Помоги проекту - поделись книгой:
Как уже говорилось, обременительная система государства всеобщего благосостояния – это болезнь богатых, но в Бразилии мы имеем дело с полномасштабным примером такой системы при отсутствии достаточно высокого уровня дохода граждан. Чтобы содержать свое огромное правительство, Бразилия взвинтила налоги, и в настоящее время налоговое бремя составляет 38 процентов от ВВП. Это самый высокий показатель во всем развивающемся мире, более характерный для развитых европейских стран с развитой социальной системой, таких как Норвегия и Дания. Столь тяжкий груз налогов, возложенный на плечи физических и юридических лиц в относительно бедной стране, означает, что у компаний не хватает средств на инвестиции в новые технологии и обучение персонала, а это, в свою очередь, значит, что отрасли не развиваются. В период между 1980 и 2008 годами производительность труда в Бразилии росла примерно на 0,2 процента в год, в то время как в Китае этот показатель составлял 4 процента. Данная ситуация четко отражает тот факт, что Китай не только привлекает больше людей к работе на заводах и фабриках, активно инвестирует в новейшее оборудование и строит новые дороги для быстрой доставки готовой продукции на рынок, но и постоянно думает о способах повышения эффективности работников и оборудования. В тот же период – с 1980 по 2008 год – производительность труда в Индии росла почти на 3 процента в год, а в Южной Корее и Таиланде почти на 2 процента. Это одна из главных причин, по которым все вышеназванные страны можно с уверенностью, фактически или в потенциале, отнести к прорывным нациям, а вот Бразилия в эту категорию явно не входит.
Почему Бразилия перегревается на таких низких скоростях
С одной стороны, из-за нежелания или неспособности Бразилии инвестировать в новые дороги и фабрики довольно простые задачи, например перемещение грузов по стране, превращаются, по сути, в фарс. Из-за недостатка складских помещений и автопогрузчиков водители грузовиков, доставивших сахар в морской порт в Сан-Паулу, регулярно простаивают у портовых ворот по два-три дня. И далеко не всем им удается довезти груз до порта в целости и сохранности. Один бывший руководитель крупной американской агрофирмы рассказал мне, что его компания доставляла семена из удаленных от прибрежной черты регионов Бразилии грузовиками, но дороги в стране настолько ужасны, что по прибытии в порт Сан-Паулу приемщики зачастую недосчитывались половины груза. А выпавшие из машин мешки с семенами тут же подбирали местные жители, и, по словам того же бизнесмена, он не раз видел, как его продукцией бойко торговали на парагвайских рынках.
С другой стороны, низкий уровень инвестиций представляет для Бразилии весьма серьезную проблему, ибо это означает, что экономика перегревается даже при очень невысоких темпах роста. По сути, речь идет не о чем ином, как о балансе спроса и предложения: если система снабжения страны базируется на устаревших заводах и разбитых дорогах, предложение не может угнаться за спросом и цены неизбежно будут расти. Если государство слишком мало инвестировало в школы и, следовательно, выпускает недостаточно высококвалифицированных рабочих, то заработная плата будет расти. А в последние годы создается впечатление, что экономика Бразилии дошла до предела практически во всех аспектах: давно устаревшие аэропорты в Рио и Сан-Паулу – их не модернизировали несколько десятков лет – из последних сил справляются с ростом воздушного трафика; предприятия страны работают на грани производственной мощности.
Дорожное движение в Сан-Паулу настолько затруднено, что главы крупнейших бразильских компаний создали альтернативную транспортную систему – сеть посадочных площадок на крышах офисных небоскребов. И теперь топ-менеджеры могут летать из штаб-квартиры в штаб-квартиру на вертолете. С тех пор как я услышал об этой системе впервые, мне не раз приходилось пользоваться ею самому, и, должен сказать, хотя она отлично обслуживает бизнес-элиту, для Бразилии в целом ее появление – очень плохой знак. А еще это чрезвычайно инфляционный способ перемещения по городу. Учитывая весьма скромные достижения этой страны, люди, приезжая сегодня в Сан-Паулу и глядя на пустые участки, отведенные под строительство объектов Олимпийских игр 2016 года, сильно сомневаются, под силу ли Бразилии решить эту задачу.
Будьте бдительны, если для массовых общественных проблем находятся неофициальные частные решения. Если вы видите, что частные лица и компании строят собственные транспортные сети или электростанции, знайте, что правительство страны не сумело должным образом выполнить свою работу (примеры – Бразилия или Нигерия) и реальные затраты на ведение бизнеса в этом государстве, скорее всего, очень высоки.
Не менее тягостное впечатление вызывают и «закупорки» в артериях, питающих трудовые ресурсы Бразилии. Из-за недостаточного финансирования школ страна испытывает острую нехватку квалифицированной рабочей силы. Уровень безработицы снизился до рекордно низкого за последнее десятилетие показателя в 6 процентов, а предприниматели жалуются, что вынуждены отдавать рабочие места совершенно неподготовленным и неквалифицированным кандидатам. Среднестатистический ученик в Бразилии учится в школе всего семь лет. Это самый низкий показатель для страны со средним уровнем дохода; даже в Китае, где класс доходополучателей намного ниже, он составляет 8 лет. В стране налицо очевидное снижение производственных и сервисных стандартов. Зарплаты растут, привлекая обратно бразильских пилотов, эмигрировавших ранее в Азию и на Ближний Восток, а стандарты обслуживания на отечественных авиалиниях неуклонно снижаются. Из-за нехватки пилотов количество отмененных и задержанных рейсов резко возрастает в конце каждого месяца; в стране введены ограничения на ежемесячный налет. Даже в чрезвычайно дорогих отелях Рио, например в Ipanema Beach, где вам придется уплатить до 1000 долларов за сутки, – номер зачастую не убирают до полудня. За рамками любой критики!
Это может показаться нелогичным, но высокая стоимость рабочей силы и транспорта в Бразилии есть прямой результат недостаточного инвестирования в соответствующие сферы. Это ведет к отсутствию потенциала. Если общий объем инвестиций в Китае (во все области – от новых заводов по новых школ) в последнее десятилетие вырос до 50 процентов от ВВП, в Бразилии этот показатель на протяжении многих лет остается чуть менее 19 процентов – один из самых низких в развивающемся мире. А конкретно, доля суммарных инвестиций в новую инфраструктуру – автомобильные и железные дороги, порты и др. – составляет в Бразилии всего 2 процента от ВВП. Сравните это со средним показателем по развивающимся странам (5 процентов) и с показателем Китая (10 процентов). Приятное чувство, которое испытываешь, ведя авто по гладенькому, только что построенному шоссе, известно и привычно большинству нынешних китайцев, но, по сути, незнакомо бразильцам. Неудивительно, что, чтобы добраться до порта Сан-Паулу, требуется не меньше двух дней; неудивительно и то, что в Бразилии создается впечатление, будто все вокруг куда-то спешат и все равно отстают от графика, что чего-то постоянно нет в наличии.
Широко распространенный показатель, отображающий, насколько полно экономика страны задействует свою рабочую силу и оборудование (его называют коэффициентом использования производственных мощностей), в Бразилии очень высок – 84 процента, то есть почти на 5 процентных пунктов выше, чем в среднем по развивающимся странам. А поскольку бразильским компаниям постоянно чего-то не хватает и при этом им приходится дорого платить и за персонал, и за товары, они, как правило, перекладывают эти затраты на потребителей. Серьезная нехватка мощностей означает, что экономический двигатель Бразилии перегревается на относительно низких скоростях, все выше взвинчивая цены. Притом что темпы роста ВВП страны едва дотягивают до 4 процентов, в то время как в Китае этот показатель составляет около 8 процентов. Цены растут, когда предложение не поспевает за спросом, а в Бразилии и спрос, и предложение слабее, чем в Китае. Этим в двух словах объясняется, почему мне пришлось выложить в Рио целых 24 доллара за коктейль Bellini.
Обращайте внимание на валюту страны. Хорошо, если национальная валюта дешева, ибо это значит, что цена активов и экспортные цены низкие и обладают большим потенциалом роста. Современные экономисты используют для определения ценности валюты сложные модели, позволяющие отслеживать самые разные факторы, от баланса внешней торговли до инфляционной разницы цен, но не менее полезную и ценную информацию о конкурентоспособности страны несут в себе самые обычные цены на проживание в гостинице и ужин в ресторане. Если пребывание в развивающейся стране кажется непомерно дорогим даже гостю из богатого, экономически развитого государства, велика вероятность, что эта страна неконкурентоспособна.
Нечестолюбивая бразильская модель
Сказать, что Бразилия развивается так медленно просто потому, что она более не заинтересована в высоких темпах роста, не будет слишком большим преувеличением. Гиперинфляция 1980-х годов в значительной степени была вызвана непомерными бюджетными расходами, финансируемыми за счет внешних займов; так страна старалась сохранить двузначные темпы роста предыдущего десятилетия. Но в настоящее время главная цель бразильских плановиков заключается не в быстром росте, а в стабильности экономики. В Китае все крупные реформы, проведенные за последние три десятка лет, были по-настоящему радикальными: разрешение крестьянам мигрировать в города, допуск иностранных инвесторов на китайский рынок и тому подобные. А в Бразилии реформы в основном были направлены на создание надежного фундамента для экономики страны. Главная заслуга в прекращении гиперинфляции в Бразилии принадлежит премьер-министру Фернанду Коллор де Мелу, который в 1994 году раз и навсегда положил конец чехарде с новыми валютами, введя реал и привязав его к доллару. Когда в конце 1990-х инфекция, поразившая валюту многих развивающихся рынков, начала угрожать и бразильскому реалу, тогдашний президент Фернанду Энрике Кардозу смог стабилизировать экономику страны, введя новые меры по контролю расходов, в том числе приняв закон о бюджете, серьезно ограничивший доступ к большим займам независимо настроенным бразильским штатам. Но самый яркий пример – это, конечно же, президент Лула, победивший на выборах 2002 года с программой радикальных реформ, которая в числе прочего предусматривала завуалированную угрозу невыполнения страной своих обязательств по платежам, что, понятно, серьезно напугало иностранных инвесторов. Однако, придя к власти, Лула резко изменил курс и принял программу бюджетной дисциплины, практически неотличимую от стабилизационной программы Кардозу, и сделано это было по очень простой причине. Президент понял, что инфляция сильнее всего бьет по бедным слоям населения и рабочему классу, главному фундаменту его Рабочей партии. И когда в апреле 2007 года темпы инфляции снизились до 3 процентов – уровень США, – казалось, что Бразилия сделала невозможное.
Лула дал бразильскому народу то, чего тот действительно хотел, то есть стабильность. Поскольку экономика Бразилии никогда не росла такими огромными темпами, как в некоторых других странах – крупных экспортерах сырья, например в России, и не брала крупных займов, она оказалась лучше подготовленной к кредитному кризису. Рабочее происхождение президента Лулы дало ему смелость и решимость призвать широкие народные массы Бразилии к финансовой ответственности. Лула покинул свой пост в начале 2011 года, и сегодня его стиль управления считается моделью для Латинской Америки. Другие страны этого региона следуют его примеру, переходя от радикализма к умеренности. Например, во время избирательной кампании 2006 года известный перуанский политик Ольянта Умала выступал в образе классического латиноамериканского смутьяна в красной футболке, но во время кампании 2011 года он одевался уже в строгие костюмы и в высшей степени позитивно отзывался о макроортодоксальном бразильском стиле управления. Однако люди, восхищающиеся бразильской экономической моделью, видят только ее относительно сильные экономические показатели последнего времени и забывают о неожиданных всплесках цен на сырье, благодаря которым в основном были достигнуты эти показатели, а также о более давнем незавидном прошлом экономики Бразилии и присущих ей слабостях и недостатках.
Если Petrobras (компания) стоит дороже Турции (страны), тут что-то не так
До недавнего времени бразильская элита, судя по всему, упускала из виду один простой факт: деньги, которые так щедро тратят правительство и потребители страны, всецело зависят от высоких цен на сырьевые товары, и если цены на сырье резко снизятся, пирамида сразу рухнет. Президент Лула приобрел огромную популярность, взяв под контроль долги и обеспечив народ некой экономической стабильностью, но его администрация, похоже, так и не поняла, насколько хрупкой была и остается эта стабильность. Бразилия нашла деньги для строительства государства всеобщего благосостояния в первую очередь благодаря высоким ценам на такие товары, как железная руда и сахар. Трудно переоценить, в какой мере ее недавний успех обусловлен высокими ценами на эти виды сырья. Ситуацию с резким усилением экономической мощи экспортеров сырьевых товаров отлично охарактеризовал глава Резервного банка Австралии Гленн Стивенс, отметив, что еще пять лет назад за один корабль, груженный железной рудой, можно было купить 2200 телевизоров с плоским экраном, а в 2011-м – 22 тысячи. Бразилия крупнейший в мире экспортер железной руды и других видов сырья, что, конечно же, стало одной из главных причин стремительного роста фондового рынка страны. Последние десять лет самыми эффективными секторами развивающихся государств были энергетический и сырьевой, а самыми эффективными нациями, соответственно, экспортеры энергии и сырьевых товаров, в частности Россия и Бразилия. В 2008 году был период, когда общая стоимость ценных бумаг нефтяного гиганта Petrobras, государственной собственности Бразилии, составляла более 300 миллиардов долларов. При этом весь фондовый рынок Турции оценивался тогда в менее чем 200 миллиардов долларов.
Сырьевой «золотой дождь» прекрасен, пока он идет, однако он несет в себе семена саморазрушения. Большой спрос на бразильский кофе, сталь и железную руду ведет к постоянному повышению стоимости реала, из-за чего все остальные экспортные товары Бразилии неуклонно дорожают. Бразильские заводы пустеют. Доля производства в ВВП достигла своего пика в 16,5 процента в 2004 году, после чего к концу 2010 года сократилась до 13,5 процента. При всех иностранных деньгах, мощными потоками привлекаемых в Бразилию дешевым сырьем и высокими процентными ставками, сильный реал обеспечивает бразильского потребителя все большей покупательной способностью: общий объем импорта иностранных товаров и услуг растет в стране быстрее, чем объем экспорта, уводя общий текущий баланс в пассив, с профицита в 2007 году к дефициту в 50 миллиардов долларов по состоянию на 2010 год. И в этом Бразилия тоже представляет собой полную противоположность Китая, где стоимость валюты выросла за последние годы очень незначительно, а суммарное положительное сальдо торгового баланса продолжает стремительно расти.
Зависимость Бразилии от экспорта сырьевых товаров не просто чревата риском, этот риск постоянно растет. После открытия в последние годы ряда новых крупных нефтяных месторождений Бразилия, по оценкам специалистов, занимает по запасам нефти десятое место в мире; некоторые эксперты называют ее «очередной Саудовской Аравией». Десять лет назад страна производила миллион баррелей нефти в день. К 2011 году этот показатель вырос до двух миллионов, и по глобальным прогнозам к 2015 году увеличится до 4 миллионов в день, а к 2020 году – до 6 миллионов, после чего Бразилия станет очень серьезным конкурентом крайне ненадежных поставщиков с Ближнего Востока и из Африки. Возможно, это благо для всего мира, но Бразилия выиграет от данной ситуации только в том случае, если научится инвестировать огромные прибыли, получаемые от торговли нефтью, в повышение своей производительности. Саудовская Аравия не делала этого на протяжении многих лет, и сегодня доход на душу населения в этой стране ниже, чем в 1970-х годах.
Неразрешимая трилемма
В настоящее время Бразилия являет собой яркий пример одного из популярнейших экономических проектов, нацеленных на решение труднейшей «трилеммы». С этой проблемой сталкивается лидер любого государства, стараясь одновременно решить три задачи: стабилизировать обменные курсы, процентные ставки и потоки иностранного капитала в страну и из нее и управлять ими. Поиск решения в данном случае очень напоминает игру в незамысловатую компьютерную игрушку Whack a Mole (то есть «Прихлопнуть крота»), в которой игрок бьет по одному кроту, а из другой норы тут же появляется следующий. В нашем глобальном мире с огромными международными денежными потоками в эту игру можно играть бесконечно. Молотишь по одному аспекту трилеммы, и где-то тут же вылезает другая. В попытке стабилизировать инфляцию повышаешь процентные ставки, и это, как правило, привлекает в страну иностранный капитал и ведет к росту обменного курса. Стараясь повысить конкурентоспособность своей валюты, сдерживаешь рост процентных ставок, рискуя при этом разгулом инфляции. И далее в том же духе.
Бразильскую же головоломку решить особенно трудно, поскольку здешнее население буквально одержимо проблемой инфляции, которая уверенно набирает скорость при низких темпах экономического роста. Чтобы ее сдерживать, власти на протяжении многих лет удерживали процентные ставки на высоком уровне, что способствовало привлечению иностранного капитала, но неизбежно вело к неоправданной переоценке национальной валюты и препятствовало экономическому росту. Китай сегодня столкнулся с прямо противоположной проблемой: производственный потенциал страны очень высок, и власти много лет старались удерживать стоимость валюты на низком уровне, обеспечивая тем самым конкурентоспособность своих предприятий на мировом рынке и максимально полное использование ресурсов. Однако все это сильно усложняет задачу повышения процентных ставок в случае угрозы инфляции, как это случилось в 2011 году. Китаю, в отличие от Бразилии, необходимо, напротив, снизить обороты инвестиционного разгула и позволить своей валюте с заниженным курсом дорожать, и это в то время, когда многие заводы страны уже работают не на полную мощность. Бразилия же нуждается в увеличении инвестиций, снижении процентных ставок и более дешевой валюте, но решить все эти три задачи будет крайне трудно. Из-за мощного притока иностранного капитала ни Бразилия, ни Китай ни за что не смогут достичь этих целей, не навредив себе в других аспектах. Обе страны угодили в одну и ту же ловушку трилеммы, несмотря на то что первая является крупнейшим экспортером, а вторая крупнейшим импортером сырья в мире, и стоящие перед ними проблемы носят прямо противоположный характер.
В столь сложной ситуации совсем неудивительно, что китайцам и бразильцам сегодня так трудно понять друг друга. Недавно топ-менеджер крупнейшего бразильского банка рассказал мне любопытную историю, наглядно иллюстрирующую эту проблему. Китайские инвесторы охотно вкладывают деньги в экономику Бразилии – главным образом потому, что, расходуя огромные суммы на покупку бразильского кофе и железной руды, они считают такие инвестиции надежными и выгодными. Однако, как узнал один крупный китайский инвестор, пришедший в бразильский банк жаловаться на жуткие простои и задержки в бразильских портах, инвестиционная среда в этой стране очень сильно отличается от китайской; он чувствовал себя тут как на чужой планете. «Ну почему же вы не развиваете свою инфраструктуру?» – удивленно спросил китаец. И бразильский банкир объяснил ему: «Нам нужно думать о рентабельности, а из-за высоких процентных ставок стоимость капитала у нас настолько высока, что построить что-либо очень и очень трудно».
Китайский инвестор смотрел на банкира с недоумением. Рентабельность? Процентные ставки? В Китае с его масштабными вливаниями государственных средств в проекты, связанные с развитием инфраструктуры, вопрос рентабельности вообще не стоит; не надо думать о рентабельности, если вы хотите построить порт или железную дорогу. Будущая прибыль правительство не интересует, ему нужно, чтобы заработали новые железнодорожные ветки. И при процентных ставках, близких к нулю, рост которых китайские власти сдерживают уже не первый год, стоимость капитала тоже никогда не была особой проблемой. Так что разговор банкира из страны с одними из самых высоких процентных ставок в мире с инвестором из страны, где деньги практически бесплатны, по сути, напоминал разговор глухого со слепым.
Когда «культура CNBC» воспринимается как комплимент
Приведенная выше беседа помогает объяснить и еще одно диаметральное различие между этими двумя странами: все последнее десятилетие фондовый рынок Бразилии оставался одним из самых быстрорастущих в развивающемся мире, а китайская биржа – самой пассивной. Несмотря на все разговоры о том, что китайские коммунисты «приняли капитализм», его важнейший, основополагающий аспект ими еще явно не принят. На Шанхайской фондовой бирже зарегистрированы в основном крупные государственные предприятия, которым не приходится особенно заботиться о прибыли; в Бразилии же, из-за высокой стоимости займов (и всего остального), котирующиеся на бирже компании вынуждены вести себя в высшей степени дисциплинированно, и, как следствие, работают они весьма рентабельно. Это одна из главных причин, по которым фондовый рынок Бразилии в долларовом выражении вырос с 2000 по 2010 год на 300 процентов, то есть больше чем втрое по сравнению с китайским, несмотря на значительно более медленные темпы экономического роста.
По крайней мере, в этом отношении в Бразилии, в отличие от ряда других развивающихся стран, наблюдается позитивная тенденция. Стоимость фондовых рынков должна повышаться с ростом экономики, но в последние десятилетия это правило часто не соблюдалось в развивающемся мире. Яркий пример – Южная Корея, где основной фондовый индекс KOSPI достиг своего пика в 1989 году, в то время как экономика страны продолжала расти на 8 процентов в год и впредь, вплоть до азиатского финансового кризиса, разразившегося в 1997 году. Компании начали рассматривать фондовую биржу как место, где можно заработать шальные деньги, а не как основной показатель своей долгосрочной стоимости. Компании развивающихся стран сосредоточились на росте – больше сотрудников, бо2льшие объемы сбыта, бо2льшая доля рынка – и совершенно перестали обращать внимание на то, обеспечивает ли все это достаточно большую чистую прибыль после налогообложения. А ведь именно этот показатель в первую очередь интересует инвесторов любого фондового рынка. В последние годы ситуация начала меняться: компании большинства стран, от Бразилии до Южной Кореи, все чаще переориентируются на прибыль, а фондовые рынки растут (и уменьшаются) вместе с колебаниями экономики – за немногочисленными, но яркими исключениями, к коим относится, например, Китай.
Чем точнее фондовая биржа отображает реальную экономическую ситуацию в стране, тем важнее становится ее роль как индикатора, позволяющего определить, в каком направлении движется нация. В Индии, например, фондовый рынок со временем превратился в своего рода замену опросов общественного мнения. В важнейшие периоды принятия годового бюджета национальные СМИ подробно рассказывают о реакции фондового рынка на решения правительства, и народ воспринимает это как окончательный приговор по поводу реалистичности и осмысленности нового бюджета. Возможно, по этой причине современные индийские политики привыкли спрашивать себя, что о них думает фондовый рынок. Из-за всеобщего внимания к тому, что говорят инвесторы и финансовые аналитики на новостных каналах, работающих в стиле CNBC – сегодня они быстро распространяются во всех развивающихся странах, включая Индию и Бразилию, – эти люди превратились в своего рода рупор общественного мнения, в этакий глас народа.
Влияние класса инвесторов на важнейшие общенациональные решения трудно оценить в количественных показателях, но, я уверен, оно огромно. Взлет многих лидеров вроде президента Лулы, которые идут на выборы как радикалы, а управляют как умеренные политики, наглядно демонстрирует, насколько эффективно усиление культуры глобального рынка сужает рамки политического выбора. Поскольку рынки капитала играют все более важную роль в финансировании экономического роста стран, у всех у нас, по сути, остается только один вариант – использовать стандартный набор универсальных правил, позволяющих стране с максимальной выгодой воспользоваться преимуществами глобализации. Постоянно растущий класс акционеров наблюдает за всем происходящим в мире круглые сутки, и рынок моментально наказывает политиков за решения, слишком сильно оторванные от традиций.
Термин «культура CNBC» (Consumer News and Business Channel – канал потребительских и деловых новостей), то есть массовая одержимость взлетами и падениями рынков, – часто используют в уничижительном смысле. Многие считают круглосуточные репортажи обо всех, даже самых незначительных, движениях рынка наивысшим проявлением краткосрочного мышления и всего негативного, что с этим связано. Но в последнее время правительства и компании многих развивающихся стран настолько сосредоточились на росте любой ценой, что на прибыль – символ эффективного устойчивого роста – часто просто не обращали внимания. И в таких странах подъем «культуры CNBC» может иметь весьма позитивные последствия.
Особенно яркий пример в данном смысле представляет собой Бразилия. Чего стоит, например, история одного из богатейших бразильских бизнесменов Эйке Батисты, который перемещается по городу с большим отрядом телохранителей, что считается среди магнатов Рио хорошим тоном, ибо вопрос уличной преступности, вызванной огромным разрывом в доходах населения, стоит тут очень остро. (По этой же причине, кстати, Бразилия является вторым по величине покупателем бронированных автомобилей). А еще с Эйке всегда и везде сторожевой пес Эрик и устройство BlackBerry; бизнесмен постоянно проверяет, как меняется стоимость акций его неуклонно расширяющейся бизнес-империи.
Сегодня Батиста входит в десятку богатейших людей мира, но его цель – занять место самого богатого человека на планете, мексиканца Карлоса Слима, и Батиста явно выбрал правильный фокус, чтобы этого добиться. Все дело в прибыли, продуктивности и принятии верных стратегических решений. Какими бы мотивами ни руководствовался Эйке Батиста, его нацеленность на прибыль и обеспечение ценности для акционеров, без сомнения, весьма выгодно отличает его от магнатов, действовавших на развивающихся рынках до кризиса 1990-х годов. Эти бизнесмены стремились только к одному – построить максимально огромную империю, пусть она даже будет неэффективной, расхлябанной и в долгах как в шелках. Бразилии, судя по всему, одержимость вопросами эффективности была бы очень полезна.
Настало время для экспериментов
Следует, однако, признать, что во властных структурах страны особых подвижек в нужном направлении не наблюдается. Если китайские лидеры признали и уже активно обсуждают проблемы дисбаланса, с которыми столкнулась экономика государства, то бразильцы только едва начинают понимать, насколько переоценена их экономика и занижены инвестиции в нее. И бразильцев такое вялое отношение в проблеме, похоже, вполне устраивает, либо же они сами ищут и находят способы обходить возникающие на их пути препятствия – например, строят вертолетные площадки на крышах небоскребов в Сан-Паулу.
Чтобы вырваться за рамки порочного круга низких темпов роста, Бразилии нужно начать экспериментировать – ей необходимо пойти на определенный риск. Несмотря на роль крупного мирового экспортера, страна по-прежнему остается чуть ли не самой протекционистской, «нормальной» экономикой в мире – если не считать совсем уж экстравагантных случаев, таких, например, как Северная Корея. В Бразилии действует огромное множество давно устаревших торговых ограничений, и доля внешней торговли в ВВП страны составляет тут всего 20 процентов – самый низкий показатель среди всех развивающихся рынков. Власти противятся устранению или хотя бы ослаблению этих ограничений, опасаясь, что резкое увеличение импорта приведет к ухудшению торгового дефицита, однако усиление конкуренции со стороны иностранных производителей могло бы разжечь искру новаторства и экспериментирования, которой так не хватает бразильским предпринимателям.
Не так давно я беседовал с Арминио Фрагой, бывшим управляющим центрального банка Бразилии. Он рассказал, что на первом этапе экономического бума, в 1950-х и 1960-х годах, доход на душу населения в стране вырос с 12 до 25 процентов от соответствующего показателя США, за следующие десятилетия снизился до 16 процентов и за последние десять лет опять вырос до 20 процентов. Теперь же Фрага опасается, что цикл непомерных расходов и самоуспокоенности, положивший в свое время конец первому экономическому буму в Бразилии, может начаться снова. «Как мне представляется, все дело в том, что мы никак не можем избавиться от своих иберийских корней», – сказал Фрага, ссылаясь на самоуспокоенность, характерную для культуры государства всеобщего благосостояния, построенного в стародавние времена Португалией, колонизатором Бразилии. Если Бразилия не начнет проводить серьезные реформы, ее экономике будет трудно расти даже на нынешние 4 процента в год, что и так больше чем вполовину медленнее темпов роста Китая. И тогда народу останется рассчитывать лишь на то, что Бог действительно по национальности бразилец.
Глава 6
Экономика финансовых магнатов
У каждой нации есть свои олигархи и финансовые магнаты, но Мексику в этом смысле можно считать редким исключением – эта страна принадлежит им безраздельно. Десять богатейших бизнес-семей контролируют тут практически все отрасли, от телефонной связи до СМИ, что позволяет им без особых усилий устанавливать высокие цены, даже несмотря на относительно слабый спрос на внутреннем рынке. Благодаря отсутствию конкуренции местные олигополисты наслаждаются необычайно высокими прибылями, и именно этим объясняется, почему в последние два десятилетия фондовый рынок Мексики оставался одним из самых эффективных, а экономика страны – одной из самых неэффективных во всем развивающемся мире. Следует отметить, что столь вопиющий разрыв между состоянием фондового рынка и экономики для современной глобальной экономической среды крайне нетипичен. В Мексике эта необычная ситуация в первую очередь отражает огромную, ничем не ограниченную власть олигополии.
Крупные мексиканские компании используют полученные на внутреннем рынке сверхприбыли в основном для того, чтобы стать крупными транснациональными корпорациями, но сама Мексика в плане экономического роста безнадежно отстала. Из-за проблем и трудностей местных рынков у мексиканских олигополистов практически нет стимулов для инвестиций и инноваций: темпы роста производительности остались практически на том же уровне, что и во времена финансового кризиса 1994 года, когда чрезмерные займы правительства привели к падению стоимости национальной валюты песо на 80 процентов. В последнее десятилетие экономика росла в среднем на 3 процента в год, а во времена глобального экономического бума 2003–2007 годов застыла в одной точке. Когда-то Мексика считалась богатейшей страной Латинской Америки, но в последние годы крупнейшие соперники решительно обошли ее; сегодня же средний доход на душу населения тут составляет 9500 долларов, то есть ниже, чем в Бразилии (10 800 долларов) и Чили (11 800 долларов).
Однако на мексиканском фондовом рынке все это ровным счетом никак не сказывается. Все прошедшее десятилетие он уверенно опережал рынок США: его стоимость в долларовом выражении выросла за это время более чем на 200 процентов, хотя американский фондовый индекс S&P 500 оставался практически на одном уровне. При этом экономика Мексики развивалась не намного быстрее, чем экономика ее северного соседа. Данную ситуацию можно объяснить двумя вероятными причинами: либо ценные бумаги Мексики дорожают по отношению к американским, либо мексиканские компании увеличивают прибыли достаточно быстро, чтобы оправдать повышение курса своих акций. Любопытно, что заработки мексиканских корпораций действительно росли значительно быстрее, чем у американских компаний. Из-за Великой рецессии корпорации США вынуждены рационализировать производственные процессы и массово увольнять рабочих; корпорации потребляют все бо2льшую долю экономического пирога, в связи с чем их прибыли становятся все более спорными с политической точки зрения. Сегодня их доля составляет около 12 процентов от ВВП страны. Но мексиканские корпорации оттяпывают куда больший кусок мексиканского экономического пирога – около 25 процентов от ВВП.
В итоге Мексика стала страной с низкими темпами роста экономики, характерными для экономически развитых наций, стремительно растущей фондовой биржей, характерной для формирующегося рынка, и огромными прибылями, источником которых служат дисфункциональные монополии. Десять богатейших мексиканских бизнес-семей владеют более чем третью общего объема здешнего фондового рынка – это одна из самых высоких концентраций среди развивающихся стран мира. Частные картели производят около 40 процентов продуктов, потребляемых мексиканцами, и устанавливают на них цены на 30 процентов выше среднего международного уровня. Телефоны, услуги, безалкогольные напитки и многие продукты питания стоят тут дороже, чем в соседней Америке, где доход на душу населения в пять раз выше.
Революционная партия олигархов
Олигополистическая культура этой страны коренится в ее государственной политике. Вплоть до выборов, состоявшихся в июле 2000 года, доминирующая Институционно-революционная партия Мексики (Institutional Revolutionary Party, PRI) и сама была самой настоящей монополией. Она без особых проблем и потрясений правила в стране на протяжении семидесяти лет, и за это время мексиканцы очень привыкли и окончательно приспособились к централизованной власти. Лидеры «передавали мантию» в соответствии с весьма специфической системой «престолонаследования»: действующий президент просто указывал на преемника el dedazo, то есть буквально пальцем. А поддержку общества PRI обеспечивала себе, щедро раздавая избранным влиятельным лицам различные привилегии, в том числе места в парламенте. Ведение деловых переговоров превратилось в простой и предсказуемый процесс, ведь самые разные группы: правящая партия, крупные компании, государственные и частные альянсы и объединения, группы, представляющие интересы крупных фермеров и крестьян, мощный учительский профсоюз, – имели, по сути, одинаковую структуру. Все это были иерархически организованные олигополии. Иными словами, для заключения деловой сделки достаточно было, чтобы олигархи встретились в кулуарах, обсудили ситуацию и выработали устраивающее обе стороны решение.
Нет смысла говорить, что заключавшиеся таким образом соглашения неизбежно были корыстными. Профсоюзы, например, протолкнули Закон о труде, гарантирующий невероятно низкую текучесть кадров в бюджетной сфере. А корпорации удерживали налоги на чрезвычайно низком уровне: суммарный сбор составлял всего 12 процентов от ВВП, один из самых низких показателей в мире. Подобные сделки и соглашения всегда дорого обходятся государству; в Мексике неуклонно растущий государственный долг привел к последовавшим один за другим кризисам 1980-х и 1990-х годов. В конечном итоге в 2000 году PRI наконец свергли, но прочно укоренившаяся олигополистическая структура пережила не только эту партию, но и нового президента Мексики Висенте Фокса, лидера Национальной партии действия (Nation Action Party, PAN). К 2006 году, когда Фокс ушел в отставку, 90 процентов законодателей общенационального уровня были выходцами из организованных структур с давними связями с PRI, в том числе из общественных объединений и групп, представляющих интересы крестьянства. К чести президента Фокса, надо сказать, он пытался реформировать олигополии и культуру, лежащую в их основе, по крайней мере в государственном секторе, но потерпел сокрушительное фиаско. Опросы общественного мнения и сегодня показывают, что подавляющее большинство мексиканцев относятся к приватизации враждебно, считая, что государство должно жестко контролировать экономику страны.
Мексика не относится к нациям с современной политической культурой, в которых демократические институты постоянно бьются над вопросом, что полезнее и лучше для их страны. Это так называемая досовременная экономика, в ней группы с особыми интересами и разные влиятельные круги соперничают друг с другом за доступ к политической верхушке, то есть, по сути, за свою долю от общего пирога. Например, из боязни утратить влияние на получение прибыли государственный нефтяной сектор и сегодня наотрез отказывается открывать двери посторонним. Из-за этого объемы инвестиций в отрасль недопустимо ничтожны, а мероприятия по поиску и разработке новых месторождений сведены к минимуму. В крупнейшей государственной нефтяной компании Pemex числится почти 150 тысяч сотрудников, и более 11 тысяч вообще не заняты в производственном процессе, ибо их рабочих мест больше не существует. Но из-за закрепленных в вышеупомянутом Законе о труде привилегий бюджетных кадров уволить их невозможно.
Картельный подход к ведению дел глубоко проник в государственный сектор Мексики, и ярчайшим примером того может послужить именно Pemex. Компания работает настолько неэффективно, что государство практически ничего не выиграло даже от недавнего пикового повышения цен на нефть на мировом рынке. Объемы производства нефти сократились с рекордных 3,4 миллиона баррелей в сутки в 2004 году до 2,6 миллиона в прошлом году, и объемы экспорта продолжают сокращаться. Сегодня страна зарабатывает на торговле нефтью намного меньше, чем пять лет назад, а теперь над ней навис еще один серьезный риск, связанный с повышением цен на это сырье. Данная тенденция крайне негативно сказывается на другой крупной экспортной статье Мексики – продаже автомобилей в Соединенные Штаты. А еще из-за ограниченных мощностей в области нефтепереработки страна постоянно увеличивает импорт бензина. Как следствие влияния всех этих факторов весьма серьезное повышение цен на нефть на мировом рынке практически никак не сказалось на экономическом росте Мексики.
Когда растущее неравенство – зло не необходимое
Одним из следствий олигополистической культуры является бесконечное усиление социального неравенства. Показатель Мексики тревожно выделяется на так называемой кривой Кузнеца, отображающей, что на ранних этапах экономического роста любой страны мощный прилив подхватывает и увлекает вверх все лодки, хотя доходы богатых слоев общества растут значительно быстрее, чем доходы рабочего класса. Обычно растущее неравенство – необходимое, но временное зло, неизбежный спутник быстрого экономического развития. Целому ряду стран, в том числе, например, Тайваню и Южной Корее, со временем удалось вырваться из рамок этой кривой и обеспечить быстрый рост, сопровождавшийся сглаживанием имущественного расслоения общества. Мексику же приходится отнести в этом смысле к абсолютным неудачницам, ибо тут усиление неравенства сопровождается весьма скромными показателями роста: по сути, глубоко укоренившиеся власть и богатство мексиканской элиты стали основным препятствием на пути развития экономики всей страны в целом.
В том, что в большом бизнесе развивающегося государства заправляют доминирующие семьи, нет ничего удивительного, но в Мексике у крупных объединений и профсоюзов еще и вошло в привычку передавать бразды правления привилегированным наперсникам. При этом такие группы преследуют исключительно своекорыстные интересы. Например, профсоюз работников соцобеспечения добился для себя пенсий не только гораздо более щедрых, чем в среднем по стране, их еще и субсидируют из кармана среднестатистического мексиканца. А учительский профсоюз уже двадцать лет назад с боями вырвал себе право на ведение коллективных переговоров на общенациональном уровне. По мнению экспертов, одним из главных результатов данного соглашения стало то, что мексиканские школьники из года в год занимают по международным рейтингам одно из последних мест по уровню подготовки, независимо от того, в каком городе или регионе страны они получали образование.
Данную ситуацию застоя и косности четко отображает список мексиканских миллиардеров. В последние годы он практически не менялся. Все те же несколько семей богатеют день ото дня, а чтобы и впредь удерживать в руках свою небывалую мощь в сфере ценообразования, они изо всех сил противостоят любым попыткам открыть местную экономику для внешних конкурентов, что, в свою очередь, ведет к дальнейшему росту инфляции в стране.
Впрочем, сказать, что мексиканские магнаты чувствуют себя на родине комфортно, будет явным преувеличением. Олигархи, входящие в топ-десятку миллиардеров, в среднем владеют состояниями свыше 10 миллиардов долларов каждый (на сегодня это самый высокий показатель во всем развивающемся мире), но стараются не выставлять свое богатство напоказ. Так же как в Бразилии, ЮАР и других развивающихся странах с высоким уровнем преступности и общественного негодования, где похищение людей ради получения выкупа стало весьма распространенным и выгодным бизнесом, мексиканские крёзы, как правило, предпочитают особо не высовываться. Они ездят на пуленепробиваемых автомобилях, окруженные десятками телохранителей, и стараются не слишком бросаться в глаза. Мексиканский магнат Карлос Слим считается самым богатым человеком во всем мире, но, глядя на его дом в Мехико, этого никак не скажешь. Мало того что это относительно скромное здание с шестью спальнями и небольшим бассейном, оно еще и скрыто за высоченным забором.
Для сравнения скажу, что мне много приходилось путешествовать по бесплодным землям криминогенного индийского штата Уттар-Прадеш в компании одного из богатейших тамошних миллиардеров. Этот человек был защищен только собственными одеждами и чувствовал себя при этом в полной безопасности. Индийские миллиардеры вообще с большим удовольствием выставляют напоказ свое богатство. Видели бы вы, например, дом богатейшего человека страны Мукеша Амбани стоимостью в миллиард долларов. Площадь его – более тысячи квадратных метров, двадцать семь этажей горделиво возвышаются даже над строениями высотного элитного района Мумбаи. И несмотря на это, атмосфера в Индии куда приятнее и здоровее, чем в Мексике, где олигархи еще богаче, но при этом страшно всем напуганы.
Когда сегодня приезжаешь в Мехико, кажется, что страна достигла критической точки. Местные СМИ пестрят жуткими историями о резком всплеске преступности, сценарии мексиканских телесериалов в основном посвящаются убийствам, разбоям и похищениям. Не впадая в самые страшные крайности, скажу, например, что путешественникам, приехавшим в Мехико, не рекомендуется садиться в зеленые автомобили Beetle, принадлежащие столичному такси. Тут всем известно, что водители этой компании нередко везут пассажира не в пункт назначения, а прямо в руки грабителей. Да и на государственных должностях тут нередко оказываются вымогатели и нечестные люди. Так, хозяин моего любимого ресторанчика в Мехико поспорил с влиятельной местной чиновницей, которая непременно хотела войти в его заведение с собакой. Владелец запретил ей это делать, и злопамятная дама, воспользовавшись в качестве официального предлога указом о правилах парковки, вскоре закрыла его ресторан.
Впрочем, в страхе в этой стране живут не только олигархи. Конечно, в многолетней войне мексиканских властей с наркодилерами плохие парни стреляют в основном в полицейских либо друг в друга, но не обходится и без неизбежных в такой ситуации побочных эффектов. Все больше мексиканцев побогаче и предприимчивее делают себе специальную американскую визу, позволяющую им, если они инвестируют достаточно средств в американские компании, переезжать в США. Недавно мне рассказали об одном бизнесмене, который владеет клиникой в городе Сьюдад-Хуарес, расположенном неподалеку от американо-мексиканской границы, прямо напротив техасского Эль-Пасо. Раньше, напуганный насилием и засильем наркотиков, он запрещал своим домочадцам ездить в Колумбию, а сегодня связанный с наркотиками криминал заполонил Сьюдад-Хуарес и заставил его перевезти семью в Техас. Теперь этот человек ездит в собственную клинику только в случае особой надобности, в сопровождении вооруженных до зубов охранников. А вот в Колумбии ситуация с наркотиками исправилась настолько, что его семья ездит в отпуск в колумбийский город Медельин, еще пять лет назад считавшийся мировой столицей криминала.
Если кредиты заморожены десятилетиями, капитализм не работает
Сегодня бизнес страны, что называется, лег на дно. Если глобальный кризис вынудил многие страны занимать слишком активно и много, Мексике пришлось занимать слишком мало. За прошедшее десятилетие зарождающиеся рынки в среднем увеличили сумму банковских кредитов для юридических и физических лиц на 20 процентных пунктов, до 50 процентов от ВВП, а в Мексике этот показатель вырос всего на 3 процента, составив 24 процента от ВВП. Это весьма важный и показательный момент, ибо капитализм просто не может функционировать без займов, в Мексике же кредиты растут медленнее, чем в любой другой стране Латинской Америки. Начиная с кризиса песо, разразившегося в 1994 году, основные мексиканские банки упорно держат кредиты и займы «на коротком поводке», и такая вялость в области кредитования вполне ожидаема для любого неконкурентоспособного рынка. (Этим, например, частично объясняется стагнация в Японии, где банковское кредитование тоже было заморожено много лет назад.) В последние годы одним из ключевых факторов экономического роста других стран Латинской Америки стала активная инновационная деятельность банков, начавших предоставлять кредиты клиентам с низким уровнем доходов, то есть сектору, ранее ими не обслуживаемому. Но мексиканские банки предпочли не суетиться.
Исключения обычно делали только для крупных частных монополий, даже когда с деньгами было совсем туго. Олигополистическая структура этих компаний формировалась в 1970-е годы, когда Мексика была еще, по сути, социалистической страной, а большинство отраслей – государственными монополиями, надежно защищенными от иностранной конкуренции высокими тарифными барьерами. В результате двух кризисов 1980-х и 1990-х годов, вызванных огромными государственными задолженностями, эти компании распродали частным владельцам. На практике это зачастую горстка имеющих доступ к капиталу богатых семей, которые приобретают госсобственность по ценам значительно ниже ее балансовой стоимости. В итоге государственные монополии превратились в частные; именно они со временем дали жизнь многонациональным корпорациям Мексики.
Расширять бизнес на родине было крайне трудно, ибо укрепиться в сферах, где доминирующие позиции занимают яростно конкурирующие друг с другом магнаты и олигархи, практически невозможно. Поэтому мексиканские компании, воспользовавшись весьма серьезным преимуществом огромной наличности, генерируемой закрытым для внешнего мира внутренним рынком, начали с поразительным успехом выходить на зарубежные рынки. В настоящее время на фондовой бирже Мехико зарегистрирована крупнейшая в мире телекоммуникационная компания America Movil, третья по величине цементная компания CEMEX, вторая по величине компания по производству содовой Femsa и крупнейшая компания, выпускающая маисовые лепешки тортилья, Gruma (любопытно, что бо2льшую часть прибыли она зарабатывает не в Мексике или Латинской Америке, а в США). В предыдущее десятилетие многие из них, чтобы укрепиться на глобальном рынке, активно брали кредиты, и какое-то время все шло, на первый взгляд, просто замечательно – до кризиса 2008 года, выявившего недостатки этой системы. Некоторые зарубежные операции оказались слишком дорогими. Песо с треском «обвалился», и ценовой потолок острыми шипами пробила специальная монопольная цена капитала. Курс акций одних мексиканских мировых гигантов, в первую очередь цементной компании CEMEX, резко снизился; другие были вынуждены вовсе отступить на внутренний рынок.
Оказавшись в ситуации сильного прессинга, олигархи перестали соблюдать неписаное правило, запрещающее нападать друг на друга на своей территории – например, производители цемента поменьше начали конкурировать с CEMEX за ее давних клиентов. А телекоммуникационные компании меньшего размера принялись давить на правительство, стараясь заставить его отменить непомерно высокую плату за подключение к сети и прекращение вызова, которые холдинг America Movil, доминирующий игрок мексиканского телекоммуникационного рынка и собственность Карлоса Слима, издавна использовал для безраздельного контроля над этим рынком. America Movil, со своей стороны, изо всех сил старалась пролезть в сферу телевещания, а телевизионные гиганты делали все возможное, чтобы отобрать у нее долю телекоммуникационного рынка.
Иными словами, мировой финансовый кризис инициировал процесс подрыва обороноспособности мексиканских олигополий, и к 2011 году правительство страны начало предпринимать первые шаги для исправления ситуации. В частности, был принят новый антимонопольный закон, предусматривающий суровое наказание за использование антиконкурентных практик, включая серьезные штрафы и даже возможность тюремного заключения для топ-менеджеров компаний-нарушителей. Вскоре после принятия этого закона компании Слима America Movil выписали штраф в 1 миллиард долларов – за то, что она взимала с конкурентов явно завышенную плату за проведение звонков своих клиентов через ее сеть. Слим нанес ответный удар, вновь потребовав выдать его компании, специализирующейся на телефонии и интернет-услугах, лицензию на создание телевизионного канала. Несколько лет назад Слиму уже отказали, главным образом из-за опасений правительства по поводу выхода его мощной, доминирующей в стране телекоммуникационной сети на новый рынок. Учитывая, что конкурентам магната еще раньше позволили предлагать потребителям «тройной сервисный пакет», включающий услуги телефонии, интернета и телевидения, отказ предоставить такое же право Слиму только укрепляет конкурирующие монополии.
Что хорошо для отдельных компаний, не всегда хорошо для экономики страны, и наоборот. В первую очередь это относится к государствам, в которых господствуют олигополии, таким как Мексика, ЮАР и в некоторой степени Филиппины. Если, например, конкуренция усиливается, ослабляя власть олигополий, это может негативно сказаться на аномально высоких прибылях крупных компаний, но нередко бывает полезно для экономики в целом, так как цены для потребителей снижаются, а общая производительность труда растет, усиливая тем самым потенциал роста страны.
Межолигархические войны
Первые, пока еще едва зарождающиеся антимонопольные усилия и усиливающиеся стычки между мексиканскими магнатами можно воспринимать как предвестники поворота страны в сторону истинной конкуренции. Но впереди у нее еще очень долгий путь. По мнению аналитиков Уолл-стрит, вполне вероятно, что в результате всех этих межолигархических войн Слим и его конкуренты просто поделят между собой рынки телекоммуникаций и телевидения и оба сектора окажутся в руках сильных, давно устоявшихся олигополий. America Movil поклялась подать апелляцию на штраф в миллиард долларов, и это судебное разбирательство может затянуться на долгие годы. Чтобы сломить сопротивление сильнейших национальных монополий, вновь созданной комиссии по конкуренции придется выдержать длительную кампанию. При этом, надо сказать, действия президента Кальдерона не дают больших поводов для оптимизма в этой сфере: его главные приоритеты, озвученные при вступлении в должность, включали в числе прочего реформу трудового законодательства, исправление дисфункций энергетического сектора и решение проблемы роста государственных доходов. Однако по состоянию на середину 2011 года Кальдерон так и не добился сколько-нибудь заметного успеха ни на каком из этих фронтов.
Жестокие нарковойны в Мексике в определенной мере тоже являются следствием картельной бизнес-культуры этой страны. По всей видимости, не стоит удивляться, что после серьезного ослабления власти колумбийских наркокартелей центр картельной мощи переместился в Мексику – своего рода «чашку Петри» для разведения монополий любых видов и типов. Когда в 2010 году Кальдерон предупреждал, что мексиканские наркокартели «пытаются навязать монополию силой оружия и даже ввести свои собственные законы», он, возможно, говорил о давно всем привычных мексиканских олигополиях (ну, разве что они не используют огнестрельное оружие). Эти картели изрезали северную границу страны нелегальными коридорами в США; каждый из них действует в основном в своей зоне. За единственным исключением – когда в результате решительных наступательных действий правительства освобождается место лидера картеля и среди его подчиненных и конкурентов начинается борьба за освободившийся трон.
По сути, мексиканский наркобизнес преимущественно существует и действует как своего рода параллельная экономика, минимально воздействуя на нормальную, легальную экономику. Принятое в 2006 году решение президента Кальдерона бросить на борьбу с наркокартелями национальную армию сильно обострило войну; число связанных с наркотиками смертей резко выросло с 2500 случаев в 2007 году до 13 тысяч в 2010-м. Однако курсы акций мексиканских компаний, кажется, остаются абсолютно равнодушными к творящемуся в стране насилию и по-прежнему больше зависят от американских и глобальных экономических тенденций, а не локальных нарковойн и национальной политики.
Обнадеживающий сигнал – азиатская сторона Мексики
Еще одна причина, по которой мексиканский фондовый рынок в основном оторван от происходящего в родной стране, заключается в том, что многие из секторов, от которых зависит местная экономика, на бирже вообще не представлены. Производители экспортных товаров, в частности крупные американские автомобилестроительные компании с многочисленными заводами вдоль границы, представляют собой важную часть мексиканской экономики. Но акции GM, Ford, Chrysler на мексиканской фондовой бирже не котируются. Во главе другого крупнейшего сектора экономики – нефтяного, стоит компания Pemex, которая вообще нигде не зарегистрирована. Партия PRI и сегодня считает принятое еще в 1938 году решение передать бразды правления нефтяной отраслью в руки государства большой победой в борьбе за нацию и до сих пор противится президенту Кальдерону, который считает, что продажа части этого гиганта могла бы обогатить управление мексиканскими нефтяными месторождениями хотя бы некоторой логикой рынка. Компании, доминирующие на фондовой бирже Мексики, сосредоточены в основном на внутренних рынках телекоммуникационных услуг и СМИ, но даже они постепенно все больше выходят на международный уровень. Сегодня открытые акционерные компании Мексики почти 45 процентов своих доходов зарабатывают за границей, преимущественно в других странах Латинской Америки и в США.
По сути, в Мексике происходит в основном то же, что в США. Рост американской экономики на один процент означает рост мексиканской экономики на 1,2 процента; рецессия в США приводит к равноценному, хоть и противоположному эффекту. Как ни удивительно, экономическая модель Мексики скорее азиатская, чем латиноамериканская; экономика этой страны всегда значительно больше зависела от экспорта товаров промышленного производства в США, нежели от экспорта сырья в Азию. Однако к началу прошлого десятилетия Китай начал, что называется, красть с тарелки Мексики. Учитывая значительно более высокие темпы роста производительности труда и намного более низкий уровень заработной платы, эта страна стала казаться некой неумолимой силой, призванной на корню уничтожить мексиканскую экономику. Учитывая, что после обвала песо в 1994 году Мексика возродилась прежде всего благодаря выгодной торговле с США, вполне объяснимо, что в действиях Китая она усмотрела прямую угрозу одному из своих важнейших конкурентных преимуществ. Наряду с некоторыми промышленными державами, например с США и Японией, «китайская угроза» рабочим местам мексиканцев стала в Мексике предметом горячих дебатов – темой, вызывающей огромный страх в обществе, чего не наблюдалось больше ни в одной стране Латинской Америки.
И, как оказалось, эти опасения были частично оправданными: некоторые мексиканские отрасли, например текстильная, под натиском Китая удержались, но другие ждала менее счастливая судьба. Впрочем, учитывая резкий рост заработной платы, наблюдающийся в Китае в последнее время, вполне вероятно, что скоро маятник удачи качнется в сторону Мексики. Если в 2002 году средняя зарплата на китайских промышленных предприятиях была на 240 процентов ниже, чем в Мексике, то сегодня этот разрыв составляет всего около 13 процентов. Близость к границе с США и рост транспортных расходов тоже уверенно склоняют чашу весов в сторону Мексики. Особенно это относится к предприятиям тяжелой промышленности, в частности автомобилестроительным, а также к заводам и фабрикам, поставляющих продукцию для американских каналов поставок, работающих по принципу «точно-в-срок». Кроме того, в некоторых отраслях, например в производстве дисплеев новейшего образца для компьютеров и телевизоров, Мексика уверенно поднимается по лестнице сложности. И мексиканский песо по-прежнему дешев по сравнению с валютами большинства развивающихся стран, что является еще одним плюсом для мексиканских производителей экспортных товаров. Так что, если у Мексики и есть основания для оптимизма, то это ее производственный сектор.
Мексика – не единственный формирующийся рынок, на котором господствуют олигополисты. Еще один яркий пример представляют собой Филиппины, но с приходом нового президента, строго ориентированного на реформы, у этой страны, с моей точки зрения, сегодня есть четкая «дорожная карта» для внедрения необходимых изменений. Задача, стоящая перед Филиппинами, намного проще еще и потому, что доходы на душу населения в этой стране в пять раз ниже, чем в Мексике. Впрочем, по единодушной оценке международных экспертов, в ближайшие годы мексиканская экономика будет по-прежнему отставать. Забегая вперед, скажу, что даже собственный центральный банк Мексики прогнозирует темпы роста на внутреннем рынке всего в 2,5 процента, что вполовину, а то и больше, не дотягивает до потенциала большинства развивающихся стран.
Мексиканские избиратели разочарованы ухудшением ситуации с безопасностью: их раздражает постоянная угроза быть обобранным мелкими местными чиновниками или полицией, им не нравится не слишком привлекательная история экономического развития их страны. Политическая система реагирует на народное раздражение медленно и нерешительно, отчасти, надо полагать, потому, что многие мексиканцы предпочитают просто уезжать из страны, а не требовать изменений дома. Впрочем, сделать это очень и очень трудно из-за чрезмерного количества законодателей (их в Мексике 628) – треть из них избирается по партийным спискам, а не прямым голосованием. Для реальных, существенных изменений в стране прежде всего нужно, чтобы политики почувствовали значительно большее давление со стороны местного электората, ибо именно здешняя политическая система породила в свое время культуру олигополии, ставшую главным препятствием на пути экономического роста Мексики.
Глава 7
Лакомый кусок Восточной Европы
Главная опасность для инвесторов, заинтересовавшихся Центральной и Восточной Европой, таится в том, что они позволяют эмоциям управлять разумом – таким образом очень легко увлечься прелестями Будапешта, Черногории и Дубровника. Все это красивейшие места, которые, без сомнения, стоит посетить, но в них совсем необязательно вкладывать деньги.
Что же касается Варшавы, то ее лицо не понравится ни одному инвестору. Столица Польши, в том числе прекрасный Старый город и Королевский замок, была на 85 процентов разрушена в годы Второй мировой войны. А то, что коммунисты построили на месте этих древних красот, поражает своей серостью и скукой. Поляки, конечно, попытались воссоздать Старый город, но в результате получилась подделка а-ля XIV век вроде диснеевского парка развлечений, и гражданам Польши это отлично известно. Сегодня в городском пейзаже доминирует здание Дворца культуры и науки, построенное в сталинском стиле; говорят, это подарок от диктатора обиженному народу Польши, который теперь любит шутить, что из Дворца открывается самый лучший вид на Варшаву, ибо это единственное место в городе, откуда его не видно.
Тут уместно вспомнить всем известную мудрость – что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вполне вероятно, к Польше она имеет самое непосредственное отношение. Наряду с Чешской Республикой, еще одним освобожденным бывшим сателлитом СССР, с точки зрения перспектив быстрого экономического роста поляки сегодня находятся в гораздо более выгодном положении, чем Россия. Чехия растет быстрыми темпами вот уже на протяжении десяти лет, и теперь, имея средний доход на душу населения более 20 тысяч долларов, страна твердо встала на путь возрождения своего довоенного статуса одной из ведущих индустриальных держав мира. А Польша, растущая с более низкой базы в чуть более 12 тысяч долларов, имеет все шансы присоединиться к Корее и Тайваню и войти в число очень немногих развивающихся наций, которые, начав практически с нищеты, достигают среднего общемирового уровня доходов и в итоге примыкают к элитному классу богатых стран.
Впрочем, надо сказать, причины данного положения дел не имеют ничего общего с обидой, соперничеством и страхами, которые в свое время стимулировали экономическую конкуренцию в Азии. Данная ситуация обусловлена, прежде всего, позитивной притягательностью Европейского союза – великого эксперимента в области партнерства в масштабах континента с шестидесятилетней историей, открывшего европейские национальные границы для свободного перемещения потоков людей, денег и продуктов. Сегодня вошло в моду критиковать старую Европу за стагнацию и уютную самоуспокоенность, присущую государствам всеобщего благосостояния, но как политико-экономическая модель она и поныне чрезвычайно интересна и жизнеспособна. Вряд ли можно назвать более мощный мотив для проведения радикальных реформ, нежели желание присоединиться к более богатым западным странам, став членом ЕС.
Летящие гуси Запада
Для описания экономического подъема Азии специалисты часто используют яркую метафору, в частности стаю летящих гусей: Япония впереди, Южная Корея и Тайвань в следующем ряду, а замыкает косяк остальная Восточная Азия. Приблизительно такая же картина сложилась в последнее десятилетие и в Европе, где социалистические страны, бывшие сателлиты советской империи, наперегонки, косяком, ринулись в ЕС. Но нынешняя Европа превратилась в своего рода место для выбраковки стаи; Польша и Чешская Республика приблизились к ЕС вплотную, а многие другие государства Восточной Европы, сильно израненные кризисом 2008 года, безнадежно отстали.
И это вполне типичная ситуация, ибо каждая очередная формула, обеспечивающая удачный старт и определяющая следующие прорывные нации, как правило, не имеет практически ничего общего с предыдущей. Начнем с того, что Япония была лидером совершенно иного типа, нежели Европа. Южная Корея и Тайвань в годы своего бума «летели» за Японией, используя многие из основных движущих факторов ее экономического роста: жесткую экономию с целью увеличения объема инвестиций, необычно большие расходы на научные исследования и технические разработки и, наконец, такое крайне редкое преимущество, как быстрый экономический рост в комбинации с ослаблением имущественного расслоения общества. Для этих стран сегодня характерно относительно более равномерное распределение богатства, чем полвека назад, что стало одной из главных причин, по которым они сумели удержаться на пути серьезных реформ. Именно благодаря этому они избежали негативной популистской политической реакции, направленной против богатых слоев общества, которая в потенциале способна остановить любые рыночные реформы.
Европейская же модель совершенно иная. Чехия и Польша стремятся стать частью обновленной Европы, и их реформы в течение более десятка лет основывались не столько на анализе того, что уже сработало в Европе, сколько на выполнении требований, необходимых для вхождения в общий рынок ЕС и ввода единой валюты Еврозоны. Характерно, что и Европа по мере присоединения новых членов сосредоточилась не столько на решении задач динамичного роста, сколько на обеспечении стабильности. Критерии членства в ЕС сфокусированы в основном на создании в странах-кандидатах ряда конкретных институтов: нормально функционирующего парламента, аполитичных судов и честной государственной бюрократии, в том числе полиции, свободной прессы, СМИ и многих других.
На счастье новичков, сильные институты и отсутствие чрезмерного государственного долга одновременно служат мощными катализаторами экономического роста, а по мере того как нация становится богаче, важность этих факторов только повышается. Вот почему относительно богатые развивающиеся страны, такие как Польша и Чешская Республика, вошли в категорию прорывных наций, в то время как многие их соседи все больше откатываются назад. После введения в 1999 году евро многие члены ЕС приняли новую валюту, но не играли по правилам: они нарушали основные обязательства, касающиеся долгов, и не соблюдали требования в области ограничения государственных расходов, что в итоге и привело к серьезному долговому кризису, разразившемуся сегодня в Европе. Не только Греция и Португалия, но и некоторые страны – учредители ЕС, например Франция, на протяжении многих лет игнорировали бюджетные правила, и теперь это ударило по ним рикошетом. В отличие от Польши и Чехии, страны Балтии и Балкан, а также бо2льшая часть Центральной Европы, включая Венгрию, Румынию, Болгарию и Украину, вошли в мировой кризис 2008 года с огромным дефицитом государственного бюджета и серьезными задолженностями населения, в итоге им пришлось бороться с крайне тяжелыми его последствиями.
Надо сказать, эти последствия были в высшей мере неоднозначными. Восточная Европа является домом как для тех наций, которым в кризис пришлось особенно тяжело, так и для тех, кто проскочил его без особых потерь. Но единственной европейской страной, экономика которой в 2008 и 2009 годах не уменьшилась, была Польша, и сегодня эта страна может похвастаться самым жизнеспособным рынком труда во всей Европе. Новые рабочие места создаются тут настолько высокими темпами, что многие поляки-иммигранты возвращаются из Великобритании и других сильно пострадавших от кризиса стран и без проблем устраиваются на работу дома. Экономика Чешской Республики в период кризиса сократилась на 4 процента, но быстро восстановилась, и сегодня многие считают ее своего рода убежищем, этакой спасительной гаванью, где можно укрыться от ужасов непомерных долгов, известия о которых постоянно поступают, например, из Греции.
Где живет Фридрих Хайек
В конце 2008 и начале 2009 года, в самый разгар экономического кризиса, многие специалисты и аналитики Европы и США высказывали серьезные опасения, что дело может дойти по полномасштабной Депрессии, сравнимой с экономической катастрофой, разразившейся в 1930-х годах в Америке, когда очереди за хлебом стали мрачным символом страны. Чтобы избежать такого развития событий, богатые государства были готовы буквально на все: на стимулирование экономики тратились миллиарды государственных средств; чтобы убедить людей и компании брать кредиты, процентные ставки снижались до нуля. Но у стран Восточной Европы меньшего размера, например прибалтийских, не было таких денег, либо же в них присутствовали мощные финансовые силы, препятствующие займам со столь сомнительной целью. Именно этот регион пережил в результате кризиса особенно болезненную «жесткую посадку»: некоторые притормозили буквально в паре шагов от Депрессии.
В первые годы Великой депрессии экономика США сократилась на четверть, без работы остался каждый четвертый американец. Объемы промышленного производства в Венгрии в одном только 2009 году уменьшились на 17 процентов. Безработица в прибалтийских и балканских странах подскочила в среднем на 13 процентных пунктов, в Литве на 19, а в Латвии на 18 процентов. А одной из первых стран, которой для выплаты процентов по займам в годы кризиса потребовалась финансовая помощь МВФ и ЕС, была Румыния, резко скатившаяся с 6-процентного роста в 2007 году до отрицательных 7 процентов в 2009-м. И если население этих стран не погрузилось в пучину отчаяния, сродни охватившему Америку в годы Депрессии, вполне вероятно, это объясняется тем, что они еще отлично помнили о трудных временах своего не столь далекого прошлого, когда все они были членами социалистического лагеря.
Если у этой печальной истории есть светлая сторона, то она заключается в том, что наиболее пострадавшие от кризиса страны оказались лучше других подготовленными к творческому экономическому буму вроде того, который пережили Соединенные Штаты после Депрессии, когда экономика страны выросла по сравнению с докризисным пиком 1929 года почти в два раза. Уже сегодня можно найти признаки, указывающие на то, что прибалтийские государства, такие как Эстония и Литва, уверенно встали на путь выхода из тупика, в который их загнал кризис. После резкой «внутренней девальвации», приведшей в числе прочего к серьезному сокращению потребительских расходов и заработной платы, объемы экспорта и уровень занятости населения начали уверенно расти.
Страны Балтии в 2008 году оказались в чрезвычайно трудной ситуации, прежде всего, из-за искусственно поддерживаемого валютного курса в комбинации с огромными займами в иностранной валюте (под залог недвижимости), что в конечном итоге привело к сильнейшему давлению на налогово-бюджетную политику государства: чтобы избавиться от огромного дефицита по текущим счетам, банки вынуждены были активно заключать договоры. Из-за абсолютно нежизнеспособных внешних платежных балансов прибалтийским странам пришлось исправлять ситуацию посредством внутренней девальвации, что, несомненно, одобрил бы известный австрийский экономист Фридрих Хайек. Эти небольшие государства не могли воспользоваться кейнсианским путем и ослабить боль благодаря временному фактору, как это на протяжении двух десятилетий делала Япония, ведь у них не было таких огромных резервов внутренних сбережений для проверки и стимулирования их экономик. Однако, учитывая, что сегодня экономика Японии выросла по сравнению с пиком 1990 года всего на 20 процентов, а ее дефицит и задолженности продолжают накапливаться, эти трудные для прибалтийских стран обстоятельства, возможно, окажутся на поверку благом.
В ближайшем будущем на путь уверенного роста могут встать и некоторые балканские страны, например Румыния. Ее правительство взялось за решение проблемы дефицита, достигшего 9 процентов от ВВП (второй по величине показатель в Европе после Греции), а частные компании смело проводят болезненную политику масштабных сокращений – общее число рабочих мест уже снизилось на 14 процентов. Уже в ближайшие годы эти меры могут привести к резкому повышению уровня конкурентоспособности румынской экономики. А вот в соседней Болгарии, напротив, оснований для оптимизма не слишком много, и Венгрия по-прежнему действует под лозунгом правящей партии страны: «Никто не останется внакладе».
Сказка о двух Восточных Европах
Причину того, почему страны Восточной Европы выбирают столь разные пути выхода из кризиса, следует искать в политике коммунистической и посткоммунистической эпох. «Железный занавес» в некоторых государствах был менее плотным, чем в других, СССР предоставлял одним лидерам больше свободы, чем другим. Руководству Венгрии, например, в результате упорного труда удалось создать самую либеральную систему среди всех сателлитов СССР; ее даже окрестили «гуляшным коммунизмом», потому что венгры чуть ли не единственные из всего соцлагеря могли позволить себе мясо в главном национальном блюде. Благодаря относительно нежесткому управлению венгры имели чуть больше свободы говорить, путешествовать и вести бизнес на Западе, чем большинство других социалистических стран. Уровень их жизни был самым высоким в Восточной Европе, и они чувствовали себя самой западной, самой европейской нацией в регионе; к тому же венгры, вполне объяснимо, меньше всех проявляли недовольство руководством страны. Чехи же пережили в те времена прямо противоположный опыт: здесь коммунисты правили жестко и решительно. Хуже дела обстояли разве только в Восточной Германии. Чешские власти были насквозь коррумпированы и некомпетентны. Страна пережила резкое снижение уровня жизни с одного из самых высоких в мире по состоянию на 1920-е годы до времен тусклого серого застоя. Где-то посредине спектра находились поляки.
Когда в 1989 году наконец рухнула Берлинская стена, чехи выгнали коммунистов из политики и со всех других постов, предполагающих реальную власть и ответственность, и вместе с поляками решительно встали на путь в Европу и на Запад. Они стали прилежными учениками не только Европейского союза, но и МВФ и Всемирного банка, проповедовавших приблизительно такую же комбинацию рыночной свободы и бюджетной дисциплины.
Поделиться книгой: