Великолепный век Ибрагима-паши. Власть и предательство

Когда Турция продемонстрировала свою силу, захватив Белград и Родос, Россия тоже прислала в Порту свое посольство; и русский царь, осознавая, насколько ценен союз с Портой, дважды пытался заключить его, но безуспешно. Сулейман не видел выгоды в таком союзе, хотя и не испытывал вражды к России, которая в то время еще не обладала заметным влиянием. В письме, написанном во второй половине своего правления, султан упоминает о дружественных отношениях между Портой и Россией и рекомендует турецким купцам покупать меха и товары в Москве.

Поскольку победы Сулеймана, естественно, столкнули его с домом Габсбургов, уместно будет коротко рассмотреть политическую ситуацию в Священной Римской империи того времени.

В октябре 1520 года, того же года, когда Сулейман взошел на престол, испанский король Карл V стал императором Священной Римской империи. Испытывая постоянные трудности из-за немецких князей, за безопасность и процветание которых император всецело брал на себя ответственность, не получая взамен никакой сравнимой пользы, Карл V являл собой полный контраст с Сулейманом, чье слово имело силу закона во всех его обширных владениях. Вместе с империей Карл приобрел противника в лице короля Франции Франциска I, его неудачливого соперника и с тех пор заклятого врага. Еще одним соперником, на первый взгляд не столь опасным, хотя ему суждено было стать источником тревог и слабостей империи, был брат императора Фердинанд. Как говорят, советник Карла де Шьевр по поводу Фердинанда сказал ему так: «Не бойся ни короля Франции, ни иного правителя, кроме твоего брата». Честолюбие Фердинанда проявилось очень рано. Его дед Фердинанд Арагонский пытался создать для него итальянское королевство, но без успеха. Карл после избрания императором передал Фердинанду прежние австрийские провинции, чтобы удовлетворить его жажду власти, и потом женил его на Анне, наследнице Венгрии и Богемии, чей король Людовик (Лайош) был еще ребенком, слаб физически, и ему не суждено было долгое царствование. Это открыло перед Фердинандом простор для действий на юго-востоке и заставило его столкнуться с неуклонно наступающим Сулейманом; в конце концов он отдал этому все свои силы и стал не чем иным, как источником постоянной слабости империи.

Так Карл V, номинально император государства в Центральной Европе, противостоял четырем соперникам, желающим заставить его поделиться верховной властью: беспощадному противнику Франциску I, честолюбивому претенденту Фердинанду, Сулейману-завоевателю и мятежным протестантам. Слабость и разногласия в христианском мире сыграли на руку Сулейману, который был слишком умен, чтобы не воспользоваться ими.

На самом деле прошло уже много лет с тех пор, когда Европа объединялась ради совместной борьбы с турецким нашествием. Самыми упорными врагами турок в Европе были римские папы, в частности Каликст III, который в 1453 году напрасно старался спасти Запад от победоносных армий Мехмеда; Пий II, который ради освобождения Европы от ислама призывал к всеобщему крестовому походу и даже пытался письмами обратить Мехмеда в христианство; Павел II, который оказывал щедрую помощь Скандербегу и его армиям в Венгрии и Албании в борьбе с турецким нашествием; Александр VI, который держал в заложниках принца Джема, мятежного брата султана Баязида, ради дружественных отношений с султаном, на которого он напал после смерти Джема; и Юлий II, который собирал крестовый поход в начале XVI века, но не смог его осуществить. Все это время турецкие завоевания продолжались практически беспрепятственно. К концу XV века религиозные интересы начали уступать политическим, и Европа приняла турок в качестве постоянного политического фактора. Тем не менее когда Карл стал кандидатом в императоры Священной Римской империи, он подчеркивал свою готовность к этому высокому посту тем, что, получив обширные имперские владения, сможет успешно противостоять туркам. Однако из-за внезапного распространения ереси и мятежа в самой христианской церкви страх перед исламом отошел на второй план даже после потери Белграда и Родоса. По крайней мере, так было с Карлом V и немецкими князьями, но совершенно иначе с юным королем Людовиком, который с ужасом смотрел на приготовления турецких завоевателей к войне с Венгрией не на жизнь, а на смерть.

Если завоевания Сулеймана сделали его естественным врагом Австрии, то в лице Франциска I он прибрел такого же естественного союзника. Дружба между Портой и Францией не была чем-то невиданным, хотя религиозные французы весьма не одобряли ее. Торговые соглашения между обоими государствами существовали уже какое-то время. Воцарение Франциска 1 января 1515 года стало вехой в вопросе отношений Европы с Востоком. Восточная политика Франциска начиналась как обычно: он заключил договор со Львом X о том, чтобы изгнать турок из Европы, но отказался помогать Венгрии в этой задаче. Папа призвал европейские государства к миру и крестовому походу против общего врага, но смерть Максимилиана и начало Реформации не дали осуществиться этому плану. Единственным результатом стало расширение сферы европейской политики, которая включила в себя восточный вопрос и Османскую империю и заставила все западные державы заняться восточными делами. Самые дальние державы начали втягиваться в турецкие дела; Франция, Испания и даже Англия оказались в сфере восточного влияния.

Битва при Павии ознаменовала кризис в европейских отношениях. Пленение французского короля, то, что он попал в руки своего злейшего врага Карла Габсбурга, лишило французский двор последних моральных сомнений относительно помощи со стороны турок. Первая французская миссия к Сулейману I не доехала до Порты, потому что посол был убит в пути. За первой попыткой последовала вторая. Хорват Франжипани привез султану два послания, одно от Франциска, написанное в мадридской тюрьме, другое от его безутешной матери, королевы-регентши. Франциск также обратился с письмом к Ибрагиму-паше, который впоследствии рассказал об этом посольстве посланникам Фердинанда Корнелию Дуплицию Шепперу и Иерониму фон Царе.

Франжипани потребовал, чтобы Сулейман предпринял военный поход на суше и на море, дабы освободить короля Франции, который в противном случае заключит договор с Карлом V, и тот станет властелином мира. Это в точности совпадало с планами Сулеймана, чьи европейские кампании были направлены против владений Габсбургов; поэтому он милостиво согласился на все просьбы французской миссии. Позднее Ибрагим утверждал, что это посольство подвигло султана немедленно приготовить армию к венгерскому походу[9]. Успех этого посольства был одной из причин, заставивших Карла V подписать Мадридский договор в январе 1526 года. Подписывая его, Франциск обещал послать пять тысяч конников и пятнадцать тысяч пеших солдат против своих недавних союзников – турок, но, разумеется, он и не собирался сдерживать обещание.

С тех пор как турки в 1521 году захватили Белград, враждебные действия на венгерской границе не прекращались, и турецкая опасность постоянно занимала умы рейхстага и папы. В апреле 1526 года Сулейман с большой армией отправился в свою первую регулярную венгерскую кампанию. Венгерские дворяне, которые постоянно дрались друг с другом, оказались совершенно не готовы к сопротивлению, да и казна была пуста. Первым пал город Петроварадин, который штурмом взял Ибрагим-паша. Потом пали Илок и Осиек. Однако решающей победой в кампании стала битва при Мохаче 29 августа 1526 года. В этой короткой, но кровопролитной стычке погиб юный король Людовик, и страна открыла свои ворота перед султаном. Ему вручили ключи от столицы Венгрии Буды, и 1 сентября он вошел в город. Несмотря на категорический запрет султана, его солдаты, для которых война была возможностью для грабежа, сожгли два городских квартала с большой церковью, а акынджи (легкая конница) сожгли соседние деревни и перерезали крестьян. Последовали новые победы, пока наконец султан не пообещал венграм, что их королем будет Янош Запольяи, и не увел армию в Константинополь, унося с собой огромную добычу.

Смерть короля Людовика, не имевшего прямых наследников, в Мохаче оставила пустыми троны Венгрии и Богемии. Эрцгерцог Фердинанд, муж сестры Людовика и его преемник, согласно эдиктам императора Карла, изданным в Вормсе и Брюсселе 28 апреля 1521 года и 18 марта 1522 года, был законным наследником престола. Но на место короля также претендовал воевода Трансильвании Янош Запольяи, человек энергичный и беспринципный политик. В Венгрии признали обоих претендентов и короновали железной короной (Запольяи в ноябре 1526 го да, а Фердинанда 3 ноября 1527 года), и они оба обратились с просьбой поддержать их притязания к Сулейману, невзирая на возможную утрату независимости. Сулейман, завоеватель венгерских твердынь и арбитр между соперниками, считал, что в его власти распорядиться короной. Сам он не хотел ее носить. Он со всей ясностью заявил, что вторгся в Венгрию, чтобы отплатить за оскорбления, а не отнять королевство у Людовика; но смерть того заставила его выбирать между двумя конкурирующими претендентами. Он дал слово Запольяи, и неприязнь к Габсбургам и дружба с французским королем побуждали его сдержать свое слово.

Фердинанд и Запольяи поспешили отправить послов к туркам. Фердинанд первым предпринял некоторые шаги. Он отправил своих представителей в Верхнюю Боснию и Белград, чтобы просить тамошних правителей отказать в помощи Запольяи, предлагая им от трех до шести тысяч дукатов за сотрудничество. Один правитель умер, прежде чем посланцы добрались до него, и посланцы ничего не добились ни от одного из них. В то же время Фердинанд напал на Запольяи, выгнав его из Буды назад в Трансильванию. Оказавшись в беде, Запольяи отправил свое первое посольство в Порту во главе с Иеронимом Лашки, поручив ему добиваться оборонительного и наступательного союза с султаном. Посольство добилось успеха, Сулейман принял верность Запольяи и пообещал ему венгерскую корону и защиту Порты от его врагов.

Хотя посольство Запольяи проходило в строжайшей тайне, скоро о нем стало известно Фердинанду, и он, как давно собирался, отправил своих послов в надежде нейтрализовать ход Запольяи. Одно посольство не достигло Константинополя, и первыми представителями эрцгерцога австрийского, которые в мае 1528 года добрались до Порты, были Йохан Хоборданаш и Зигмунд Вейксельбергер. Они потребовали венгерского королевства для своего господина Фердинанда и возвращения Венгрии всех захваченных Сулейманом территорий. Султан отказал им в обоих требованиях и в свою очередь предложил заключить мир после уплаты дани. Послы ничего не добились, и результатом стала венгерская кампания 1529 года. За три дня до того, как дать окончательный ответ Фердинанду, Сулейман при полном диване назначил Ибрагима на пост сераскира, то есть главно командующего походом против Габсбургов. Камбрейский мир 1529 года развязал австрийцам руки, чтобы сражаться с турками.

Тем временем французы активно вели дипломатию. Франциска I обеспокоили итоги вторжения в Венгрию, которому он сам способствовал, так как королевства Венгрии и Богемии, казалось, должны были попасть в руки его врагов австрийцев. Больше чем когда-либо ему нужен был союз с османами, и он решил договориться с Запольяи. Франциск отправил к тому посла Ринкона, чтобы заключить оборонительно-наступательный союз, и за просил в качестве вознаграждения отдать венгерское королевство его второму сыну Генриху, если Запольяи умрет без наследников. 20 сентября 1528 года султан Сулейман продлил действие прежнего указа, названного «купеческим» старинными французскими историками, который давал коммерческие привилегии каталонским и французским купцам в Средиземноморье и ставил все французские фактории, консулов и паломников под защиту Высокой Порты. Французы, таким образом, снова могли уверенно чувствовать себя в Леванте, где их с радостью встретили восточные христиане. Возобновились па лом ничест ва в Иерусалим. Даже Франциск выразил желание отправиться в Святую землю и посетить по пути «дорогого покровителя и друга Сулеймана». В то же время Франциск поставил вопрос относительно святых мест в Палестине, что имело огромное значение, так как ознаменовало начало цепи событий, в результате которых появилась концепция защиты турецкоподданных-христиан европейскими державами. Франциск и Венеция вместе ходатайствовали перед султаном, чтобы один иерусалимский храм, давно превращенный в мечеть, возвратили христианам. Ибрагим ответил, что, если бы король Франции потребовал себе провинцию, Турция не отказала бы ему, но раз дело касается религии, выполнить его желание невозможно. Тем не менее султан дал обещание общего характера, которое впоследствии католики использовали в качестве основания для дальнейших требований. Он написал Франциску: «Христиане будут жить мирно под сенью нашей защиты, им будет позволено восстановить двери и окна; они сохранят в целости молельни и заведения, которыми владеют сейчас, и никому не будет позволено противиться или досаждать им».

10 мая 1529 года Сулейман отправился силой улаживать дела с Карлом V. В конце августа большое войско турок снова расположилось лагерем на роковом поле у Мохача. Там Янош Запольяи встретился со своим господином и принес ему присягу. Через три дня турки пошли в наступление на Буду, отняли ее у Фердинанда и во второй раз короновали Запольяи в столице. 27 сентября Сулейман уже стоял у Вены.

19 октября 1529 года Фердинанд в несчастье написал своему брату-императору; описав ужасные последствия осады Вены, он сказал: «Я не знаю, что он [Сулейман] намерен делать, то ли удалиться домой, то ли остаться в Венгрии и усилить ее крепости с намерением вернуться следующей весной и вторгнуться в христианские страны, как он и поступит, по моему твердому убеждению. Поэтому молю тебя войти в мое бедственное положение и не покинуть меня в нужде, а помочь деньгами».

Вторжение в Австрию убедило Карла, что он должен поддержать Фердинанда в борьбе против Турции, и братья договорились о том, как будут действовать в отношении Востока, а именно добиваться мира практически любой ценой. С этой целью они снарядили еще одно посольство и отправили его на переговоры с Сулейманом. 17 октября 1530 года Николас Юришиц и Йозеф фон Ламберг прибыли в Константинополь. Они получили почти такие же инструкции, что и в предыдущем году. Миссия была безнадежной с самого начала, поскольку послы могли согласиться на мир только при условии выхода турок из Венгрии, а об этом султан не хотел и слышать.

Однако Фердинанду, который совершил неудачную попытку атаковать с войсками Запольяи и заключил перемирие, не на что было надеяться, кроме еще одного посольства в Турцию. Поэтому он отправил туда графа Леонгарда фон Ногаролу и Йозефа фон Ламберга, которые должны были попытаться купить мир ценой ежегодных денежных выплат Сулейману и Ибрагиму. Султан уже выступил из Константинополя во главе огромной армии в пятую венгерскую кампанию, и в лагере у Белграда его перехватили австрийские посланники. Единственным итогом этого посольства стало письмо Фердинанду от Сулеймана, где говорилось, что султан отправляется в Буду, где будет лично договариваться с Фердинандом, и эту угрозу он выполнил без промедления.

В апреле 1531 года Сулейман был готов отомстить за свою венскую неудачу. В Белграде его встретил французский посол Ринкон. Франциск отчаянно хотел помешать походу султана в Австрию, но не в интересах Габсбургов, а им во вред, так как он опасался, что из-за турецкой угрозы германские католики и протестанты объединятся перед лицом общего врага всех христиан. Сулейман приветливо принял Ринкона, но заверил его, что тот явился слишком поздно, ведь как бы он ни хотел оказать услугу своему другу, королю Франции, он уже не может отказаться от похода, чтобы в мире не подумали, будто он испугался «короля Испании», как он неизменно называл Карла V.

Османская армия вошла в Венгрию. По мере ее наступления четырнадцать крепостей прислали Сулейману свои ключи. Однако армия не пошла на Вену, как ожидали враги, а повернула в Штирию и осадила небольшой город Кёсег. Три недели семьсот храбрых защитников удерживали небольшую крепость в борьбе с мощной турецкой армией и наконец сдались на почетных условиях. Разграбив и опустошив страну, великая армия Сулеймана вернулась в Константинополь. На этот ход Сулеймана толкнули активные действия Карла и Фердинанда, которые готовились встретить его в Вене, и морские успехи адмирала итальянского флота Андреа Дориа в Средиземноморье. Таким образом, то, что обещало стать грандиозным поединком между двумя «властелинами мира», превратилось в грабительский поход с попустительства их обоих.

Персидские дела требовали присутствия Сулеймана, а когда адмирал Дориа захватил Корон и Патры, султану пришлось внимательнее прислушаться к мирным предложениям. Карл и Фердинанд воспользовались ситуацией, чтобы в 1533 году отправить Иеронима фон Цару и Корнелия Дуплиция Шеппера в Порту. Послы проявили терпение и находчивость, и через несколько недель им удалось выудить у Сулеймана мирный договор, который сохранял силу до тех пор, пока Фердинанд не начнет военные действия. Фердинанд сохранял за собой крепости, которые захватил в Венгрии, а Запольяи сохранял остальные; император Карл мог заключить мир, прислав в Порту свое собственное посольство. Как только Фердинанд получил известие об этом унизительном успехе, он известил все королевство, Крайну, Хорватию, Далмацию и Славонию, что любое нарушение перемирия будет строго наказано. Таковы были унизительные условия первого мира, заключенного австрийской династией с Портой в 1533 году.

Вскоре после посольства фон Цары и Шеппера Сулейман ушел из Европы, чтобы вести войну с персами. Как обычно, планируя кампанию по одному направлению, он постарался устроить так, чтобы на других границах все было спокойно. Он заключил тайный договор с Франциском I, с тем чтобы Барбаросса со своим флотом разграбил берега Священной Римской империи; это был грандиозный успех французской дипломатии, так как всю выгоду получила Франция. Потом Сулейман, опасаясь, как бы в его отсутствие соперничающие претенденты на венгерский трон не договорились и не пошатнули его власть, послал Луиджи Гритти определить границы между владениями двух королей. Это был умный ход, потому что из-за него интриги между королями-соперниками продолжились до возвращения султана. Успехи Барбароссы, победы и поражения Карла V в Средиземноморье и французская дипломатия не относятся к предмету нашего разговора, который прекращается со смертью Ибрагима-паши в 1536 году. Гевай сохранил несколько писем Фердинанда Ибрагиму, написанных в 1535 – 1536 годах с целью сохранить мир в Венгрии, последнее да тировано 14 марта 1536 года. Последнее международное соглашение, в котором принимал участие Ибрагим-паша, – это знаменитый торговый договор с Францией, заключенный в 1535 году.

Франциск I принял турецкое посольство, хотя и не от высокомерного султана, но от его адмирала Барбароссы, и в ответ король отправил ловкого дипломата ла Форе, чтобы поблагодарить Барбароссу за любезно предложенную помощь и потом отыскать султана в Персии и заключить с ним договор. Сулейман принял ла Форе в военном лагере и продержал его при себе до возвращения в Турцию в 1535 году.

Договор датирован февралем 1535 года и составляет основу экономического, религиозного и политического протектората Франции в Леванте. По нему французы могли продолжать торговлю в Леванте, выплачивая такие же налоги, как и подданные султана, а турки получали такие же права во Франции. Судить французов должен был их консул в Александрии или посол в Константинополе. Этот договор положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье. С тех пор всем христианам, кроме венецианцев, пришлось искать защиты под французским флагом, который единственный гарантировал неприкосновенность. Эти добытые Францией коммерческая свобода и политическое влияние также означали некоторую экономическую протекцию и дополнялись религиозным покровительством католикам в Леванте и паломнических местах.

Обрисовав таким образом дипломатические отношения между Портой и двумя соперничающими державами в Европе – домом Габсбургов и домом Валуа, – мы теперь можем рассмотреть значение этих отношений и некоторые подробности, которые прояснят роль Ибрагима в турецкой дипломатии и его личные дипломатические качества.

Более или менее дружественные дипломатические отношения между Портой и Европой, отличные от отношений победителя и побежденного, начались при Сулеймане I, и уже описанное первое французское посольство 1526 года положило начало кардинальному перевороту в позиции Европы относительно Турции. До той поры на первом месте стояли религиозные разногласия между мусульманами и христианами, но теперь политические интересы начали отодвигать религиозные соображения на задний план. Европейские народы все еще боялись исламского нашествия на север, но оно уже не было реальной угрозой. Общий подъем христиан, например крестовый поход, уже был не нужен, чтобы остановить турок; было достаточно обычных средств и усилий нескольких объединенных государств, как доказало успешное сопротивление Кёсега и Вены. Указом было постановлено, что турки не пройдут Вены. Поэтому Франциск мог искать дружбы с Османской империей, не предавая дела христианства. Правда, многие христиане возвышали голос против безбожного союза лилии и полумесяца, но в основном протест носил политический характер, и, как мы уже видели, вскоре и австрийцы стали искать мира с турками.

После восшествия на престол Сулейман вплотную занялся делами управления, но к 1526 году возложил почти все обязанности на плечи великого визиря Ибрагима. Послы, прибывавшие в Порту, всегда первым делом встречались с Ибрагимом, после чего иногда их приглашали на аудиенции к другим визирям. Обычно султан дозволял послам поцеловать ему руку на официальной церемонии, после которой делами занимался Ибрагим. Сулейман тайно присутствовал на некоторых аудиенциях у великого визиря, спрятавшись за маленьким окошком, но чаще его там не было вообще.

В начале своей дипломатической карьеры Ибрагим, чувствуя недостаток опыта, обращался за помощью к Луиджи Гритти, внебрачному сыну матери-гречанки и Андреаса Гритти, посла и бывшего дожа Венеции. Луиджи Гритти немало послужил Ибрагиму, так как был умен и опытен, особенно в делах с христианами, толков, талантлив и тактичен. Лашки, посол Запольяи, зная это, убедил Гритти взяться за его дело, надеясь через него перетянуть на свою сторону Ибрагима, а через Ибрагима и Сулеймана. Ибрагим честно признал влияние на него Гритти, когда сказал Лашки: «Без дожа Гритти и его сына мы бы уничтожили и силу Фердинанда, и твоего хозяина [Запольяи], ибо распря между двумя врагами, которые губят друг друга, всегда выгодна третьему, который остается цел и невредим».

Некоторое представление об образе действий послов в Порте, как и о функциях и качествах Ибрагима в роли дипломата, можно получить из отчета Хоборданаша Фердинанду. Хоборданаш отправил своему господину подробный официальный отчет, написанный на латыни и сохранившийся в «Документах и актах» Гевая.

Послы Хоборданаш и Вейксельбергер по приезде в Константинополь были с блеском встречены почетной гвардией из четырехсот рыцарей и сразу же провожены к великому визирю. Этот пышный прием вселил в Хоборданаша большие надежды. Приветствуя Ибрагима, венгры предложили ему дары и затем удалились в отведенные им покои. На третий день сорок всадников проводили королевских посланников в султанский дворец. На Хоборданаша произвел большое впечатление великолепный строй янычар и гвардии в богатых костюмах. Их приняли три визиря – Ибрагим, Касим и Айяс-паша, а из-за своего окошка за аудиенцией невидимо следил сам его величество.

Среди глубокого молчания Ибрагим-паша обратился к первому послу и любезно спросил его, хорошо ли их устроили, на что Хоборданаш ответил, что у них всего в избытке, как и подобает в столь великолепном дворце. Затем Ибрагим стал задавать вопросы об их путешествии и короле, объяснив, что спрашивает не о короле Венгрии, так как Людовик Венгерский погиб в бою, а о короле Богемии и Германии. Венгерский посол воспользовался шансом похвалиться величием Фердинанда, чем вызвал улыбку Ибрагима. Хоборданаш сказал, что они пришли выразить свое восхищение султану Турции и поздравить его с тем, что Бог сделал его более близким соседом Фердинанда, чем раньше. Он сказал, что император Максимилиан отдал Венгрию Фердинанду, после чего вмешался Ибрагим: «По какому праву, раз султан Сулейман покорил Венгрию?» Ибрагим спросил послов, разве не знают они, что султан был в Буде. Венгры грубо ответили, что им трудно было бы не заметить прихода Сулеймана, потому что вся страна лежала в разрухе. Ибрагим продолжал: «Стоит ли еще крепость Буды?» «Она цела и невредима», – ответили ему. Когда он спросил почему она не разрушена, послы усмотрели причину в том, что это королевский замок. Ибрагим отрицал это, сказав, что она стоит потому, что султан пощадил цитадель для самого себя и намерен сохранить ее с Божьей помощью. Здесь Ибрагим объяснил, что ни Сулейман, ни он сам не желали, чтобы Венгрия понесла такой ущерб, и строго приказали солдатам не сжигать Буду и Пешт, но не сумели удержать их от разграбления. Естественно, эта тема была неприятна венграм, которые, выразив восхищение беспрекословным подчинением, которое они увидели в Турции даже в отсутствие султана, упрямо спросили, почему же он не мог спасти Буду и Пешт. Такое впечатление, что это уже было слишком для Ибрагима, который заметил: «Не будем говорить об этом». Обратившись к более приятной теме, он процитировал турецкую пословицу: «Где ступил копытом конь султана, эта земля принадлежит ему». Хоборданаш довольно саркастически ответил, что такое мнение султана им известно, но даже Александр Македонский не смог исполнить все свои замыслы. Решив покончить со всеми этими общими рассуждениями, Ибрагим резко сказал: «Так вы говорите, что Буда не принадлежит Сулейману!» Хоборданаш сдержанно ответил: «Я не могу сказать ничего, кроме того, что мой король владеет Будой». Ибрагим сказал: «Почему же тогда он прислал тебя просить мира и дружбы, если он владеет Будой, которую султан захватил?» Посол рассказал длинную историю о том, как Запольяи узурпировал трон, и о заслугах Фердинанда, на что Ибрагим язвительно заметил: «Ты много говоришь о достоинствах своего господина! Прекрасно, если все это правда!» Потом он спросил Хоборданаша, не родственник ли он Фердинанду и сколько лет он служит эрцгерцогу. Посол ответил, что служит ему с тех пор, как тот стал королем Венгрии. «Тогда, – торжествующе сказал паша, – если ты служишь ему так недолго, откуда тебе известно, что он так мудр, добродетелен и могуч?» Дальше последовало любопытное соревнование остроумий, не приведшее ни к каким практическим результатам.

Ибрагим. Поведай нам, какую мудрость ты видишь в Фердинанде и откуда ты знаешь, что он мудр.

Хоборданаш. Его мудрость следует из того, что, когда он одерживал великие победы, он приписывал славу Богу.

Ибрагим. В чем же, по-твоему, состоит мудрость?

Хоборданаш. В наших книгах, как и в ваших, сказано, что основание мудрости – страх Божий.

Ибрагим. Верно, но какую иную мудрость ты находишь в Фердинанде?

Хоборданаш. Он трудится с упорством и прозорливостью и прислушивается к советам, а также не начинает дел, которые не может закончить.

Ибрагим. Если он так поступает, он достоин похвалы. Ну а какую же смелость и отвагу ты в нем находишь?

На следующий вопрос о победах Фердинанда Ибрагим получил обстоятельный и умный ответ. Потом Ибрагим осведомился о богатстве Фердинанда. Хоборданаш заявил о том, что его господин владеет бессчетными сокровищами. Тогда Ибрагим спросил: «Что ты можешь сказать о могуществе своего господина?» Хоборданаш ответил, что у Фердинанда много влиятельных друзей и соседей, а величайший из них – его брат Карл. Тут Ибрагим нанес один из своих мастерских ударов: «Мы знаем, что эти так называемые друзья и соседи на самом деле его враги». Венгр ответил изречением: «Несчастен тот король, который не имеет противников и всем приятен». В конце концов Ибрагим прекратил дискуссию о достоинствах Фердинанда, сказав: «Если все это правда, очень хорошо». Потом он спросил, с чем они пришли, с миром или, войной, на что Хоборданаш ответил, что Фердинанд желает дружбы со всеми своими соседями и не хочет враждовать ни с кем.

После такой энергичной разминки Ибрагим повел блестящую процессию к султану. Там янычары приняли дары для султана от посольских слуг и показали их всем по очереди; в соседней комнате семь евнухов взяли дары и разложили на столах. Трое пашей первыми вошли приветствовать Сулеймана, а послы остались перед дверями. Потом Ибрагим-паша и Касим-паша, держа послов за две руки, подвели каждого по очереди поклониться султану, который сидел, положив руки на колени, и осмотрел их с головы до ног. Поприветствовав султана, они вернулись на свое место у двери, где стоял переводчик. Хоборданаша весьма раздосадовало то, что переводчик, знакомый с цветистой и церемонной восточной манерой, несколько разукрасил короткое обращение венгра, но Ибрагим велел переводчику в точности повторить слова посла. Потом он попросил Хоборданаша изложить его дело. Выслушав желания Фердинанда, Сулейман подозвал к себе Ибрагима и что-то прошептал ему на ухо. Затем Ибрагим возобновил переговоры, а Сулейман смотрел на них.

Опять решив взяться за Фердинанда, Ибрагим осведомился, как, обращаясь к султану, Фердинанд посмел заявлять о своем могуществе, тогда как другие правители довольствовались тем, что рекомендовали себя Сулейману, просили его покровительства и предлагали ему службу. На вопрос Хоборданаша, кто они, Ибрагим назвал правителей Франции, Польши и Трансильвании, папу римского и венецианского дожа и прибавил, что все это (помимо воеводы Трансильвании) величайшие правители Европы. Видимо, австрийский посол был потрясен, да и в самом деле его слова внушали благоговение и, более того, подкреплялись фактами. Тогда Хоборданаш заговорил весьма смиренно и выразил желание своего господина дружить с султаном, если на то будет его воля. «А если не будет, – резко спросил Ибрагим, – что тогда?» Хоборданаш, к которому вернулось присутствие духа, надменно ответил: «Наш господин никому не навязывается в друзья». Затем Ибрагим попрощался с ними со словами, что султана ждут гораздо более важные дела. Больше они султана не видели. Ибрагим сообщил им, что его господин занят личными делами, а их делом будет заниматься он, великий визирь. Этот рассказ показывает соответствующие роли Ибрагима и Сулеймана в государственных делах. Безусловно, у султана была определенная стратегия дружбы с Запольяи и вражды с Фердинандом, но можно сказать вполне уверенно, что он позволил Ибрагиму-паше полностью взять на себя всю конкретную дипломатию.

На последующих аудиенциях у великого визиря Хоборданаш выразил надежду, что Фердинанд, Карл V и Сулейман смогут стать добрыми друзьями и соседями. Ибрагим презрительно осведомился, откуда же возьмется такая дружба. Хоборданаш ответил, что его задача – предложить дружбу, и ему кажется, что влияние Ибрагима может быть выгодным для обеих сторон. Ибрагим опять полюбопытствовал, как именно это может произойти: «Твой король захватил наше королевство, и, однако, он ищет дружбы, как же так?» Посол сказал, что знает, что все в Порте делается по воле и власти Ибрагима, и полагает, что он может послужить их делу. Тогда Ибрагим предложил мир при условии, что Фердинанд уйдет из Венгрии. Хоборданаш, со своей стороны, просил заключить мир на несколько лет и вернуть Фердинанду те части Венгрии, которые захватил Сулейман, представив список из двадцати семи крепостей. Ибрагим пришел в бешенство. «Странно, что твой господин не просит и Константинополя», – сказал он. Он попытался выудить из посла признание, что Фердинанд попытается силой взять эти крепости, если их ему не уступят. «Как он надеется вернуть себе крепости, – осведомился Ибрагим, – если знает, что султан взял их с большим кровопролитием?»

Зашел разговор о компенсации за крепости, и Ибрагим негодующе вскричал, что султан не так беден, чтобы продавать то, что перешло в его руки. Он театрально распахнул окно и сказал: «Видишь эти семь башен! Они наполнены золотом и сокровищами»[10]. Потом речь зашла о военном искусстве, и Ибрагим, похвалив доблесть немцев, сказал: «Вы знаете, какое острое и дальнобойное оружие у турок, ведь вы бежали от него не раз». Хоборданаш сдержанно согласился, но похвалил военную доблесть своего владыки. В конце концов Ибрагим перебил его: «Так, значит, твой господин желает оставить себе эти крепости?» Хоборданаш предложил компромисс, но великий визирь решительно ответил: «Иного пути нет, кроме как если твой король оставит Буду и Венгрию, а потом уж мы договоримся с ним по поводу Германии». На отказ Хоборданаша рассматривать такие условия Ибрагим заявил: «Я победил Людовика и Венгрию, а теперь я построю мосты для султана и расчищу его величеству дорогу в Германию». Под конец разговора он обвинил Фердинанда и Карла в том, что они не держат слово, и сказал, что даст послам окончательный ответ через три или четыре дня.

Третья аудиенция состоялась во дворце во главе с Ибрагимом при тайном присутствии Сулеймана и проходила примерно так же, как и предыдущие. Ибрагим сообщил венграм, что их господин только что потерпел поражение от войска Запольяи из тридцати шести тысяч человек, но Хоборданаш позволил себе усомниться, сказав, что если бы даже Запольяи собрал в свое войско всех трансильванских петухов и куриц, то и тогда бы у него не набралось тридцати шести тысяч. Послы и великий визирь не могли договориться об условиях союза; на требования австрийцев Ибрагим нетерпеливо воскликнул: «Что еще хотят император Карл и твой хозяин? Править всем миром? Может быть, они считают себя подобными богам?» Естественно, такие упреки ничего не достигли, и в конце концов Сулейман закончил аудиенцию и, отправив послов восвояси, пригрозил: «Ваш господин еще не почувствовал нашу дружбу и соседство, но скоро почувствует. Можете прямо передать ему, что я сам со своими силами приду к нему, чтобы лично отдать Венгрии крепости, которых он требует. Скажите ему, пусть готовится хорошенько меня принять».

Так закончилась мирная миссия Фердинанда. Она с самого начала была совершенно безнадежной. Сулеймана и Ибрагима невозможно было привлечь на сторону Фердинанда, а если бы и была такая возможность, то резкий и независимый Хоборданаш был не тем человеком, который мог завоевать расположение людей Востока. Такое впечатление, что Ибрагим с удовольствием воспользовался шансом отточить свои когти на противнике и показать европейцам собственную силу и силу своего хозяина. Послы, должно быть, чувствовали себя очень неудобно, и их неприятности еще не кончились, так как некий венецианский враг Фердинанда сказал Ибрагиму, что они не послы, а шпионы, и уговаривал посадить их в тюрьму, пока они еще в Турции. Послов пять месяцев продержали в заключении, после чего между ними и нетерпеливым эрцгерцогом, который так надеялся на это посольство, еще лежал долгий путь.

Такое отношение к королевским послам как шпионам не было необычным для Порты. Королю Польши пришлось жаловаться на грубое обращение с его послами султану Баязиду (деду Сулеймана), которых не только продержали несколько месяцев взаперти, прежде чем дали аудиенцию, но и бросили в тюрьму, а вместо того, чтобы принять их как представителей короля, которые, естественно, ожидали к себе от ношения, подобающего отпрыскам знатнейших родов, к ним отнеслись как к преступникам. Обещания, которые давали таким послам, часто нарушали. Бусбек, который тоже был послом и несколько месяцев находился под пристальным наблюдением, вспоминает еще один случай с Мальвецци, на которого султан возложил ответственность за то, что его хозяин Фердинанд нарушил слово, и, когда Фердинанд взял Трансильванию в 1551 году, бросил Мальвецци в тюрьму. В Турции считалось, что послы отвечают за сказанное их хозяевами и что, будучи заложниками, должны искупать нарушение слова; кроме того, считалось, что послу присуща власть, и, следовательно, его долго удерживали в надежде принудить согласиться на нужные условия. Такое отношение при всей своей наивности и несправедливости тем не менее было шагом вперед по сравнению с тем, как приняли в Венгрии посла, явившегося объявить о восшествии Сулеймана на престол, – ему отрезали нос и уши. Еще одна иллюстрация того, как относились к послам в Европе, – убийство французского посла Ринкона, подстроенное Карлом V, и убийство посланного в Порту испанца Мартинеса, инспирированное Фердинандом.

Как правило, Ибрагим начинал аудиенцию с того, чтобы запугать посла, и он часто позволял себе сарказм и презрительные насмешки. В присутствии послов Фердинанда в 1532 году он ругал Фердинанда и «его фокусы» и насмехался над его вероломством. «Как может человек называться королем, если он не держит слова?» – говорил Ибрагим. Ламбергу и Юришицу (1530) он говорил о ссорах между христианскими правителями и упрекал присутствовавших в том, как обошелся Карл с папой и Франциском I, заявляя, что турки никогда бы не поступили «так бесчеловечно», а после этого завел долгий разговор, «полный насмешек и сарказма».

Ибрагим был невероятно любознательным. Казалось, он видел в иностранном посольстве шанс узнать всевозможную информацию. Иногда он спрашивал о таких практических вещах, как укрепление крепостей, иногда задавал такие тривиальные вопросы, как, например, сколько лет правителям и как произносятся их имена. Однажды он заметил, что человек, который не старается узнать все, ни на что не годен. Несколько раз он хвалился тем, что в Турции известно обо всем, что происходит в Европе.

Как мы уже видели, обычно он вел себя резко и бесцеремонно, но мог быть весьма обходителен, когда хотел угодить, как, например, когда принимал посольство от «доброго друга» Франциска I и венгерское посольство 1534 года. Он неизменно был хвастлив; в первые годы хвастался султаном, его силой и богатствами, потом хвалился самим собой.

Одним из важнейших дошедших до нас документов, которые дают представление об Ибрагиме, был отчет о мирном посольстве 1533 года, который составил на латыни Иероним фон Цара в сентябре для Фердинанда. Он, как никогда, ярко изображает Ибрагима и показывает некоторые черты его характера, которые все более усугублялись с тех пор, как он приобрел огромную власть, – честолюбие и непомерную гордость.

Ибрагим, в роскошном платье, принял послов на первой аудиенции, даже не вставая. Он взял привезенные ему драгоценные дары и назначил дату для переговоров. В назначенный день послам разрешили поцеловать край одежды великого визиря, и они приветствовали его как брата их господина Фердинанда и королевы Марии Венгерской. Прежде Ибрагим никогда не признавал власти Фердинанда и всегда, к удивлению послов, говорил о нем, не называя королем. В этой же беседе и на протяжении всех переговоров Ибрагим называл Фердинанда своим братом и сыном Сулеймана. Это было не просто личное тщеславие; тем предлогом, что у отца и сына общие интересы, он прикрыл узурпацию Венгрии султаном, а называя Фердинанда братом, Ибрагим завуалированно унизил его тем, что поставил на одну доску с визирем[11]. Однако, произнося перед послами длинную речь, Ибрагим-паша не скрывал своей спеси. Процитируем: «Я, и никто другой, правлю этой обширной империей. Если я велю делать, это делается; вся власть, все посты, все правительство в моих руках. То, что я пожелаю дать, отдается и уже не может быть взято назад; то, чего я не даю, никто не даст. Если великий султан захочет дать или даст что-нибудь вопреки моему желанию, это не будет исполнено. Все в моих руках, мир, война и богатство. Я говорю это не просто так, а чтобы побудить вас говорить свободно».

Когда ему показали письма императора Карла, он проверил печати и заметил: «У моего повелителя две печати, одна из них всегда при нем, а вторая доверена мне, ибо он желает, чтобы между ним и мной не было никакого различия; и если ему шьют одеяние, то он велит сшить такое же для меня; он не позволяет мне тратить на строительство; этот зал построил он».

Кажется, Ибрагим потерял голову к тому времени, когда принимал свое последнее посольство, и произнес то, что было опасно произносить любому подданному деспота на Востоке, даже самому безумному. То ли он говорил из чистого безумия, которое боги насылают на того, кого хотят погубить, то ли он всерьез хотел открыто и явно присвоить себе власть, которой владел по факту, сказать невозможно. По всей видимости, даже будучи великим визирем Турции, Ибрагим никогда не забывал, что он грек. Годами он не замечал этого и вел себя как турок и правоверный мусульманин, но когда в своем высоком положении почувствовал себя увереннее, то забыл об осторожности и разговорил с этими послами христиан с присущей грекам гордостью и тщеславием. Спросим себя, существовал ли хоть один грек, начиная с падения Византии и заканчивая нашим временем, который в глубине души не чувствовал бы, что его народ превосходит завоевавших его мусульман и что ему подобает править Восточной империей. Именно это чувство стало причиной некоторых самых запутанных осложнений в ситуации с младотурками 1911 года. Естественно, турки всегда категорически отвергали такое мнение; поэтому Ибрагим подвергал серьезной опасности расположение к нему османского султана, когда вспоминал, что он по рождению грек и христианин.

Многие при дворе немедленно воспользовались его промахом. Придворных уже давно шокировало, с какой вольностью паша обращается с султаном, и ходили слухи, что Ибрагим околдовал Сулеймана. В том же разговоре с послами он притчей показал свои отношения с повелителем: «Самого свирепого зверя, льва, нужно побеждать не силой, а умом; едой, которую дает ему хозяин, и влиянием привычки. Его смотритель всегда должен носить при себе палку для устрашения и быть единственным, кто его кормит. Лев – это правитель. Император Карл – лев. Я, Ибрагим-паша, управляю своим хозяином, султаном Турции, палкой правды и справедливости. Посол Карла тоже должен управлять им таким же образом».

После притчи он продолжил разглагольствовать о своей власти: «Могущественный султан турок дал мне, Ибрагиму, всю власть и полномочия. Я один делаю все. Я выше всех пашей. Я могу сделать конюха пашой. Я даю королевства и провинции кому пожелаю, не спрашивая даже своего господина. Если он отдает приказ, а я не одобряю, приказ не выполняется; но, если я приказываю, а он не одобряет, приказ выполняется все равно. В моих руках вести войну или заключать мир, я могу раздать все богатства. Царство, земля, сокровища моего господина – все доверено мне».

Еще он хвастал своими прошлыми свершениями, говоря о себе так, будто он победил Венгрию, принял послов и заключил мир. Если Сулейман и знал об этих похвальбах, он ни единым знаком не показал недовольства, но продолжал относиться к Ибрагиму с тем же доверием, что и раньше, но придворные решили использовать это в подходящий момент.

Иностранные правители и послы не сомневались в важности и влиянии Ибрагима. Во всех инструкциях послам Фердинанд велит им сначала встретиться с Ибрагимом, ему же писала и королева-регентша Франции, когда обращалась к султану. В собраниях Гевая и Шарьера есть письма от Фердинанда и Франциска к Ибрагиму. Венецианские бальи вели все свои дела с Ибрагимом и посылали на родину много отчетов о его власти в государстве и влиянии на султана. Послы привозили ему ценные подарки, которые он принимал без колебаний. Он любил получать драгоценности. Когда-то на пальце Франциска I красовался знаменитый рубин, который первый французский посол отправил в Порту (сам посол был убит в Боснии) и который каким-то образом оказался у Ибрагима, когда пашу Боснии вызвали в Константинополь отчитаться по поводу убийства.

Но хотя Ибрагим принимал дары и даже гневался, если их ему не предлагали, он неизменно отвергал попытки его подкупить. Фердинанд поручал трем своим миссиям предложить ежегодные выплаты Сулейману (иными словами, дань, но под другим названием, не таким оскорбительным для Фердинанда) и такие же ежегодные выплаты великому визирю. Когда Юришиц и Ламберг предложили Ибрагиму от пяти до шести тысяч венгерских дукатов в год за его помощь в заключении мира, он отверг их с таким негодованием, что послы извинились и взяли предложение назад. Ибрагим сказал, что прошлые послы Хоборданаш и Вейксельбергер предлагали ему сто тысяч флоринов за протекцию, но он сказал тогда и повторит сейчас, что никакие дары не заставят его действовать против интересов своего господина и что он скорее попытается завоевать весь мир, чем посоветует султану вернуть завоеванную территорию.

Процитированного выше пассажа будет достаточно, чтобы опровергнуть утверждение тогдашних европейских историков, будто бы Ибрагим-паша снял осаду Вены, потому что послы подкупили его золотом. Сулейман дал ему все, о чем он мог мечтать, гораздо больше, чем мог ему дать какой бы то ни было европейский монарх. Ибрагим скопил огромное богатство, но нет никаких фактов, которые позволяли бы предположить, что его верность Сулейману можно было купить за деньги, и в то время как турецкие историки часто говорят о жадности его преемника Рустема-паши, они никогда не приписывают этого качества Ибрагиму. Если Ибрагим и продавался, его цена была слишком высока для Фердинанда.

Из вышесказанного очевидно, что дипломатические приемы Ибрагима не отличались деликатностью, но это было и не нужно. Поскольку дипломатия Порты обычно бывала либо вступлением, либо заключением военной кампании, неудивительно, что, как правило, она достигала своей цели. Так как благосклонности Порты добивались Франция, Венеция, Польша, Россия, Венгрия и Австрия, Ибрагиму не нужны были дипломатические тонкости, чтобы разговаривать с их послами. Он держал в руках все козыри, и ему не обязательно было быть искусным дипломатом, чтобы вести удачную игру. Он мог грубить и хвастать сколько угодно, и послы все равно умоляли бы его приложить влияние, чтобы договориться о мире. Они оба, Сулейман и Ибрагим, весьма надменно относились к Фердинанду и Карлу V и тем не менее одерживали полный успех; Франция, с другой стороны, вела тонкую игру и очень многого добилась от Порты. Такое впечатление, что успех турецкой дипломатии лежал не в ее методах, а в общем плане и ведущих принципах. Тогда перед нами встает вопрос, каковы же были цели и успехи турецкой дипломатии между 1525 и 1540 годами.

У Сулеймана было две цели: во-первых, расширить военное влияние в Европе, и, во-вторых, помочь Франциску I в борьбе против Габсбургов. И в том и в другом он добился успеха. Его империя существенно увеличилась за время его правления, как и ее влияние, тогда как сила соперничающего дома Габсбургов неуклонно слабела и сужалась. Однако то, что сделало этот период эпохой европейской политической истории, это не территориальное расширение Турции, не признание ее мощи Европой, а то, что Турция впервые вышла на европейскую арену, если воспользоваться современным термином, и что на Турцию стали смотреть не просто как на иноверцев и врагов христианства, а как на политических союзников или противников и возможный фактор в европейской политике. В конце правления Селима Мрачного Турция, хотя и одержала военные победы, все еще была в Европе инородным телом. Но настала пора, когда ей пришлось вмешаться в дела северных наций, и Сулейман, отличавшийся необычной терпимостью к Западу, с большими замыслами о судьбах Турции и при помощи своего великого визиря-христианина оказался готов к этому, и за время его правления все королевские дворы континента почувствовали его присутствие и все европейские правительства были вынуждены с ним считаться. Но вследствие этого Турция уже никогда после не была свободна от европейского влияния. Тонкий клин французского вмешательства впервые вбил ла Форе в договоре 1535 года, и сегодня консервативные турки видят в «капитуляции» Сулеймана начало бесконечных бед для Турции, тогда как Франция до сих пор радуется успехам проницательного и дальновидного Франциска I. В течение четырех веков Франция оставалась самым весомым иностранным игроком в Порте. Более широкий смысл, по выражению лорда Стратфорда де Редклиффа, лежит во «внекораническом» характере уступок, сделанных при Сулеймане, введении «внекоранического» права как во внутренних, так и внешних делах, помимо принципов и законов шариата. Турция начала осознавать, что современному государству недостаточно одного коранического права.

Насколько Ибрагим-паша повлиял на политику Сулеймана в этой области? Безусловно, он держал все в своих руках, но он ли был вдохновителем плана? Вероятно, нет. Сулейман хорошо знал, чего хотел, и он проводил ту же политику с тем же успехом и после смерти Ибрагима. Современники Ибрагима считали его головой и движущей силой турецкой дипломатии, и последующие историки относят политическую эволюцию исключительно на его счет. Однако точка зрения Целлера, что роли Ибрагима-паши, возможно, придают слишком большую важность, представляется более убедительной. Тем не менее Целлер во вступлении к «Французской дипломатии» отдает Ибрагиму ровно ту честь, которой он заслуживает, если мы правильно оценили труды великого визиря. Целлер говорит: «Сулейман был не менее просвещенным, чем Франциск, он, как и Франциск, понимал, в чем его интересы, и был отчасти свободен от предрассудков своего народа… В то же время у нас нет сомнений, что великий визирь, о чьих талантах и учености свидетельствуют все послы, сыграл свою роль в том, что ум его господина начал воспринимать инородные идеи, что он вошел в европейскую политику и увидел опасность растущей власти Карла V и собственные интересы, ради которых он должен был поддержать Францию». В необычайной свободе мыслей и не скованности предрассудками, которые Сулейман выказал в сношениях с Европой, мы видим влияние его умного фаворита.

Так эти двое вместе, Сулейман и Ибрагим, или Ибрагим и Сулейман, как часто говорил о них Фердинанд, отправили Османскую империю с одинокой дороги независимости и полуварварства в запутанные тупики и шумные улицы европейской политики.

Глава 4

Ибрагим-полководец

Правление Сулеймана проходило в постоянных войнах и, главным образом, завоеваниях. Двумя его заклятыми врагами были гяуры венгры и еретики персы. Его первая большая кампания была направлена против Белграда, который он и взял в 1521 году. За этой победой быстро последовала успешная осада Родоса в 1522 году. В обеих кампаниях Ибрагим, по всей видимости, не принимал участия, хотя, будучи фаворитом Сулеймана, сопровождал его на Родос. Но уже в первой венгерской кампании великий визирь Ибрагим был вторым человеком в командовании войсками, а возглавил поход сам султан.

Д’Оссон рассказывает о том, что в Турции обычно предшествовало войне. Он говорит, что Порта всегда находила юридический повод для войны, и шейх-уль-ислам на Большом совете оглашал соответствующую фетву, после чего шейхи главных мечетей собирались в зале дивана и слушали главу из Корана, посвященную военным походам. Первым делом после объявления войны происходил арест посла той страны, на которую предполагалось напасть, и того помещали в замок Едикуле (Семь башен). На следующий день оглашали манифест и рассылали его всем иностранным посланникам, после чего султан издавал хатти-шериф (указ, имеющий силу закона), по которому великий визирь назначался главнокомандующим. Вместе с назначением на великолепной церемонии он получал богато убранного скакуна и драгоценную саблю. Обычно войну объявляли осенью, зима уходила на подготовку, и кампания начиналась весной. В день и час, назначенный придворным астрологом, знамя империи поднимали во дворце великого визиря или султана, а имамы возглашали благословения и молитвы. Через сорок дней с новыми церемониями разбивали первый лагерь.

Великолепием турецких шатров, вооружения и платья восторгались все очевидцы. В турецком лагере царило оживление, его наполняли муллы, дервиши, авантюристы и рекруты, солдаты нерегулярных войск, слуги, шатры и багаж, а на обратном пути прибавлялись рабы и трофеи.

Турецкая армия в то время была лучшей в Европе и по количеству, и по дисциплине. Турки были воинственным народом, который силой оружия упорно отвоевывал себе место и наращивал мощь с тех самых пор, когда полководец Осман вмешался в конфликт сельджуков, и до тех, когда армии Сулеймана повергали в ужас Европу и несколько сотен шатров Османа превратились в обширную и могущественную Османскую империю. Армия росла и развивалась в зависимости от потребностей государства, ибо, как говорилось выше, армия и была государством. Как сказал Уркхарт: «Военные силы включают в себя все государство. Армия была сословиями царства, армия имела собственный суд, и ее действия на поле боя никогда не зависели от капризов двора или правительства».

Уркхарт делит турецкую армию на три главные категории:

1. Постоянные войска: янычары, наемная кавалерия и полки сипахов с крупной артиллерией и т. д.

2. Войска феодальных ленов.

3. Войска провинций (эялет аскери).

По его подсчетам, количество войск в конце XVI века было следующее:

Постоянные войска:

Янычары ..................... 50 000

Сипахи ..................... 250 000

Артиллерия, оружейники и т. п. . .................... 50 000

Гвардия, помимо набранных из янычар и сипахов, военный призыв:

Акынджи ..................... 40 000

Айябы ...................... 100 000

Эялет аскери (кавалерия) ...... 40 000

Мири аскери (пехота) ........ 100 000

Имеет смысл объяснить кое-какие из этих терминов. Войска ленов и провинций набирались из тех, кто был военнообязанным в силу феодальной собственности на тимары, то есть военные лены. Знаменитый корпус сипахов набирали из тимаров, при этом предпочитали сыновей сипахов, они должны были следовать за знаменем самого султана. Акынджи – легкая конница, наводившая ужас на немцев и венгров. Айябы – пехота, что-то вроде пеших казаков, как акынджи были чем-то вроде конных казаков, они не получали платы, как янычары, и не владели тимарами, как сипахи. Ядро армии составляли прославленные войска янычар, самых привилегированных, самых грозных, самых действенных воинов. Их набирали из детей, взятых в качестве «дани крови» у подвластных христианских государств, по тысяче в год, и обращенных в ислам. Из казны платили только янычарам, артиллерии и гвардии. У турецких завоевателей война платила сама за себя, так как они жили за счет побежденной страны и привозили домой огромную добычу. В конце своего подробного обзора Уркхарт проводит интересное различие между янычарскими и турецкими принципами. Он утверждает, что у первых это «насилие, коррупция и ослабление военной силы, истощение казны, сопротивление всяким переменам, в том числе и выгодным». Турецкие принципы, по его словам, совершенно иные, более тонкие.

У турок была весьма внушительная артиллерия. Именно при помощи артиллерии и мин они взяли Белград и Родос. Постоянного военного флота империя не имела. Она могла располагать некоторым количеством пиратов и каперов, которые на службе у султана выиграли несколько весьма важных морских сражений, но они не относились к регулярным турецким силам.

Турки придерживались постоянного боевого строя. Войска азиатских провинций формировали правый фланг, а европейских – левый, центр состоял из регулярной кавалерии и пехоты, впереди располагались янычары. В Европе местный контингент занимал правый фланг. Так профессиональные и дисциплинированные пехотные и конные войска сочетались с войсками нерегулярными: военнообязанными из ленов и провинций и рекрутами, набранными по призыву и завербованными. При помощи такой организации султан мог собрать одновременно три огромные армии в сердце Европы и Азии.

Довольно оригинальное описание дисциплины в турецкой армии 1585 года дает некий Уильям Уотермен в своей книге «Поведение наций», который считал, что скорость, храбрость и дисциплина турецких солдат легко объясняет их большие успехи в войне в течение двухсот лет, и утверждал, что они не знали мятежей и «беспорядков».

Очевидно, Уотермен говорит не о привилегированных янычарах, так как они весьма активно предавались мятежам и «беспорядкам». Они понимали, какой огромной силой обладает армия и что сам султан полностью в их руках. Эта часть армии, расквартированная в Константинополе в качестве султанской гвардии, могла потребовать смещения и казни любого ненавистного им сановника, и обычно эти требования удовлетворялись. На основании законов их предшественников и своих собственных они могли даже бросить в тюрьму самого султана, предать его смерти и посадить на трон его родственника. Если вся эта военная сила в Константинополе объединится под фетвой улемов, которая придаст вес закона их делу, то деспотичный султан отправится с трона в тюремную камеру, где его скоро постигнет загадочная и противозаконная смерть. Об этой силе свидетельствует длинный список смещенных султанов. Поэтому неудивительно, что Сулейман, наказав взбунтовавшихся янычар в 1525 году, решил немедленно использовать их в военной кампании.

В понедельник 23 апреля Сулейман отправился из Константинополя со стотысячным войском и 300 пушками. Его великий визирь выступил на неделю раньше в авангарде армии, в основном конницы. В Софии обе армии стали лагерем, причем шатер великого визиря, по словам очевидцев, был похож на «тюльпан в пурпурной вуали». Потом две армии разделились. Ибрагим-паша навел мост через Саву и наступал на Петроварадин, естественную крепость у подножия гряды Фрушка-Гора, которую защищала тысяча плохо экипированных солдат. Сулейман приказал Ибрагиму-паше взять Петроварадин, уверив его, что этого куска хватит на один зуб перед тем, как они будут завтракать в Вене. Затем султан пошел на Белград. Великий визирь начал готовиться к осаде, выставил штурмовые лестницы, 15 июля состоялся первый штурм и был отбит с потерями. На следующую ночь Ибрагим отправил войска на другой берег Дуная, и бой продолжался весь следующий день до вечера, на реке и на берегу, так как на Дунае была флотилия небольших судов. Во время второго штурма турки ворвались в нижний город, но снова были отбиты. Ибрагим, убедившись, что взять город будет не так просто, как он думал, приготовился к настоящей осаде. Через несколько дней боев в крепости было разрушено большое здание, и в нескольких местах крепостной стены образовались бреши. Тем не менее осажденные выдержали еще два штурма, сделали вылазку и нанесли туркам большие потери. В конце концов Ибрагим заложил мины под стенами крепости, и 23 июля, через двенадцать дней после первой атаки, раздался взрыв, за которым последовал штурм и тяжелый бой, и крепость была взята. Ее защитников осталось всего лишь девяносто человек. Потери турок также были тяжелыми.

Эта успешная осада, как и, несомненно, богатая награда от повелителя побудила Ибрагима-пашу осадить Илок на Дунае, который он взял за семь дней. Тогда султан объявил, что конечная цель похода – Буда. Турецкая армия наступала вдоль Дуная, опустошая по пути страну, и вышла на болотистую равнину Мохача. Здесь произошла битва, имевшая важнейшие политические следствия, как уже говорилось выше, так как в ходе ее была разгромлена венгерская армия, убит король Людовик, и Венгрия оказалась в руках Сулеймана. Это была короткая и кровопролитная битва, продолжавшаяся всего два часа. Печеви изображает живописные сцены перед битвой и говорит, что «священное войско» охватило большое воодушевление, а Кемаль-паша-заде особенно наслаждался «кровавым праздником». Султан вместе с великим визирем, который накануне вечером несколько раз посетил своего господина, составил план боя. На рассвете 29 августа 1526 года турецкая армия вышла из леса и предстала перед венграми. Впереди шла армия Румелии, янычары и артиллерия под командованием Ибрагима-паши. Дальше следовали 10 тысяч янычар и артиллерия из Анатолии под началом Бехрама-паши; за ним шел султан со своей личной гвардией, янычарами и всадниками.

К полудню султан занял высоту над городом и увидел выстроившегося перед ним врага. Первыми атаковали венгры, и не без успеха, поскольку сумели посеять смятение в турецких рядах. Но турки смогли собраться, и акынджи отразили атаку. Ибрагим неизменно был впереди, воодушевляя своих солдат и «сражаясь, как лев». «Проявляя бесстрашие, он вырвал из сердец своих героев стрелы страха смерти. Он вновь поднял их павший дух. Перед лицом самого страшного оружия он не моргнул и глазом». Король Людовик с тридцатью храбрыми приверженцами пробивался к султану в отчаянной попытке убить его, но только сам юный король[12] пал в ужасном сражении. Первый же залп артиллерии произвел смятение и испуг в рядах противника, особенно на левом фланге. Правый фланг венгров, окруженный со всех сторон, дрогнул, бежал и был перебит турками или утонул в болоте. Резня была страшная, так как пленных не брали. Битва стала для венгров такой трагедией, что до сего дня, если кого-то в Венгрии постигает несчастье, ему говорят: «Ничего, на Мохачском поле больше потеряли».

По всей видимости, артиллерия под командованием великого визиря перевернула ход сражения и позволила туркам одержать решительную победу. На следующий день Сулейман, сидя в алом павильоне на доставленном из Константинополя золотом троне, получал поздравления от своих визирей и бейлербеев и собственной рукой возложил эгретку из алмазов на го лову своего великого визиря. Мрачным контрастом этому великолепию служила пирамида из тысячи голов знатных венгров, сложенная перед султанским шатром. Мохач сожгли, и акынджи подвергли страну чудовищному разграблению, тогда как основная часть армии отправилась на Буду. Там Сулейману вынесли ключи от города, и кампания закончилась, не считая возвращения в Константинополь с резней и грабежом по пути.

Три весьма уважаемых авторитета приписывают честь успешной венгерской кампании великому визирю. Сам Ибрагим в речи перед послом фон Царой утверждает, что победил Венгрию; султан в победном послании к провинциям ставит успех в заслугу Ибрагиму; и шейх-уль-ислам Кемаль-паша-заде в своей эпической истории битвы при Мохаче осыпает похвалами великого визиря как военачальника. «Небеса не видели и не увидят битвы, – славословит он, – равной битве этого вождя поборников веры, Асафа мудрости, опытного военачальника, Арташира с сердцем льва. Я говорю об Ибрагиме-паше. Враг врагов священной войны, в один миг он отразил сонмище врагов веры».

Сулейман в своем послании приписывает Ибрагиму честь взятия Петроварадина и Илока. О Мохаче он говорит так: «Проклятый король [Людовик] с воинами погибели пал перед румелийской армией во главе с бейлербеем Румелии, нашим великим визирем, Ибрагимом-пашой (да прославит его Аллах во веки веков!). В этой битве герой показал всю свою доблесть». А первый раз в этом послании об Ибрагиме говорится такими словами: «Леопард силы и доблести, тигр в лесу отваги, герой, исполненный священного рвения, Рустем на поле победы, лев возвращения владений, драгоценная жемчужина океана всевластия, поборник веры, великий визирь, бейлербей Румелии, Ибрагим-паша». Понятно, что риторика султана была несколько цветистой, однако весьма примечательно, что Сулейман признает роль Ибрагима в победах, поскольку в своих победных письмах он обычно приписывает всю честь Аллаху и самому себе.

Следующим военным предприятием Ибрагима была венская кампания. Как раз перед этим походом Сулейман назначил великого визиря сераскиром.

Вот что говорит Печеви: «Однажды, идя из дивана к визирю Хане, великий господин и победитель призвал своих рабов и обратился к ним с красноречивыми словами роняющих жемчуг уст и дивными манерами и сказал так: «Ничто не мешает нам дотянуться руками одновременно до всех краев наших земель, но мы не можем лично вести все дела. Поэтому мы издали указ, чтобы сераскиру Ибрагиму-паше оказывали всецелое повиновение и почет».