываемую в обратном направлении, – они чувствуют себя так, будто набирают обороты в конкурентной борьбе с китайцами. А по мере того как глобальные рынки все больше осознают, что чаша преимуществ по показателям затрат себестоимости опять склоняется в сторону стран Юго-Восточной Азии, вполне возможно, что скоро деньги потекут в такие страны, как Индонезия, не менее бурным потоком, каким они вытекали из них в конце 1990-х годов.

Богатство природными ресурсами, которое прежде считали проклятием, источником шальных денег, подрывающим стремление и волю нации к труду и высоким свершениям, сегодня считают серьезным конкурентным преимуществом, так как от него в огромной мере выиграл целый ряд стран, от Бразилии до России. А Индонезия – единственная азиатская экономика, благословленная сразу в двух отношениях: это четвертая по плотности населения страна мира, при этом обладающая огромными неиспользованными резервами нефти, угля, пальмового масла и никеля. Но что еще важнее, она тратит свои невероятные сырьевые богатства намного разумнее большинства других таких же счастливчиков.

Филиппины – это уже не шутка

В 2009 году – поворотный момент в судьбе многих представителей филиппинской элиты, до которого они все очень надеялись никогда не дожить, – в результате экономического бума впервые в современной истории индонезийцы стали жить богаче филиппинцев. И действительно, к концу прошлого года Филиппины стали считаться первым увальнем азиатского континента; страна настолько погрязла в некомпетентности, что ее обошли практически все ее соседи. А ведь в далеких 1960-х по уровню дохода на душу населения Филиппины стояли на втором месте в Азии, отставая только от Японии. Но уже в следующем десятилетии их обогнали Южная Корея и Тайвань, в 1980-х – Малайзия и Таиланд, в конце 1990-х – Китай, и на этом скольжение вниз по наклонной плоскости не прекратилось.

Когда после двенадцатилетнего перерыва я опять приехал в Манилу, больше всего меня поразило то, как мало она изменилась за это время. Контраст с бешеным прогрессом Китая и Индии был просто удручающим. Поселился я в той же гостинице, что и в прошлый раз, ибо никаких новых вариантов не появилось. На местных рынках доминировали все те же несколько семейных конгломератов, новых игроков так и не нашлось. И забудьте о скоростных поездах: самый распространенный вид транспорта тут национальное маршрутное такси под названием джипни, появившееся еще во времена Второй мировой войны. И если большинство крупных азиатских городов могут похвастаться новыми современными аэропортами, то туристу, прилетевшему в Манилу, придется приземляться на аэродроме, введенном в эксплуатацию еще в далеких 1970-х. А недавно председатель правления крупного малайзийского банка рассказал мне, что в 1960-х годах в стране было страшно модно носить баронг – вышитую национальную филиппинскую рубашку.

Обычно неудачи Филиппин объясняют хронической политической нестабильностью, начавшейся в 1986 году с падения диктатуры Фердинанда Маркоса, но этого объяснения явно недостаточно. Таиланд, например, еще более политически нестабилен, но на протяжении всех 1990-х уверенно опережал Филиппины. За последние 75 лет в Таиланде было сделано восемнадцать попыток государственного переворота и принято семнадцать новых конституций, на Филиппинах же таких попыток было с полдесятка и всего одна конституция. Все дело в том, что нестабильные политические лидеры Таиланда принимали более верные решения в отношении экономического развития страны, по крайней мере вплоть до прошлого десятилетия.

Но сегодня Филиппины, судя по всему, наконец готовы вернуть былые времена мощного экономического роста. Новый президент Бениньо «Нойной» Акино III, избранный в июне 2010 года, пользуется немалой поддержкой народа, и, вполне возможно, ему удастся придать реформам достаточно сильный импульс, чтобы решить эту задачу.

Имя Акино и сегодня воспринимается людьми практически как синоним обещания в корне изменить Филиппины. Бениньо III – отпрыск легендарной политической династии. Его отец Бениньо-младший был лидером оппозиции; именно с убийства этого политика сторонниками Маркоса началась революция «Народная воля», которая в 1986 году привела к власти мать Бениньо III, Корасон Акино. Изначально иностранные политические круги уверенно сбрасывали Бениньо III со счетов. Никто в мире не видел большого политического будущего в этом пятидесятиоднолетнем холостяке, который всю жизнь жил с мамой и, занимая малозаметный, не слишком важный пост в филиппинском сенате, победил на президентских выборах исключительно на волне всеобщего сочувствия по поводу недавней кончины его матери. Но филиппинцы рассмотрели в нем честного политика, который способен наконец исполнить традиционные для династии Акино обещания великих перемен; кроме того, народ пребывал в полном отчаянии после девяти лет вялости и медленного загнивания под управлением предыдущего президента Глории Макапагал Арройо.

Акино действительно может изменить правила игры – так же, как это сделал президент SBY в Индонезии, заняв свой пост в 2004 году. Семь лет назад Индонезия и Филиппины довольно сильно походили друг на друга как по показателю уровня доходов на душу населения, так и по ряду других характеристик – например, у обеих стран были серьезные проблемы с повстанцами в удаленных островных провинциях. В 2000 году и Индонезия, и Филиппины привлекли прямые иностранные инвестиции на сумму более 1 миллиарда долларов каждая. В 2010 году в Индонезии этот показатель вырос до почти 10 миллиардов долларов, а Филиппины так и застряли на уровне десятилетней давности. Практически все в стране пребывает в безнадежном, почти аварийном состоянии. Достаточно, например, сказать, что на конференции, организованной в Маниле в декабре 2010 года ради привлечения внимания иностранных инвесторов к новым проектам в области развития инфраструктуры, прямо во время выступления министра энергетики в зале вырубилось электричество.

Очевидно, что условия для старта у Филиппин не слишком благоприятные, но местные избиратели на последних выборах выдали Акино огромный кредит доверия, и сегодня он достаточно влиятелен, чтобы вновь зажечь свет во всей стране. Он активно наделяет властью компетентных технократов и, судя по всему, понимает, что нужно для обеспечения уверенного экономического роста Филиппин. Прежде всего необходимо оживить инвестиции в эту, пожалуй, единственную азиатскую страну, которая потребляет чрезмерную долю своих доходов: потребление тут составляет непомерные 80 процентов от ВВП, что на 10 пунктов больше, чем в США, и более чем на 40 пунктов больше, чем в Китае. В итоге на инвестиции с целью наращивания промышленного потенциала страны остаются сущие крохи. О долгосрочном инвестиционном голодании Филиппин, например, четко свидетельствует тот факт, что сегодня страна потребляет столько же цемента, сколько двадцать лет назад, хотя ее население выросло за это время с 70 до 90 миллионов человек.

По своему отношению к экономии средств Филиппины намного больше напоминают Америку, чем азиатские страны; возможно, отчасти это объясняется тем, что когда-то они были колонией США. Проблемы экономии имеют тенденцию приводить к проблемам с долгами и дефицитом бюджета, но Акино уже приступил к решению этого вопроса. На начало 2011 года администрация президента уже опережала предложенный им ранее весьма агрессивный график сокращения долгов, нацеленный на снижение бюджетного дефицита с 3,9 процента от ВВП в 2010 году до 2 процентов в 2013 году.

Кроме того, Акино еще предстоит создать в стране среду, в которой предприниматели смогут уверенно инвестировать в филиппинскую экономику, что, соответственно, требует обуздания коррупции, ужесточения мер по отношению к семьям-магнатам, все еще доминирующим в экономике страны, и честного выполнения контрактов. Все эти цели объединены под «зонтом» первой крупной инициативы Акино. Речь идет о призыве президента к частным инвесторам всего мира принять участие в открытых торгах на реализацию ряда государственно-частных проектов: по восстановлению магистралей вокруг центральной Манилы, по созданию железнодорожной сети пригородного сообщения и по доведению обветшалого аэропорта столицы до уровня международных стандартов.

Этот аэропорт действительно представляет собой ярчайший пример того, что кумовство в стиле Маркоса и сегодня серьезно тормозит экономический рост страны. Первоначально планировалось открыть новый аэропорт в 2002 году, но из-за постоянных юридических и политических маневров местного магната и владельца авиакомпании, не желающего, чтобы в обновленном порту садились самолеты авиакомпаний-конкурентов, открытие много раз откладывалось. По сути, эта ситуация просто нелепа – разве может серьезная международная столица позволить местному олигарху решать, кто будет пользоваться ее аэропортом, а кто нет? Многие зарубежные инвесторы увидели в этом ярчайший пример кумовства и непотизма в третьем мире, и это стало одной из главных причин, по которым прямые иностранные инвестиции остаются на очень низком уровне, а страна до сих пор не использует свой огромный туристический потенциал. Филиппины могут похвастаться чуть ли не красивейшими пляжами во всем мире, раскинувшимися на тысячах живописных островов, а приезжает сюда всего три миллиона туристов в год, то есть намного меньше пяти миллионов, посещающих ежегодно всего один индонезийский остров Бали.

На недавние встречи с иностранными инвесторами президент Акино приходил улыбчивым, в неформальной одежде и не давал никаких высоких обещаний: он подчеркивал свое намерение сохранить чистоту правительства, был внимателен к инвесторам, но без какой-либо навязчивости, и много говорил о планах обеспечить талантливых филиппинских экспатриантов вескими причинами для возвращения домой. И это действительно очень важная, приоритетная для Филиппин задача. Начиная с 1980-х годов, надеясь на лучшие перспективы за рубежом, страну покинули более 10 миллионов филиппинцев. В настоящее время они трудятся по всему миру, в США и Японии, Великобритании и Германии, Саудовской Аравии и ОАЭ. В прошлое десятилетие общая сумма, переправляемая ими своим семьям, росла двузначными темпами и в настоящее время составляет 10 процентов от ВВП, превращая эти денежные переводы в самый сильный сектор роста Филиппин. По сути, многие инвестиционные банки относятся к этому как к позитивному фактору: денежные переводы действительно способствуют улучшению платежного баланса, – но если так много граждан страны ищут работу за рубежом, это всегда большая проблема. Например, именно данная ситуация привела к созданию уникальной субкультуры среди филиппинцев, живущих на чеки, присылаемые им родственниками из-за рубежа, а не за счет собственного труда. Стереотипом филиппинского эмигранта считается горничная, работающая в Гонконге, но многие выходцы из этой страны трудятся также в офисах и на рабочих местах, традиционных для среднего класса. Филиппинам просто необходимо, чтобы хотя бы некоторые из этих талантов вернулись домой и начали повышать продуктивность родной экономики.

Чем могли бы стать Филиппины, довольно четко демонстрирует относительный успех Индонезии за последние несколько лет. Стране нужна лишь капля политической стабильности и более острое чутье в решении ряда базовых экономических вопросов. Филиппины – пятое в мире по богатству хранилище природных ресурсов, в том числе нефти, меди, никеля, золота и серебра. Страна обладает также большими и молодыми трудовыми ресурсами: половина населения Филиппин моложе двадцати одного года, и две трети из них живут в больших городах. Это очень высокий уровень урбанизации для страны со средним доходом менее 2500 долларов, а поскольку высокая концентрация людей и бизнеса стимулирует экономический рост, эти факторы, без сомнения, следует считать большим плюсом.

Больше того, Филиппины могут похвастаться рядом серьезных преимуществ по сравнению с Индонезией – например, хорошо образованным англоговорящим населением. И хотя страна вот уже тридцать лет разбазаривает эти преимущества, сегодня появляются явные признаки улучшений. Наиболее показательным из них является усиление позиций Филиппин как конкурента Индии в сфере аутсорсинга бизнес-процессов – той самой индустрии, которая обеспечивает вас услугами оператора колл-центра, когда вы звоните в службу поддержки клиентов практически любой крупной международной компании. Еще десять лет назад на Филиппинах не было ни одного такого центра, а теперь это отрасль стоимостью в 9 миллиардов долларов, в которой трудится 350 тысяч человек. Очень важно, что колл-центры все активнее открываются за границами столичной Манилы, возникая, словно грибы после дождя, на всех островах Филиппин. Некоторые аналитики даже считают, что благодаря этой тенденции страна может стать очередным примером успешного островного капитализма в регионе Юго-Восточной Азии. И это действительно вполне возможно – если третий представитель династии Акино сумеет правильно провести революцию в экономике страны.

Красный код Таиланда

В любой большой стране население второго по величине города, как правило, составляет от трети до половины населения самого густонаселенного мегаполиса. Это правило отлично работает для бразильских Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, корейских Сеула и Пусана, российских Москвы и Санкт-Петербурга, тайваньских Тайбэя и Гаосюна. А теперь сравните это с ситуацией в Таиланде, где население в 10 миллионов жителей крупнейшего в стране Бангкока соотносится с численностью следующего по величине города как 10 к 1. И в основе этой вопиющей неравномерности лежит история недавнего политического хаоса в этом государстве.

Последние десять лет направление тайской политики определялось непрерывной борьбой между бедными «краснорубашечниками» из провинций и сконцентрированными в Бангкоке относительно богатыми и просто богатыми «желторубашечниками»; а главной причиной этой борьбы была абсолютная и повсеместная власть мегаполиса и столичной элиты. Почти 70 процентов тайцев до сих пор живут в сельской местности (сравните с 50 процентами в Индонезии и 33 процентами на Филиппинах), несмотря на то что доход на душу населения в Таиланде почти в два раза выше, чем у его соседей. А поскольку обычно урбанизация и уровень дохода представляют собой две стороны одной медали, эти цифры четко свидетельствуют о наличии в государстве серьезных политико-культурных барьеров, не дающих тайцам перебираться с ферм в города. На долю сельского хозяйства в этой стране приходится всего 7 процентов от ВВП и почти 40 процентов рабочей силы, и данный факт создал отличный фундамент для конфликта между деревенским электоратом и бангкокской элитой.

Правила уличного движения: Бангкок

Внимательно следите за ситуацией во второстепенных городах государства. Их жизнеспособность – отличный показатель сбалансированного роста разных регионов страны и высоких темпов урбанизации. Как правило, если столица резко отличается по размерам от второго по величине города, значит, что-то не так (как, например, в Таиланде). А если экономика создает новые города-миллионники, это ведет к экономическому подъему всех регионов и снижает угрозу социальной нестабильности (как в Индонезии). Даже на Филиппинах, где средний доход на душу населения более чем вдвое не дотягивает до показателя Таиланда, а жизнь тоже сконцентрирована в основном вокруг столицы, Манилы, имеется еще три города с населением более миллиона человек. Соотношение «один к трем» со временем будет все привычнее, ибо по мере развития любого государства оно, как правило, стремится помочь своим второстепенным городам, поднять их на новый уровень. И тот факт, что такая богатая страна, как Таиланд, с доходом на душу населения около 5 тысяч долларов, имеет соотношение 10 к 1, что тут, помимо десятимиллионной столицы, нет ни одного города хотя бы с миллионом жителей, вызывает изумление.

Во время посещения Таиланда в марте 2006 года я стал свидетелем уникального восстания элитарных «желторубашечников» – непостоянной коалиции, объединяющей крупных и малых предпринимателей, роялистов и армейских офицеров. Они выражали протест против якобы злоупотреблений властью тогдашнего премьер-министра Таксина Чинавата и его заигрываний с «краснорубашечным» электоратом. Бывший магнат из сферы телекоммуникаций, Таксин, позиционировавший себя как защитника интересов сельской бедноты, впервые был избран на пост премьер-министра в 2001 году. Придя к власти, он начал агрессивно продвигать свое популистское меню, состоящее из всевозможных мер государственной поддержки для сельского электората, в том числе весьма щедрые дотации и льготы для сельских поселений, медосмотры для бедных за один доллар и многое-многое другое. «Желторубашечники» увидели в действиях премьер-министра Таксина копье, нацеленное в сердце давней власти Бангкока, и в сентябре 2006 года начали действовать. В результате военного переворота – восемнадцатого по счету из потрясших Таиланд за последние семьдесят пять лет – Таксин был отправлен в ссылку, что вызвало целую серию все более яростных ответных протестов «краснорубашечников».

Фермеры маршировали по Бангкоку, требуя возвращения Таксина; их возмущение будет кипеть, иногда прорываясь в активные действия, еще много лет. Я умудрился приехать в страну в следующий раз в начале 2009 года, практически сразу после того, как протестующие «краснорубашечники» на целую неделю закрыли аэропорт в Бангкоке; а затем в начале 2011 года, незадолго до того, как в результате всплеска насилия, выразившегося в столкновениях военных с «краснорубашечниками», было убито больше ста тайцев. После изгнания Таксина, то есть с 2006 года, четверо разных премьер-министров-«желторубашечников» пытались восстановить порядок в стране, предлагая сельскому электорату еще более щедрые субсидии, чем Таксин, но у них ничего не получилось, поскольку ни один из них не пользовался доверием сельского большинства.

Из-за постоянной угрозы политической нестабильности компании не желали инвестировать новые средства в развитие бизнеса. Экономика, которая, начиная с азиатского кризиса 1998 года, отставала от своих региональных конкурентов, продолжала работать, по сути, вхолостую, что только усугубляло политическую напряженность в стране. Приближались выборы, намеченные на июль 2011 года, и в Бангкоке все считали, что, если «краснорубашечники» победят, опять вмешаются военные и начнется очередной цикл противостояния. С точки зрения большинства инвесторов, Бангкок шел по пути Манилы 1970-х и 1980-х годов, когда из-за бесконечных политических беспорядков Филиппины практически исчезли с инвестиционной карты мира. Один мой коллега описал три столпа застойной экономики Таиланда как «рис, тапиока, и массаж», и в этой шутке, несомненно, была доля правды.

Реальной замены существующему режиму никто не видел. За месяц до выборов 2011 года Йинглак Чинават, младшей сестры Таксина, даже не было на экране политического радара. Успешная бизнесвумен и крупный игрок в партии брата, она всегда говорила, что не намерена выдвигать свою кандидатуру на пост премьер-министра. А когда Йинглак вдруг решила это сделать, ее соперники говорили и думали только одно: «Что ж, она хотя бы очень хороша собой». Чинават ворвалась в большую политику буквально из ниоткуда и одержала столь убедительную победу, что даже военные не решились отменить результаты выборов, хотя все рассматривали ее как замену и доверенное лицо старшего брата.

Сегодня новый премьер-министр Таиланда вселяет некоторые надежды на позитивные изменения в стране, ибо в ее планах расширение прав и свобод населения сельскохозяйственных регионов. Надо сказать, международных инвесторов не слишком вдохновляет программа «краснорубашечников», нацеленная на дальнейшие подачки бедным слоям населения, а не на повышение производительности труда и рост экономики. Но нет никакого смысла ждать прогресса в стране, где подавляющее большинство допускается к власти лишь время от времени, когда на это милостиво согласятся военные. Сегодня же демократия, похоже, заработала, военные ослабили свои позиции, и в условиях относительной стабильности есть все шансы на появление нового лидера, способного исправить основные проблемы экономики страны.

Стараясь держать руку на пульсе

Один из уроков Великой рецессии заключается в том, что если есть подъем, будет и падение – но Таиланд никогда не был на особом подъеме. В то время как другие формирующиеся рынки в годы великого глобального бума, с 2003 по 2007 год, достигали невиданных ранее высот, Таиланд соскальзывал в нечто вроде рецессии: темпы роста тайской экономики снизились с 6 до менее 5 процентов, ниже среднего показателя зарождающихся рынков, в тот период составлявшего более 7 процентов. Объяснялось это в значительной мере тем, что из-за постоянных уличных беспорядков экономическая деятельность в стране практически прекратилась, что еще больше усиливало разрыв между сельским и городским населением и в итоге привело к созданию еще одного серьезного дисбаланса – между экспортом и внутренним спросом.

Тайский потребитель стремительно терял позиции. На пике своего могущества в середине 1990-х Таиланд с населением в 60 миллионов человек считался одним из главных в мире потребителей предметов роскоши, таких как легковые автомобили Mercedes Benz, грузовики Volvo и шотландский виски Johnnie Walker, но эти времена канули в Лету. А поскольку потребление пошло на спад, все бо2льшую и бо2льшую роль в экономике страны начал играть экспорт. В сущности, внутренние инвестиции тоже стремительно сокращались, но благодаря серьезным денежным вливаниям в строительство новых дорог и заводов до 1998 года Таиланд оказался очень неплохо подготовленным к экспортному буму. Экспорт легковых автомобилей, выпущенных на многочисленных заводах восточного побережья страны, вырос с весьма незначительного показателя до 1998 года до более чем миллиона в год сегодня, превратив Таиланд в третьего по величине азиатского экспортера авто, уступающего только Южной Корее и Японии.

Но, как известно, излишне активно используемое преимущество рано или поздно становится обязанностью. Многие страны, судя по всему, уверены, что чем больше экспорт, тем лучше, но сегодня целый ряд азиатских экономик, от Тайваня до Таиланда, страдают от слишком сильной зависимости от экспорта. Когда в 2008 году разразился кризис и спрос в США и Европе начал стремительно слабеть, экспортеры оказались в очень трудном положении. И Малайзия, и Таиланд, в которых на экспорт приходится более 70 процентов ВВП, пережили намного более тяжелые времена, чем Филиппины и Индонезия, в которых экспорт составляет меньше 50 процентов ВВП.

Можно сказать, что Таиланд представляет собой воплощение всего того, что пошло не так у восточноазиатских тигров. Любое упоминание об Азии вызывает в нашем воображении образы бурного роста: процветающий средний класс, толпами устремляющийся в огромные новые торговые центры, повсюду бурлит предпринимательская энергия, и все в таком духе. Но правда в том, что в случае с Таиландом и Тайванем в этой привлекательной картинке начисто отсутствует такой элемент, как внутренний потребитель. Сегодня на экспорт приходится бо2льшая часть тайской экономики, чем на внутреннее потребление – аномалия даже для азиатских «чемпионов» в области экспорта.

Традиционному представителю этой группы, Японии, удалось в 1970–1980-х годах пробить барьер среднего дохода на душу населения только благодаря созданию благоприятных условий для внутренних инвестиций и резкого увеличения потребления. Доля экспорта от ВВП страны в этот период составляла в среднем всего 10 процентов. В Таиланде же этот показатель вырос с 20 процентов в 1980 году до 35 процентов в 1998 году и до 72 процентов на сегодняшний день. При этом доход на душу населения в Таиланде остался прежним, 5 тысяч долларов, а в Японии вырос до 35 тысяч долларов. Это абсолютно неверный путь и в значительной мере следствие постепенного умирания внутреннего рынка, которое тянет за собой обнищание сельскохозяйственных регионов.

Одним из самых необычных признаков застоя экономики страны следует считать тот факт, что Таиланд до сих пор не сумел воспользоваться своими стандартными преимуществами, обеспечиваемыми работающим женским населением. В Таиланде очень много работающих женщин, что обычно способствует переходу страны на более высокий уровень экономического развития. Очевидно, что чем больше граждан государства зарабатывает деньги, тем богаче общество. Однако высокие темпы роста привлечения тайских женщин к трудовой деятельности – целых 66 процентов – не дали развитию экономики страны никакого импульса. Это особенно удивительно, учитывая, что в Таиланде семья жениха должна платить выкуп за невесту, а не наоборот, как во многих азиатских культурах. Данная традиция, без сомнения, предполагает наличие в Таиланде культуры, в которой способности женщины приносить в дом деньги традиционно придается большое значение. И у нас есть все основания предположить, что одной из причин, по которым эта категория рабочей силы не оказывает должного влияния на рост национальной экономики, является то, что тайские женщины довольствуются в основном низкооплачиваемой или временной работой, где у них нет шанса серьезно влиять на производительность своего труда. Другое возможное объяснение заключается в том, что когда национальная политика в целом пребывает в бесконечном хаосе, гендерная политика в области трудовых ресурсов вряд ли способна заметно изменить ситуацию.

Тайским лидерам следовало бы принять меры по сбалансированию экономики, чтобы она больше зависела от внутренних инвестиций, но вместо этого они продолжали гнуть свою линию. Для повышения доходов сельского населения премьер-министр Таксин испробовал все возможные субсидии и дотации и действительно несколько улучшил ситуацию с обнищанием населения в этих регионах, но эти меры, конечно, никак не могут заменить открытие новых предприятий с реальными рабочими местами. Он так и не смог создать условия, которые привлекли бы новые инвестиции в сельские районы, а его преемники, как это ни странно, старались исправить ошибки Таксина, в основном предлагая крестьянам еще более щедрые государственные подачки.

В первую очередь Таиланду нужны серьезные изменения вроде тех, которые происходят сегодня в Турции под руководством правящей Партии справедливости и развития (ПСР). Основанная десять лет назад, ПСР тоже привела, по сути, своих «краснорубашечников», представляющих интересы граждан с относительно низким уровнем доходов и сельский электорат, к победе на выборах над давно «окопавшейся» во власти элитой. Но между этими странами есть одно весьма существенное отличие: если Таксин своими деспотическими мерами настроил городскую элиту против себя, ПСР умело избежала прямой конфронтации. Она начала с обеспечения стабильности на макроэкономическом уровне, без которой не возродить активности инвестиций. А пока турецкая экономика набирала обороты, Партия справедливости и развития сумела удовлетворить основные потребности сельского электората, направив часть новых инвестиций в ранее забытые государством провинции и тем самым восстановив равновесие экономики, в которой когда-то безраздельно господствовали Стамбул, Анкара и Измир. Да еще и сумела расположить к себе некоторую часть городской элиты.

До сих пор неясно, есть ли у нынешнего правительства Таиланда четкое видение, как обеспечить страну таким же сильным лидерством, или зрелость, которая поможет ему не спровоцировать очередной политический переворот. Оно, без всякого сомнения, пользуется поддержкой народа, необходимой для проведения смелых реформ, способных быстро вдохнуть новую жизнь в отечественную экономику. У расплатившихся с долгами после кризиса 1998 года тайских корпораций найдутся деньги для инвестиций, им только нужна политическая стабильность и уверенность в будущем. Если внутренний рынок под руководством «краснорубашечного» правительства оживет, вполне можно ожидать, что и в ближайшие годы в Таиланде начнется расцвет второстепенных городов. И в результате Таиланд даже может стать одной из прорывных наций текущего десятилетия.

Нация – любитель аббревиатур

Махатхир Мохаммед (на момент ухода с поста премьер-министра Малайзии в 2003 году один из мировых лидеров-долгожителей) в последнее время ведет блог. И он не раз жаловался в нем, что созданный им умеренный авторитарный режим начал проводить слишком жесткую политику в отношении блогеров, таких как он сам. В блоге к десятой годовщине трагедии 11 сентября Махатхир в очередной раз высказал идею, что Вашингтон сам организовал эту атаку, чтобы оправдать собственные нападения на мусульман. Правильнее всего было бы просто проигнорировать это заявление как бред обиженного пенсионера – если бы не тот факт, что взгляды Махатхира и сегодня во многом определяют экономику «тигра», лишившегося своих когтей во время кризиса 1997–1998 годов, да так до сих пор их и не отрастившего.

Что на самом деле произошло после 1998 года

В самый разгар кризиса Махатхир бросил великим западным державам вызов, и какое-то время казалось, одержал над ними победу. Яростно критикуя вредное попустительство иностранных биржевых дельцов, инициировавших кризис, и суровую политику затягивания поясов МВФ, усугубившую ситуацию, Махатхир не знал себе равных. Он усилил валютное регулирование, чтобы не дать этим биржевым дельцам уйти от ответственности, и резко увеличил расходы, стараясь тем самым «перезапустить» экономику страны. На какое-то время эти меры сработали, и Махатхир стал для некоторых истинным героем, но теперь история вынесла свой вердикт.

После азиатского кризиса темпы роста Малайзии резко замедлились. В годовом исчислении этот показатель снизился почти вдвое, до 5 процентов и даже меньше, примерно до того же темпа, на котором остановились Таиланд и Филиппины. Однако одинаковый 5-процентный показатель был достигнут неравнозначными способами, и, стало быть, малайзийский рост более низкого качества, чем у его соседей. Во время пребывания в Куала-Лумпуре трудно отделаться от ощущения, что экономика страны растет за счет огромных бюджетных расходов и чистого везения – например, резкое повышение мировых цен на сырьевые товары очень способствовало увеличению экспорта резины и пальмового масла, – а вовсе не благодаря правильным решениям ее лидеров.

Щедрые расходы, на которые пошел Махатхир в борьбе с азиатским кризисом, не прекратились и сегодня. Если соседи Малайзии после кризиса изо всех сил трудились над тем, чтобы избавиться от пассивного баланса и кумовства, эта страна скатилась со стабильного профицита платежного баланса к ежегодному дефициту. Подогреваемые доходами от роста мировых цен на сырье, государственные расходы на текущий момент составляют 28 процентов от ВВП (в 1998 году они составляли 20 процентов), и это один из самых высоких уровней в Восточной Азии. Малайзийская экономика выглядит все более прогосударственной, вялой и неконкурентоспособной. Сегодня Малайзия – единственная азиатская страна, в которой доля государственного долга от ВВП за прошлое десятилетие выросла с 20 до 50 процентов. Ее огромные и молодые трудовые ресурсы – 60 процентов малазийского населения младше двадцати пяти лет – могли бы стать мощным конкурентным преимуществом, но поскольку очень многие люди не работают или нетрудоспособны, Малайзия вынуждена импортировать рабочую силу.