Великолепный век Ибрагима-паши. Власть и предательство

Хестер Д. Дженкинс

Великолепный век Ибрагима-паши

Власть и предательство

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Вступление

Обстоятельно изложить биографию Ибрагима-паши, полную удивительных событий и самой красочной романтики, парадоксальную, почти непостижимую в ее стремительных переменах для европейского человека, очень трудно; однако сама ее необычайность типична для Востока, и, поняв эту достойную пера романиста биографию, вы получили бы ключ ко многим загадкам турецкого образа жизни и мировоззрения. Но единственный шанс разобраться в ней – это изгнать из своего ума западные установки и принять как факт то, что кажется плодом буйной фантазии. Ибрагим-паша по национальности не был турком, что объясняет некоторые парадоксы его жизненного пути, но он всю жизнь прожил в турецкой куль туре, одной из примечательных черт которой является ее способность быстро усваивать и приспосабливать инородные элементы. Размышляя о народе Турции, нужно обязательно иметь в виду, что турки не относятся ни к арийцам, ни к семитам и не связаны ни с персами, ни с арабами, ни с греками, ни с евреями. Коль скоро даже ученые-этнологи не решаются четко определить национальные различия, дилетанту не стоит и пытаться относить турок к урало-алтайской или другой группе, однако мы можем принять за факт, что турки явились в Европу из Центральной Азии и в какой-то степени связаны с татарами и монголами на Востоке и, вероятно, с венграми и финнами на Западе. Тюркские народы Центральной Азии в период с VIII по XI век уже обладали качествами, характерными для турок эпохи, о которой рассказывает эта книга, и для современного народа Турции.

Леон Каон в своей монографии о тюрках и монголах тщательно исследовал эти древние тюркские народы, и я вкратце изложу его взгляды.

Главным качеством тюрков Центральной Азии была их воинственность. Как говорилось в персидском стихе: «Они пришли, разграбили, сожгли, убили, напали и исчезли». От них требовалось одно – подчинение, единственным преступлением была измена. Деятельность для них означала войну, одно слово у них выражало мысль, которая содержится в двух наших словах: «бежать» и «предать мечу». Идеальной смертью считалась гибель в бою, как говорилось в пословице: «Человек рождается в доме, а умирает в поле». В их самых древних культах на первом месте поклонение металлу и мечу.

Вторым заметным качеством был иерархический дух и сильная приверженность дисциплине. Неподчинение начальнику и заговоры всегда карались смертью. О том, каков был их идеальный правитель, свидетельствует надпись с надгробной плиты, обнаруженной в Монголии. Суть этой эпитафии, посвященной в 733 году тюркским каганом своему брату Кюль-тегину, заключается в следующем: «Мы переговорили с моим младшим братом Кюль-теги ном, и, чтобы не пропало имя и слава народа, добытого нашим отцом и дядею, я ради тюркского народа не спал ночей и не сидел без дела днем… Так как на моей стороне было счастье и удача, то я поднял к жизни готовый погибнуть народ, снабдил платьем нагой народ, сделал богатым не имущий народ, сделал многочисленный народ».

Еще одно свидетельство их политических идеалов можно найти в «Искусстве правителя», дидактической поэме, описывающей тюркское общество XI века. В ней говорится: «Разговаривай с людьми по-доброму, но не позволяй им фамильярничать. Давай им еду и питье». Также она побуждает правителя так поступать ради блага бедных.

«Искусство правителя» показывает третье свойство средневекового тюрка: его любовь к образованию. Гражданские чиновники по рангу стоят выше беев (бей – военное звание XI века, примерно соответствующее полковнику или, возможно, более высокому званию). «Честь всегда дружит со знанием». «Помни, в этом подлунном мире есть два вида благородных людей: во-первых, беи, во-вторых, ученые… Первые руководят народом, вторые своими знаниями показывают путь».

Хотя турецкий народ прошел путь развития от варварских племен до цивилизованного государства, Османская империя XVI века основывалась на описанных принципах, и султан Сулейман являл такие же качества и воззрения, которыми обладали Кюль-тегин и его брат.

В конце X века ветвь тюрков, завоеванная арабами, приняла ислам, и с течением времени все тюрки стали мусульманами. Естественно, посредством своей религии арабы оказывали значительное влияние на грубых тюрков, настолько сильное, что тюркская мысль с тех пор уже не была свободна от арабского влияния. Тюрки очень верные люди и всем сердцем приняли навязанную им веру. По природе своей они не фанатичны: напротив, отличаются терпимостью, а там, где фанатизм существовал, он вырос из политических условий или был чужеродной чертой, перенятой вместе с исламом (я основываю этот вывод на личных наблюдениях, а также его поддерживают Леон Каон и другие). Как ни странно и, может быть, прискорбно, когда у тюрков появилась письменность, они подпали не под арабское, а персидское влияние, и в течение нескольких веков, фактически вплоть до нашего времени, турецкая литература была подражанием персидской, очень формальной и риторической. Таким образом, двумя основными силами, сформировавшими турецкий образ мыслей, были арабское богословие и персидская поэзия, и это хорошо видно по большому количеству арабских и персидских заимствований в турецком языке.

В XII веке вторгшиеся в Малую Азию азиатские орды вошли в соприкосновение с греками, но между греками и тюрками интеллектуального взаимодействия не получилось.

В Малой Азии возникло и пало сельджукское царство; затем султан Осман (его имя дало название Османской империи) на его руинах поднялся к власти. Он и его потомки постепенно теснили, пока наконец не подчинили Византию. Османские завоевания продолжились, и через век после падения Константинополя Сулейман привел свои армии к стенам Вены, тем самым отметив самую дальнюю точку турецкого нашествия в Европе. При Сулеймане Турция не только господствовала на Балканском полуострове от Адриатического до Черного моря и до Дуная на севере, но и оказывала большое влияние на остальные европейские страны. Не было ни одного королевского двора в Европе, который мог бы позволить себе не считаться с султаном Сулейманом. Таким образом, жизненный путь Ибрагима, его прославленного великого визиря, не просто увлекательный роман – это жизненный путь, оказавший большое влияние на страхи и надежды Фердинанда Габсбурга, короля Испании Карла V, короля Франции Франциска I и даже короля Англии Генриха VIII, а также папы римского и венецианской синьории.

В расцвете своей мощи турки тем не менее были простым народом. В то время как западное общество шло от сложности к еще большей сложности, турецкое общество сохранило ничем не отягощенную простоту. Они были верны государству, религии, народу, семье, привычке, придерживались строго монотеистической религии, их правительство (вплоть до 24 июля 1908 года) было монархией самого простого типа, самодержавием; по всей видимости, это самый непритворно демократичный народ в мире, так как человек для них есть то, чем он стал благодаря собственным заслугам или удаче, независимо от его происхождения; они стремятся к единству в религии, государстве и обществе. В их морали преобладает такая же простота без всяких мучительных сомнений или софистики. Многое из того, что нам кажется сказкой, для них – бесспорная действительность.

В этой простоте и однозначности они категорически отличаются от арабов халифата, с которыми крепко связаны в сознании западного человека, хотя у них не было ничего общего, кроме религии. Позволю себе повторить, что турки гораздо более простой и воинственный народ, чем любая другая восточная нация.

Источники, рассказывающие о жизни Ибрагима, делятся на три группы: во-первых, это турецкие исторические и биографические сочинения из первых и вторых рук; во-вторых, рассказы европейцев – путешественников и жителей Константинополя, как, например, Мураджа д’Оссон, де Бусбек и венецианские бальи; и в-третьих, дипломатическая корреспонденция и документы того времени из таких собраний, как «Переговоры» Шарьера, «Документы и акты» Гевая, «Коллекция» Норадунгяна и де Тесты.

Ограничиться одними турецкими источниками невозможно, так как, что характерно, в них нет никаких сведений об учреждениях и полностью отсутствуют описания. Абдурахман Шереф, историограф Турции, первый турецкий писатель, который, насколько мне известно, посвящает несколько глав таким общим темам, как «Провинции», «Литература» и тому подобное, в подражание европейским историческим трудам. Исторические трактаты времен Сулеймана – это скорее летописи, не уделяющие большого внимания мелким и личным деталям. Поэтому мы вынуждены обратиться к западным очевидцам в поисках сведений о турецком образе жизни, ведении войны и управлении государством, кроме тех случаев, где можно что-то почерпнуть из турецких законов и поэзии. При этом практически всему, что турки-османы рассказывают о себе и своих правителях, можно доверять всецело, как невозможно доверять западным свидетельствам. Человек, знакомый с Востоком, знает, как рассказ распространяется по базарам и в глубь страны или вверх по Нилу на сотни километров, с удивительной быстротой и еще более невероятной точностью, подобно тому, как рассказчик повторяет сказку теми же словами, которыми когда-то ее рассказывали далекие предки. Так и народ передает предания без прикрас и изменений. Турецкое предание – это выражение искренности и простоты турецкого характера. Турки не являются ни скептиками, ни выдумщиками, поэтому они передают рассказ в том виде, в каком они его услышали.

Конечно, есть и исключения из этого правила: «Послание о победе» Сулеймана местами не лишено преувеличений, а также была найдена история его правления, написанная век спустя в эпическом духе, где события его жизни трудно отыскать среди массы легенд. Но, видимо, это была попытка написать непосредственно эпическое произведение, и она очень отличается от ясного и прямого повествования обычного летописца. Если придворный летописец и украшает текст, то в основном это цветистые красоты слога, вроде «султан Сулейман, чья слава достигает небес, солнце доблести и геройства, тень Бога на земле, да хранит Аллах его душу». Иными словами, украшается стиль, а не факты, а факты передаются так же некритично и прямолинейно, как если бы об этом рассказывал ребенок.

Иногда точка зрения может казаться очень странной, поскольку автор делает ударение на том, что нам представляется не важным, но в таких случаях турецкий образ мыслей может объяснить, почему эта фраза, малозначительная для нас, важна для турецкого автора и читателя. В качестве примера возьмем турецкие отчеты о египетском походе Ибрагима. «Сулейман-наме» и более поздние повествования подробнее описывают трудности путешествия и почести, которыми наградил Ибрагима султан, чем то, как визирь в течение семи месяцев наводил порядок в Египте. Это, конечно, кажется, да и является наивным, но зато показывает, какой нелегкой задачей была морская экспедиция для сухопутного народа, а также что важнейшее значение имела благосклонность монарха, который был волен возвысить или отправить в опалу любого подданного. Кроме того, речь больше идет о напряжении, в котором проходила жизнь придворных и чиновников, чем об управлении провинцией, что, разумеется, напоминает все старинные исторические сочинения.

Глава 1

Возвышение Ибрагима

Ибрагим был христианином низкого рода, сыном греческого моряка из Парги. Он родился в 1494 году[1]. Еще ребенком его захватили турецкие пираты. Вероятно, сначала его продали вдове из Магнесии, которая дала ему хорошую одежду и хорошее образование и, в частности, навыки игры на музыкальном инструменте вроде скрипки, которым он овладел прекрасно.

Из противоречивых источников нельзя установить, то ли Сулейман, сын тогдашнего султана Селима I, познакомился с Ибрагимом и подпал под обаяние его личности и музыкального таланта во время одной из своих экспедиций в Малую Азию, то ли Ибрагима привезли в Константинополь и там продали принцу, но бесспорно известно одно: Ибрагим перешел в собственность Сулеймана[2].

Ибрагим никогда не забывал о своем происхождении и семье. В 1527 году отец приехал погостить к нему в Константинополь, а позднее Ибрагим перевез во дворец мать и двоих братьев. Он смог значительно улучшить жизнь своего отца, сделав его главой санджака (административная единица в Османской империи). Конечно, Ибрагим принял ислам, иначе не о чем было бы и говорить, потому что в то время христианин не мог добиться какого-либо успеха в Турции.

Бодье говорит, что мальчика Ибрагима доставили в Константинополь «те, кто взимает дань христианскими детьми». Эта дань в виде детей христиан взималась со времен правления Орхана (1326 – 1361), именно из них и формировалось грозное войско янычар. Эти дети, оторванные от своих стран и семей, как правило обращенные в ислам, в основном жили и проходили обучение в военных поселениях, и им запрещалось жениться. Поэтому у них не было иных интересов, кроме войны, и они никому не были обязаны верностью, кроме султана. Так из них получилась великолепнейшая из известных миру военная машина, самый совершенный инструмент для завоевателя, однако опасная сила в мирное время.

Иногда взятые таким образом дети воспитывались для невоенного поприща и не попадали в войска янычар. Молдавский господарь Кантемир рассказывает, что Ибрагим был простым янычаром 9-го полка. Я не смогла найти источник этого утверждения, но последующая карьера Ибрагима в качестве полководца султанских войск, кажется, подразумевает какую-то военную подготовку. Однако фон Хаммер считает утверждение Кантемира ошибкой и говорит, что Ибрагим получил невоенное образование.

Первой службой Ибрагима было место пажа при наследнике Сулеймане. Когда тот пришел к власти в 1520 году, он сделал Ибрагима главным сокольничим, а затем быстро возвысил его. Ибрагим прошел через должности хассодабаши, или главного эконома, бейлербея Румелии, визиря, великого визиря и, наконец, сераскира, то есть главнокомандующего вооруженными силами империи, – головокружительное восхождение. В этой связи Бодье рассказывает одну историю, которая вполне может оказаться правдивой, так как она довольно типична, хотя доказать ее достоверность невозможно. История такова: «Быстрое восхождение Ибрагима стало его тревожить. Непостоянство фортуны, как показывает судьба многих великих людей османского двора, внушило ему страх перед опасностями, которые грозят фаворитам, пользующимся наивысшими почестями при дворе, и служило уздой, которая сдерживала его желания. Он просил Сулеймана не возносить его на такую высоту, чтобы падение не стало его погибелью. Ибрагим доказывал ему, что скромное благополучие безопаснее величия, которым тот хотел его одарить; что он будет достаточно вознагражден за службу, если всего лишь получит возможность проводить дни в неге и покое. Сулейман отметил его скромность, но, желая поставить его на главные посты империи, поклялся, что не предаст смерти Ибрагима, пока будет править, какие бы иные перемены ни постигли двор». «Однако, – морализирует Бодье, – обстоятельства жизни царей, которые тоже люди и могут изменить свое решение, заставят Сулеймана нарушить обещание, и Ибрагим, как мы увидим, утратит его доверие и дружбу».

Для того чтобы понять турецкий двор, при котором прошла жизнь Ибрагима, нужно разобраться в тех постах, которые занимал Ибрагим. Подчиненные султана делились на шесть разрядов, или «покоев», заведовавших обслуживанием лично султана, казной, канцелярией, военной кампанией, плюс черные евнухи и белые евнухи. Личные слуги включали главного стремянного, главного ключаря, главного водочерпия, главного кофевара и так далее, всего тридцать девять человек. Старшие из этих «покоев» имели большое количество слуг, немых, карликов, музыкантов и пажей, некоторые пажи служили только лично сановникам государства, занимаясь их трубками, кофе или духами, а другие обслуживали султана. Видимо, Ибрагим сначала был пажом на службе у шехзаде – наследника престола, то есть Сулеймана.

Когда наследнику престола исполнялось тринадцать или четырнадцать лет, он получал собственный дворец, отдельный от отцовского, где его растили до тех пор. Как только он начинал подавать надежды, его посылали в какую-нибудь провинцию, чтобы он получил там опыт управления. Так, Сулейман в царствование его отца Селима был правителем малоазиатской Магнесии, что севернее Смирны, где он, вероятно, и познакомился со своим ровесником Ибрагимом. Шехзаде имел собственный двор с такими же чиновниками и званиями, что и двор султана.

Как раз в то время при дворе Сулеймана в Магнесии Ибрагим и получил место пажа. Пажи при султанском дворе в Константинополе посещали школы, которые были специально предназначены для их обучения, и, когда Ибрагим стал великим визирем, он основал такую школу, которая стала одной из лучших в Стамбуле. Скорее всего, в провинциях не было таких школ, тем не менее Ибрагим получил прекрасное образование либо во дворце, либо раньше в доме магнесийской вдовы.

Он умел читать по-персидски и по-турецки, а также по-гречески (на родном языке) и по-итальянски. Он много читал, предпочитая географию и историю, особенно жизнеописания Александра Македонского и Ганнибала. О его музыкальных способностях мы уже говорили. По окончании школы пажей переводили во дворец, где они проходили через нижние «покои», прежде чем закончить свое обучение в первом «покое». Обычно пажи жили рядом с апартаментами султана в красивых спальнях, у них были отдельная мечеть и бани. Но Ибрагим, будучи любимцем Сулеймана, спал в комнатах своего господина и, как правило, обедал вместе с ним. Брагадино говорит, что когда по утрам они были не вместе, то писали друг другу записки и отсылали их с немыми слугами. Пьетро Дзен пишет, что часто видел, как они катались на маленькой лодке с одним гребцом, приставали у мыса Серальо и вместе гуляли по садам. По словам Дзена, великий господин очень любил Ибрагима, они были неразлучны с детства, и их дружба продолжилась после того, как Сулейман сделался султаном. Эту близость часто отмечают венецианские бальи, но никогда не комментируют турецкие авторы. Она шокировала турок, им казалось в высшей степени неподобающим, чтобы господин выказывал такую благосклонность к своему рабу. Привязанность Сулеймана к Ибрагиму имеет важное значение, так как именно ею и объясняется феноменальный взлет Ибрагима.

Из пажа Ибрагим стал главным сокольничим. Что это такое, объяснять не требуется. Последними двумя «покоями» личных слуг султана были черные и белые евнухи. Черные евнухи, числом несколько сотен, охраняли султанский гарем и поэтому назывались ага гарема[3]. Их начальник назывался кызлар-ага, или смотритель за наложницами, и его должность под разумевала и некоторые другие обязанности, помимо связанных с «девами». Также во дворце жило некоторое количество белых евнухов, начальник которых назывался капу-ага, или начальник ворот. После него главным должностным лицом был хассодабаши. Турецкие историки называют Ибрагима в то время, когда его впервые назначили визирем, хассодабаши. Кантемир называет его «капитаном внутреннего дворца», это очень хороший перевод турецкого термина. Как мы уже сказали, этот чиновник был вторым по старшинству среди белых евнухов. Ему была доверена одна из трех султанских печатей в перстне, которыми помечались ценные вещи, хранившиеся в комнатах султана. Например, фиалы с водой, которую благословляли погружением края мантии Пророка и по приказу султана раздавали знати 15-го числа месяца Рамадана.

Еще он в присутствии султана облачал в кафтаны тех, кого правитель решил удостоить такой награды. У него была еще одна любопытная обязанность: когда султану брили голову, его личные слуги стояли перед ним по стойке смирно, уважительно скрестив руки на кушаках, а хассодабаши становился в нескольких шагах от софы, на которой сидел султан, положив правую руку на жезл, инкрустированный золотом и серебром. Белые евнухи жили за третьими воротами дворца, называвшимися Баб-эль-саадет, или Вратами счастья. Д’Оссон утверждает: «Сераль – их тюрьма и гробница, им никогда не позволяют оттуда выходить. У белых евнухов нет иного будущего, кроме должности начальника школы пажей в Галате».

По всей вероятности, Ибрагим был евнухом. Даниэль Барбариго утверждает это категорически, а если верить д’Оссону, то пост хассодабаши мог занимать только евнух. Кроме того, Солак-заде говорит, что Ибрагима вызвали из султанского гарема, чтобы назначить его визирем, а все служащие гарема обязательно были евнухами. Однако для Ибрагима сераль не был ни тюрьмой, ни гробницей. Он свободно ходил по городу, и его взлету не помешало то, что для многих оказывалось непреодолимым препятствием. Другие евнухи также преодолели свои препятствия, так как д’Оссон упоминает четырех евнухов, кызлар-ага, ставших великими визирями. Еще один знаменитый евнух Гасанбер-ага, венгр, попавший в плен, в детстве прошел обучение пажа во дворце, принял ислам, и так как Селим II, сын и преемник Сулеймана Великолепного, хотел иметь его при своей персоне, добровольно подвергся кастрации, чтобы попасть в разряд белых евнухов. Он занимал должность капу-ага (начальник ворот) в течение тридцати лет и стал очень важным чиновником.

Нас не должно удивлять, что Ибрагим женился, поскольку многие отцы отдавали дочерей за евнухов, и такие браки были вполне обычным делом. Иногда сестры султана выходили за евнухов ради их богатства, и в таком случае те, как правило, умирали вскоре после женитьбы; иногда для этих женщин не находилось других подходящих мужей, и их отдавали за евнухов высокого ранга. В исторических сочинениях можно иногда прочесть, что отцы отдавали дочерей в жены евнухам в качестве наказания. Ибрагим, по всей вероятности, женился на сестре Сулеймана, что, как ни странно, было более естественным союзом, чем его брак с женщиной менее высокого положения, так как в Турции всегда считалось нежелательным, чтобы дочери султанов имели детей мужского пола, а если таковые рождались, то их постигала немедленная смерть: им «забывали» перевязать пуповину. Эта мера в правление Ахмеда I стала законом с целью избавить страну от гражданской войны из-за соперничества принцев крови, но, скорее всего, такой обычай существовал еще задолго до легализации. Поэтому Сулейман, возможно, счел, что брак его сестры с человеком такого положения, богатства и обаяния, как Ибрагим, был для принцессы удачной партией, раз она все равно не могла надеяться стать матерью.

Как вы видели, то, что Ибрагим был греком и христианином по рождению, никак не помешало его возвышению, поскольку он принял ислам. Многие великие деятели Турции имели христианское происхождение: например, два великих визиря, пришедшие на смену Ибрагиму-паше, Дамат Рустем-паша и Соколлу Мехмед-паша, считающиеся величайшими визирями Турции, хорваты по национальности. Кроме того, препятствием не стало и то низкое сословие, из которого он вышел, потому что в Турции даже у сапожника и бакалейщика всегда была возможность подняться на самую большую высоту, если его приведет туда удача или выдающиеся таланты.

Мы на Западе сочли бы, что на пути у Ибрагима была и еще одна преграда – положение раба. Как оно сказалось на его карьере? Чтобы понять, каково было быть рабом в Турции XVI века, для начала мы должны признать тот факт, что рабство в Турции кардинально отличалось от рабства на Западе, и тогда мы сможем рассмотреть эту тему без предубеждения.

Единственный вид рабства, дозволенный исламом, – это неверные в силу их мнимой национальной или религиозной неполноценности, и фактически оно никогда не относилось к райятам (подданным христианского вероисповедания), но только к военнопленным. Райят мог не быть рабом, но при этом он не мог иметь рабов, кроме очень редких случаев, до 1759 года, а после этого года не мог иметь совсем.

Существовало два рода легальных рабов – взятых в плен и рабов по рождению. Закон не признавал рабов, купленных и вывезенных из Африки и с Кавказа, тем не менее такое рабство имело место. Также и разбойники иногда захватывали чужестранцев и продавали в рабство. Военнопленные теряли гражданские свободы по исламскому закону. Пророк Мухаммед неоднократно предписывал их уничтожать. По турецкому кодексу, правитель мог навечно оставить их в плену или освободить за выкуп или казнить, если так удобнее. Исключением из этого закона были правоверные мусульмане из других стран, попавшие в руки к туркам, а также крымские татары, которые были шиитами, то есть еретиками, с точки зрения турецких суннитов.

Военнопленные рабы делились на две категории: на государственных и частных. К первой категории относились все солдаты и офицеры и пятая часть остальных рабов или их стоимости. Из них одних обменивали или перепродавали после заключения мира, других устраивали работать во дворце или отдавали. Некоторых отдавали на общественные работы, особенно в адмиралтейство, где они гнули спину вместе с каторжниками. Ко второй категории относились все пленные, не переданные султану, включая захваченных солдатами. Обычно их продавали. Работорговцы покупали их в военных лагерях и продавали по всей империи. Этих рабов, захваченных на войне, в стране было гораздо больше; многих отпускали на свободу еще до того, как у них рождались дети, а ребенок, родившийся от одного свободного родителя и одного раба, считался свободным. Если раб после пленения принимал ислам, это его не освобождало.

Хозяин обладал абсолютной властью над самим рабом, его детьми и имуществом. Он имел право продать, подарить или завещать раба, но не мог убить его без причины. Как естественное следствие такой власти, хозяин нес полную ответственность за своих рабов; он должен был содержать их, выплачивать их долги, отстаивать их во всех гражданских делах и давать согласие на сделки с их имуществом. Раб не мог выступать свидетелем и опекуном. Он полностью зависел от своего хозяина.

До сих пор в теории это походило на западные обычаи, но два обстоятельства меняли всю ситуацию кардинальным образом. Во-первых, то, что рабы недолго оставались в рабстве, а во-вторых, само положение раба не вызывало такого отвращения. Что касается первого обстоятельства, то в Турции считалось негуманным долго держать человека в рабстве, и, как правило, рабов отпускали на волю либо перед их свадьбой, либо на совершеннолетие, либо после достаточно продолжительной службы. Освобождение раба было добровольным и личным делом хозяина, который отпускал раба и переводил его в разряд свободных людей. Кроме того, турки считали это благородным поступком, который особенно приличествует на одре смерти, и умирающие часто освобождали рабов в своих завещаниях. У мусульман отпустить рабов на волю считалось чрезвычайно добродетельным. Была и менее бескорыстная форма освобождения, когда раб выкупал свободу у хозяина за деньги.

В Турции рабы не считали себя предназначенными для рабства по природе и не должны были навечно оставаться в неволе, но могли надеяться стать свободными через несколько лет. Этот факт сам по себе внушал человеку самоуважение и надежду. Одеждой раб никак не отличался от свободного человека, он не носил на себе ни клейма, ни какого-либо другого знака.

В 1850 году сэр Генри Булвер так написал о белом рабстве в Турции: «Оно очень похоже на усыновление, и дети часто становятся первыми сановниками империи». Это же подтверждает и Фатма Алийе Топуз, турецкая писательница, нарисовавшая чрезвычайно привлекательную картину домашней заботы и привязанности, с которыми относятся к рабам, и эту картину я могу удостоверить своими собственными наблюдениями за рабами в Константинополе. По всей видимости, описанная Булвером ситуация была типична и для XVI века. Джордж Янг в своем «Корпусе османского права» говорит о двух системах рабства в Турции – турецкой системе и черкесской системе, которые в наше время слились, но из них во времена Ибрагима существовала только первая. Противопоставляя их, Янг говорит: «Турецкая система по своей умеренности практически не выходила за рамки ученичества, и ее можно поставить в ряд с добровольным временным рабством, которое разрешалось в некоторых европейских колониях. В то время как черкесская система навсегда закрепляла раба в рабском положении, турецкая система всегда разрешала и в некоторых случаях даже предписывала его освобождение. Более того, социальное положение раба при старом режиме в империи благоприятствовало его продвижению даже на самые высокие посты… Турецкая система делала из рабства карьеру… Многие урожденные рабы сыграли важнейшую роль в истории империи». С последим утверждением не поспоришь, но насколько турецкая система благоприятствовала карьере, это требуется рассмотреть поподробнее.

Вернемся к категориям рабов, о которых мы упоминали выше. Часть их, как уже говорилось, отдавали на общественные работы; они не могли сделать карьеру в своем подневольном положении, хотя могли купить или иным образом заработать себе свободу и затем уже сделать карьеру. Другие рабы принадлежали отдельным людям, и у них не было возможности подняться, хотя, проживая в частном доме, как жил Ибрагим у вдовы из Магнесии, раб мог получить необходимую для дальнейшего продвижения подготовку. Но непосредственная возможность добиться успеха была только у раба, служившего в султанском дворце или доме какого-либо важного сановника. Им рабство поистине открывало перспективы в жизни. Мы, пожалуй, не можем согласиться с мистером Янгом в том, что турецкая система «делала из рабства карьеру», но оно определенно не было препятствием для карьеры и даже открывало такие возможности, которые иначе были бы недоступны для юноши-христианина, да и для большинства юношей-мусульман.

Умеренность и даже благотворность восточного рабства подтверждают многие авторы. Бусбек, писавший из Константинополя в царствование Сулеймана, хвалит турецкое рабство из экономических соображений, а потом, тронутый созерцанием этой отеческой системы, бросается на защиту рабства вообще[4].

Роберт Робертс в своей монографии говорит, что условия жизни рабов в современных исламских странах «не так плохи» и что рабство, которое он сам видел в Марокко, «всего лишь формально отличается от услужения у христиан». Барон де Тотт говорит, что видел мусульманских рабов в 1785 году, «хорошо накормленных и одетых, с которыми прилично обращались», и добавляет: «Я склонен сомневаться, что даже у тех, кто тоскует по дому, в целом есть много причин быть довольными, когда их выкупают. Безусловно, возможно, что рабы, проданные во внутренние части страны или отдельным покупателям на рынке, не так счастливы, как те, кому выпал жребий служить правителю или сановнику. Однако можно предположить, что даже жадность хозяина идет рабам на пользу, так как нужно признать, что европейцы – единственный народ, который плохо относится к своим рабам, что бесспорно демонстрирует одну идею: на Востоке рабы составляют богатство человека, а у нас они являются средством накопления богатства. На Востоке рабы – радость скупца; у нас они – лишь инструмент алчности». Что интересно, в пользу мысли де Тотта, восточные рабы порой не хотят быть выкупленными на свободу, выступает тот факт, что после Карловицкого мира, когда Порта заключила договор об освобождении пленных европейцев за выкуп и действительно попыталась это сделать, многие пленные отказались от свободы и от родины.

Возможно, главная причина отсутствия различий между свободным человеком и рабом лежит в том, что турки очень мало задумывались о свободе, и человек юридически свободный практически находился в таком же подчинении, что и раб. Как говорилось во вступлении, верность и подчинение были двумя главнейшими добродетелями в глазах турок, поэтому в идее служения они не видели ничего унизительного. Все, кто служил короне, назывались «куль», то есть рабами султана, и даже великий визирь носил такое звание, которое было гораздо почетнее, чем звание подданного, так как раб султана имел возможность безнаказанно оскорбить подданного, а подданный за малейшую провинность против раба султана подвергался наказанию. Турция была страной рабов с единственным хозяином – султаном, даже братья и сыновья деспота большую часть жизни проводили в заточении. Что касается женщин, то между рабынями и свободными не было никаких достойных упоминания отличий. Мать султана была всегда рабыней; одним из титулов султана было «сын рабыни». Большинство пашей родились от матерей-рабынь, так как у турок рождалось больше детей от наложниц, чем от жен. Из-за всех этих обстоятельств в Турции невозможно было то резкое различие между свободным человеком и презренным рабом, которое существовало на Западе, и раб потенциально стоял наравне с главнейшими людьми страны. Греку Ибрагиму рабство определенно предоставило шансы. Рабство привело его ко двору, познакомило с султаном, дало ему образование, честолюбивые стремления и в конце концов вознаградило их. Никто даже не считает нужным упомянуть, когда именно Ибрагима отпустили на волю; точно до его женитьбы, а возможно, и задолго до нее. Но совершенно очевидно, что тот момент, когда Сулейман сказал Ибрагиму: «Ты свободен, ты больше не раб», не считался чем-то примечательным, достойным запоминания – настолько естественным и неизбежным было его освобождение, когда положение раба перестало помогать его восхождению к вершинам власти.

Поэтому ясно, что низкое рождение Ибрагима, его христианское происхождение, рабское положение и евнушество не были препятствиями для блестящей карьеры. Что же могло способствовать такой карьере? Его необычайное честолюбие, его выдающиеся способности и, прежде всего, невероятная удача, что он попал к султану и завоевал его дружбу, так что Сулейманом двигала любовь к Ибрагиму, и он не мог сопротивляться ни одному капризу фаворита. Это были главные факторы его необычайного возвышения.

Еще в бытность его главным экономом (хассодабаши), венецианские бальи часто называли его Ибрагим Великолепный. Барбариго рассказывает, что дворец султана никогда не был великолепнее, чем в те дни, когда великолепный Ибрагим был одабаши великого господина, а также когда он был главным постельничим. Поскольку прозвищем Великолепный Европа наградила султана Сулеймана, любовь к роскоши и помпе, вероятно, была одним из общих интересов, объединявших султана и его выбившегося в сановники раба. Однако роскошества едва ли подобают простому эконому. Ибрагим должен был подняться до ранга паши.

Паша был чем-то вроде военачальника, хотя этот титул могли давать просто в качестве почетного звания. Так или иначе, это было звание, которое определялось конкретной должностью, на которой находился паша. Обычно паши были очень гордыми и величественными особами с солидными, неторопливыми манерами, их всегда окружало множество пажей и других домашних слуг в богатых одеждах, а когда они выезжали за ворота на великолепных скакунах, перед ними развевались знамена и лошадиные хвосты, и люди отдавали им почести. Но их влияние часто было совсем небольшим, а доход совершенно недостаточным для роскоши, которую они были вынуждены поддерживать.

Знаменитый штандарт с конским хвостом, отличавший высокопоставленного чиновника, появился следующим образом: знамя одного из средневековых турецких принцев погибло в бою, и с ним улетучилась храбрость его солдат; тогда он одним ударом отрубил хвост у коня, привязал его к своему копью и крикнул: «Смотрите, вот мое знамя! Все, кто любит меня, за мной!» Турки сплотились и одержали победу. Знамя назвали тугом. Каждый санджакбей имел право на один конский хвост, и европейцы называли его «пашой одного хвоста»; бейлербей (в буквальном переводе «принц принцев» или «полковник полковников») имел право на два или три хвоста; великий визирь мог похвастаться пятью конскими хвостами, а перед султаном носили семь подобных знамен.

В 1522 году Ибрагим стал Ибрагимом-пашой, великим визирем и бейлербеем Румелии. Турция делилась на европейскую часть Румелию (название произошло от Рима, то есть Византийской империи, чья территория в основном перешла под власть Турции), и азиатскую Анатолию. В царствование Сулеймана двумя частями империи управляли правители, называвшиеся бейлербеями, которые стояли над санджакбеями, управлявшими санджаками, то есть провинциями. Бейлербеи Румелии обычно жили в Монастире или Софии, но Ибрагим и здесь, как видно, был исключением из правил и жил в Константинополе.

Должность визиря была почетной, некоторые приписывают честь ее учреждения пророку Мухаммеду, который назначил первым визирем Али, своего зятя и преемника, а другие приписывают ее первому Аббасиду, который дал этот титул своему первому министру. В обязанности визиря в XVI веке входило следующее: «Визирь командует всеми армиями и единственный, кроме великого господина, имеет власть над жизнью и смертью преступников от одной края империи до другого и может назначать, смещать и казнить любых министров и начальников. Он объявляет все новые законы и заботится об их исполнении. Он является верховным судьей и осуществляет правосудие при помощи и учитывая мнение улемов, знатоков закона. Иными словами, он представляет своего господина в полной мере его достоинства и светской власти не только в империи, но и в иных государствах. Однако насколько эта власть блестяща и обширна, настолько же она опасна и гибельна».

Мурад I (1359 – 1389) был первым султаном Турции, который выбрал себе визиря. Мехмед Завоеватель считал, что пост визиря сосредотачивает слишком много власти в руках одного человека, и хотел упразднить его, но вместо этого оставил его пустующим в течение восьми месяцев. При Селиме I, таком же сильном монархе, как и Завоеватель, место визиря, который делал султана почти излишним, пустовало девять месяцев. Однако его сын Сулейман вскоре после восшествия на трон дал своему фавориту Ибрагиму высочайший пост, находившийся во власти султана, и тот продержался на нем тринадцать лет. Вероятно, имея в виду разделить огромную власть, присущую этому посту, султан увеличил количество визирей до трех, а позднее и до четырех. Из них один назывался великим визирем (визирь азам) и только к нему одному относится данное выше описание. Сначала Ибрагим-паша был третьим визирем, а двумя другими были Пири Мустафа-паша и Ахмед-паша. Между визирями всегда существовала большая зависть. Ахмед-паша, которому не терпелось стать великим, обвинил Пири-пашу в крамоле и добился его краха; но, к невыразимой досаде Ахмеда-паши, султан предпочел ему Ибрагима, которому «передали добрую весть о его назначении великим визирем и принесли радость и свет в диван». Недовольство Ахмеда было так сильно и последующие разногласия в диване настолько серьезны, что Сулейман отправил Ахмеда править Египтом, чтобы освободить место для Ибрагима, который на службе у султана получил драгоценный перстень в знак своей новой власти.

Великий визирь жил в отдельном дворце, построенном по образцу султанского, ему подчинялись такие же категории чиновников и слуг вплоть даже до министров, и все в его хозяйстве было заведено с большой торжественностью. Жалованье Ибрагима по сравнению с жалованьем предыдущего великого визиря увеличилось с 16 до 25 тысяч турецких пиастров, но он получал гораздо больше, распоряжаясь государственными постами, а также получал ценные подарки от подчиненных, хотя это компенсировалось тем, что он сам был вынужден делать большие дары другим людям. После смерти великого визиря вся его собственность переходила в казну, что, несомненно, было одной из причин, почему султан мог позволить себе так щедро одаривать любимого министра, зная, что в конце концов все это вернется в султанские сундуки. В Турции XVI века платье и внешняя форма регулировались строгими правилами. Великий визирь отличался от чиновников рангом пониже тюрбаном, двенадцативесельной баркой с зеленым шатром и штандартами с пятью конскими хвостами, которые носили перед ним. У него было восемь человек почетной гвардии и двенадцать лошадей, которых вели за ним. Когда он выходил на люди, его кавалеристы громко восклицали: «Мир тебе и божья милость!», а солдаты отвечали хором: «Да сопутствует тебе удача, да поможет тебе Аллах, да защитит Всевышний во все дни нашего господина и пашу, да живут они долго и счастливо». Все государственные чиновники, кроме шейх-уль-ислама (титул высшего должностного лица по вопросам ислама), назначались на свои посты великим визирем и в его присутствии получали особый кафтан или партикулярное платье. Великий визирь и шейх-уль-ислам были единственными лицами, которых выбирал сам султан и которые назначались пожизненно.

В диван – совет при султане – входили визири, дефтердар, то есть министр финансов, нишанджи, султанский секретарь, который составлял фирманы и бераты (указы), и шейх-уль-ислам, то есть министр по вопросам религии. Этот совет предназначался для обсуждения и не имел никакой власти.

22 мая 1524 года султан с большой помпой отпраздновал свадьбу Ибрагима-паши. Кто была его невеста, точно сказать нельзя, так как по турецкому этикету строго запрещаются любые упоминания о гареме и всякие публичные заявления о женщине считаются оскорблением ее, поэтому историки лишились драгоценных сведений о таких важных политических фигурах, как Роксолана, оказавшая большое влияние на Сулеймана Великолепного, венецианка Баффа, султанша, и другие. Фон Хаммер говорит, что Ибрагим женился на сестре Сулеймана, но я не могу найти доказательств его утверждения[5]. Свадьба в Турции всегда состояла из двух отдельных празднеств, одного для невесты и ее подруг и другого для жениха и его друзей. В наше время значение женщины в основном возросло, но во времена Ибрагима свадьба или обрезание были поводом устроить большой праздник для мужчин. Как уже говорилось, венецианцы называли Ибрагима-пашу Ибрагимом Великолепным. Если уж авторы уделяли такое внимание великолепию двора великого визиря, то, пожалуй, будет уместно описать это пышное торжество.

Пир или, вернее, несколько пиров проходили на Ипподроме, большой площади неподалеку от Святой Софии, откуда султан мог наблюдать за всем происходящим. На площади установили «блаженный трон счастья», украшенный драгоценным золотым шитьем и роскошным бархатом, а внизу на Ипподроме раскинули живописные шатры разных цветов и устлали землю расшитыми золотом коврами. Помосты, навесы и павильоны для знати возвышались над нижним уровнем, но не достигали террасы, где сидел султан. Серые стены окружающих Ипподром зданий завесили покрывалами из бархата и атласа. Второй визирь Айяс-паша и ага янычар пришли во дворец, чтобы пригласить султана почтить празднество своим присутствием. Сулейман милостиво принял их, произнес помпезный панегирик Ибрагиму и сделал богатые подарки.

На первый праздник пригласили «весь мир»; на семь последующих созвали разные роды войск. Гостями на великолепных пирах были янычары, визири, бейлербеи и санджакбеи. На первый пир пришел Айяс-паша и ага янычар в сопровождении войска из рабов. Дойдя до Баб-эль-саадет, ворот города, которые вели из сераля к Святой Софии, они встретили прославленного султана, «чей трон возвышается до небес». Сопровождавшие его несли алые знамена и почетные одежды, в которые облачили тех, кто вышел им навстречу, а еще с ними были так же богато убранные скакуны в дар Айясу-паше и двум его спутникам, за которые они рассыпались «в бесчисленных благодарностях», как говорит Солак-заде.

На девятый день, накануне того, как невесту должны были привести из ее дворца, Айяс-паша, другие визири, дефтердар и ага янычар пришли к жениху и блестящей процессией провели его по улицам Стамбула. От Баб-и-хумаюн (Высокие врата) до Ипподрома украшенные бурсским шелком и дамасским бархатом улицы «от края до края полнились наслаждениями», по ним шли ряды янычар во главе с визирем, который таким образом почтил Ибрагима-пашу.

Ибрагим в его парчовом платье был стройный, смуглый человек небольшого роста с изящными манерами. Его сопровождали блестящие офицеры на гарцующих скакунах. Трудно придумать более подходящее место для торжественного шествия, чем серые улицы Стамбула под ярким южным небом. Когда процессия приблизилась к трону султана, государственные сановники и знать, пешком подойдя по устланным дорогими коврами улице, пали ниц перед его величеством.

«В тот день они наслаждались безграничными богатствами, ценностями и роскошью». «Особенно пленили гостей ликующие звуки флейт и труб, чья музыка достигала с земли первого свода небес». Мудрые улемы и шейхи тоже присутствовали на торжестве, султан усадил по правую руку от себя почтенного муфтия Али Джемали, а по левую – великого ходжу (учителя) принцев, а других ученых людей поместили напротив его величества. Султан возглавил ученую дискуссию об одном стихе из Корана: «О Дауд, Мы сделали тебя наместником на земле», приличествующее случаю изречение. Гости обсудили его значение, задали вопросы и нашли ответы. После литературной интермедии свое искусство показали латники, борцы и другие атлеты. Потом подали изысканные яства, и Мехмет Челеби имел честь преподнести султану шербет в бесценной чаше, вырезанной из целого куска бирюзы, гордость страны, доставшуюся ей после побед над Персией. Другие пили шербет из фарфоровых кубков, тогда этот материал считался редким и дорогим. Яства султану и улеме подали на серебряных подносах (до того, как турки переняли западный обычай сидеть за столами, а в некоторых домах и до сего дня еду в Турции подают на больших подносах, которые ставят на подставки), и каждый гость забрал с собой по подносу сладостей. С вечера до утра город освещали фейерверки и иллюминация, отражаясь в Босфоре и Мраморном море. По возвращении во дворец Сулейману сообщили о рождении сына, который впоследствии стал султаном Селимом II.

После свадьбы несколько дней продолжались танцы, скачки, соревнования борцов и стрелков, а также состязания поэтов в честь новобрачных. Так проходил публичный праздник в султанском городе в дни правления Сулеймана Великолепного. Он напоминает о Поле золотой парчи[6], богатство которого восхитило французов и англичан примерно в то же время, но примечательным отличием был литературный аспект, присутствовавший на турецком празднестве и отсутствовавший на европейском.

Солак-заде рассказывает интересный случай, произошедший на другом великом празднестве – в честь обрезания трех сыновей Сулеймана. Это было тоже весьма пышное мероприятие, и Сулейман, как говорят, гордо спросил Ибрагима, чей праздник великолепнее, Ибрагима или его сыновей. Ибрагим ответил: «Не было на свете праздника, равного моей свадьбе». Сулейман, несколько обескураженный, осведомился, как же так, на что Ибрагим дал следующий учтивый ответ: «О падишах, мою свадьбу почтил своим присутствием Сулейман, господин века, твердая опора ислама, владетель Мекки и Медины, господин Дамаска и Египта, халиф вышнего порога и владыка небес; но кто же мог явиться на твой праздник такого же высокого звания?» Весьма довольный, падишах ответил: «Тысяча похвал тебе, Ибрагим, что ты разъяснил все, к нашему большому удовольствию».

Много сказано об отношениях Ибрагима и султана. Он тесно сблизился со своим повелителем, ел и спал вместе с ним. Они часто обменивались одеждами, и австрийскому послу Ибрагим сказал, что султан, заказывая одежду себе, всегда заказывает такую же и ему. Венецианцы рассказывали, что были свидетелями того, как оба друга катались на плоскодонке и причаливали к берегу, где им хотелось.

Говорили, что Ибрагим имеет такое влияние на султана, что тот ни в чем не может ему отказать, и с того момента, когда Ибрагим стал великим визирем, он сделался почти верховным правителем страны: как рассказывает фон Хаммер, «с того времени он делил абсолютную власть с Сулейманом». Став великим визирем и председательствуя над диваном, Ибрагим занял высочайшее положение, доступное человеку не из династии Османа. Здесь романтическая история его восхождения переплетается с рассказом о его деяниях на государственном поприще, которые, в свою очередь, стали частью истории Турции и Южной Европы.

Глава 2

Ибрагим-правитель

После 1522 года Ибрагим-паша соединил в своем лице высочайшие административные, дипломатические и военные полномочия. Хотя все они взаимосвязаны, мы рассмотрим их по отдельности и для начала поговорим об административных функциях Ибрагима.

Как уже говорилось, второго визиря Ахмеда-пашу отправили в Египет, когда Ибрагим обошел его и стал великим визирем. Негодование Ахмеда из-за того, как с ним обошелся Сулейман, довело его до измены; он попытался узурпировать Египет. Когда его замыслы сорвались, он пошел на открытый бунт, напал на Каир и захватил городскую крепость. Так он получил власть над побережьем и Александрией и провозгласил себя султаном.

Этот бунт Ахмеда-паши имеет все черты типичного бунта против турецкого султана: внезапная опала высокопоставленного чиновника, его ссылка под предлогом новой должности, манипуляции с войсками провинции (в данном случае с мамлюками), конфликт с верными янычарами, внезапный успех, предательство, быстрое падение и кара и, в конце концов, триумф абсолютизма. Такую же историю, только с другими именами, сотни раз рассказывают турецкие летописи. Единственное, что отличало Сулеймана от большинства султанов в аналогичной ситуации, – это то, что он признал необходимость реорганизации взбунтовавшейся провинции и для этого направил туда своего визиря.

Через четыре месяца после свадьбы Ибрагим-паша отправился в Египет с флотом и армией, чтобы назначить в Каире нового правителя и восстановить в стране прежние законы[7]. Турецкие историки отводят много места великолепному состоянию, в котором Ибрагим оставил Порту, и беспрецедентные почести, которые оказало ему общество султана Сулеймана до Принцевых островов, а также трудностям пути, который несколько раз прерывался из-за бурь. Последняя часть путешествия была проделана по суше. Ибрагим посетил Алеппо и Дамаск, где от имени султана вселял ужас в бейлербеев, которые забывали обо всем, кроме своих собственных интересов. На протяжении всего пути великий визирь получал жалобы и вершил правосудие, заработав благословение народа, который посетил.

Прибытие султанской делегации в Каир проходило с большой помпой, мамлюки и османы показали себя во всем великолепии. «Весь народ Египта вышел навстречу Ибрагиму-паше, – говорит Солак-заде, – каждый согласно своему званию был одет в торжественное платье, из крепостей гремели пушки, и были празднества и пиры».

Ибрагим-паша провел в Египте три месяца, активно налаживая жизнь этой провинции, которую он нашел «нездоровой, но поддающейся умелому лечению ревностного и мудрого врача». Первым делом он покарал сообщников Ахмеда-паши в предательстве, и несколько арабских вождей были публично повешены, и арабы «взрыдали от страха». Затем Ибрагим освободил многих, кто несправедливо пострадал, он лично принимал толпы просителей и отпускал на свободу кого только мог. Среди других актов милосердия было освобождение из тюрьмы трехсот должников с выплатой всего причитающегося их кредиторам. Ибрагим улучшил внешний вид Каира, восстановив некоторые обветшавшие здания, а также построив несколько новых за свой счет. Строительство таких зданий считалось благочестивым делом, поэтому султаны, визири и даже фавориты султанов таким образом приобретали заслуги, как о том свидетельствуют многочисленные мечети и религиозные заведения Турции. Так Ибрагим следовал обычаю. Кроме того, он ввел некоторые правила, касающиеся образования и по печения о сиротах. Но двумя главными достижениями Ибрагима в Египте были восстановление законности и более эффективное управление казной. Ахмед-паша, как, видимо, и несколько его предшественников, пренебрегали законами страны и ослабили их, и Ибрагим взялся восстановить. Он обеспечил соблюдение местных и некоторых общих исламских законов, которые прежде были в небрежении; но при этом, по всей видимости, облегчил их и сделал более умеренными в соответствии с нуждами и желаниями народа, «ибо лучше всего золотая середина», говорит Солак-заде, выражая мысль, настолько несвойственную туркам, что возникает желание отнести его на счет греческого визиря, а не османского летописца. Дальше он говорит, что идеалом, к которому стремился Ибрагим, было единообразие власти для всех жителей Египта.

Провинция уже славилась богатством даже до постройки великих дамб, и одной из важнейших задач великого визиря было позаботиться о том, чтобы налоги как следует взимались и шли в сокровищницу в Каире и чтобы в Порту ежегодно отправлялась соответствующая дань. Вместе с Ибрагимом-пашой в этом походе участвовал султанский дефтердар, или казначей, Искендер Челеби, который, рассчитав стоимость управления, пришел к выводу, что Египет мог ежегодно выплачивать Порте 80 тысяч дукатов. Последнее, что сделал Ибрагим в Египте, – это назначил на пост правителя страны Сулеймана-пашу, бейлербея Дамаска. Видимо, Ибрагим выбрал его по причине его экономических взглядов, так как Солак-заде говорит: «Он наблюдал и отвращал взгляд от тех, кто желал тратить деньги, а потом назначил Сулеймана-пашу».

Вызванный назад в Порту хатти-хумаюном (рескриптом) султана, Ибрагим покинул Египет, подавив бунт, наказав мятежников, облегчив участь угнетенных, отстроив города, восстановив законность и приведя в порядок финансы с пользой для Порты, если не для самого Египта. Ибрагим показал себя разумным, волевым, справедливым и милосердным государственным деятелем, если и не великим созидателем. Он привез в Стамбул большую сумму золотом для султанской казны, и Сулейман принял его с большими почестями.

Возвращение Ибрагима-паши было вызвано восстанием янычар, которые устали от бездействия и устроили беспорядки, разграбив дома великого визиря и дефтердара, пока они были в отъезде, и несколько богатых заведений. Сулейман быстро казнил нескольких самых дерзких главарей и послал за Ибрагимом-пашой, чтобы тот приехал и разобрался с ситуацией. Надев на себя траурные одежды, Ибрагим поспешил назад в столицу. По пути он казнил несколько пленных персов в Галлиполи, так как султан решил успокоить янычар единственным эффективным средством, а именно дав им возможность повоевать и заняться грабежом, и для этого развязал войну с самым подходящим противником, которым в данном случае оказалась Персия.

О войне мы поговорим в свое время. Здесь достаточно сказать, что с того момента Ибрагим был так занят войнами и дипломатией, что его административные функции пришлось в основном передать чиновникам рангом пониже. Тем не менее его власть была очень велика, как видно из указа о введении в должность, изданного султаном перед венской кампанией. Он гласит:

«Назначаем Ибрагима-пашу отныне и навсегда нашим главным визирем и сераскиром (главнокомандующим) во всех подвластных нам землях. Наши визири, бейлербеи, военные судьи, советники-законоведы, судьи, сеиды, шейхи, наши придворные и столпы империи, санджакбеи, военачальники конных и пеших войск… вся наша победоносная армия, все наши рабы высокого и низкого положения, наши чиновники и служители, весь народ нашего государства, наши провинции, горожане и селяне, богатые и бедные, все равно обязаны признать упомянутого великого визиря сераскиром, почитать и уважать его в высоком звании, считая все его слова и повеления все равно что приказом из наших собственных роняющих жемчуг уст. Все должны внимательно слушать его слова, уважительно следовать его советам и не пренебрегать ни одним из них. Он по своему трезвому суждению и дальновидному уму имеет право назначать и смещать бейлербеев и других чиновников и служащих от высочайших до нижайших в нашей благословенной Порте либо в провинциях. Так он будет исполнять обязанности, присущие постам великого визиря и сераскира, давая всем подобающее им звание. Когда наше величество отправится на войну или когда обстоятельства потребуют отправить армию, сераскир остается единственным господином и судьей своим поступкам, и никто не смеет оказывать ему неповиновение, и наше величество заранее одобряет и подтверждает все его распоряжения, которые он сочтет наилучшими, относительно денежных сборов в санджаках, ленах и должностях для увеличения оплаты или жалованья, для раздачи даров, кроме тех, которыми одаривается вся армия. Если, вопреки нашему высочайшему повелению и закону, кто-либо из нашего войска (да избавит Аллах!) воспротивится приказу нашего великого визиря и сераскира, если какой-либо наш раб будет притеснять народ, приказываем сразу же доложить о том в нашу Высокую Порту и воздать виновным, сколько бы их ни было, по заслугам».

Эта поразительная передача власти демонстрирует некоторые отличительные черты Османского государства. Государства как такового, не считая армии. Все невоенные должности имеют военные названия и в основном включают в себя военные обязанности. Популярное изречение о том, что Турецкая империя – это военный лагерь в Европе, содержит много правды. Религия, государство и армия едины, и во главе этого триединства стоит султан. Султан передал Ибрагиму все полномочия полководца и управителя, но он не обладал религиозной властью, за исключением общей власти назначать чиновников и надзирать за их работой. Иными словами, он не назначал шейх-уль-ислама и не был связан с улемами. При этом, как ни покажется странным, один из немногих инцидентов его правления, о котором у нас есть сведения, связан с религиозными делами. Это дело Кабиза.

Кабиз был одним из улемов, то есть толкователей священного закона, который пришел к убеждению, что Иисус превыше Мухаммеда, и таким образом стал вероотступником и изменником по отношению к султану. «Он пал в долину заблуждений и пошел путем погибели и опасности, сойдя со славной дороги истины», – пишет Солак-заде. Привлеченный к военному суду, Кабиз был без лишних церемоний приговорен к смерти, судьи даже не попытались показать ему, в чем его ошибка. Великий визирь упрекнул их, что не следует так относиться к еретику, и сказал, что единственным оружием против ереси должен быть закон и знание. Таким образом, дело попало на рассмотрение в диван, и султан, присутствовавший за своим окошком, остался недоволен снисходительностью Ибрагима, причиной которого, возможно, было то, что тот был христианином по рождению, хотя и стал ревностным мусульманином.

«Как же так, – вопросил султан, – неверный безбожник, посмевший находить недостатки у благословенного пророка, уходит от наказания, даже не убедившись в ошибочности своих заблуждений?» Ибрагим ответил, что судьи недостаточно знают законы шариата, чтобы решить это дело. Тогда вызвали главного судью Стамбула и муфтия, и после долгой дискуссии «язык Кабиза замер, и он опустил голову». Кабиза осудили по законам шариата и казнили.

Этот случай, когда еретика сначала судил военный суд, потом его дело разбирал Государственный совет, и лишь потом его окончательно приговорили к смерти по религиозному закону, показывает все неудобство функционирования государственной системы, где так мало разграничиваются разные функции. Пожалуй, проще всего представить себе великого визиря в качестве наместника султана, как его и называли.

О деталях работы Ибрагима в качестве государственного деятеля есть отрывочные сведения, но нет общей картины. Видимо, он ревностно занялся коммерцией и нажил немалое состояние. Он дал сирийцам монополию торговли, которую после подтвердил султан, и сделал так, чтобы все торговые пути в стране проходили через Константинополь. Он поддерживал торговлю с Венецией и освободил венецианцев от уплаты налога на товары, ввезенные из Сирии. Он всегда был другом Венеции, до конца своих дней способствуя ее торговым отношениям с Портой и не допуская войны.

По рассказам венецианцев мы знаем, какими широкими были интересы Ибрагима: то он надзирает за торговлей зерном, то получает партию фарфора, то занимается строительством канала, то открывает новые торговые пути, то наблюдает, как в Порту приходят новые суда. Он поддерживал торговлю на побережье Далмации. Будучи бейлербеем Румелии, он больше всего был заинтересован в торговых и других отношениях с Европой. В то время в Турции едва лишь зародился экспорт и импорт, хотя московские и другие торговые компании уже обращались с просьбами о концессиях во владениях султана. В этом смысле Ибрагим не придумал ничего великого и не опередил свое время.

В качестве судьи он улаживал споры и завещания к удовлетворению заинтересованных сторон. Каждый посол, прибывавший в Порту по государственным, личным или коммерческим делам, сначала представлялся великому визирю, который мог собственноручно заняться его делом или отослать его к султану. Приемы у визиря проходили очень торжественно, и в письмах венецианцев встречается множество советов о том, как снискать расположение великого министра. Как видно, даже его критики единодушно признавали выдающиеся способности Ибрагима. Все называют его мудрым и одаренным человеком; но у него есть по меньшей мере один суровый критик среди венецианцев, который считал, что его власть – произвол. Даниэлло ди Лудовизи в 1534 году писал так: «Сулейман поручил управлять своей империей другому. Султан со всеми его пашами и придворными не станет даже обдумывать важного дела без Ибрагима, тогда как Ибрагим все сделает без Сулеймана или иного советника. Государству не хватает хорошего совета, а армии – хороших умов. Привязанность Сулеймана к Ибрагиму достойна не похвалы, а порицания».

И дальше:

«Еще один недостаток был у турецкой армии, и причинами его были в первую очередь небрежение султана (который, говоря по правде, не обладает такими талантами, каких требует величие его империи) и во вторую – действия Ибрагима-паши, который при помощи тех же средств, какими он пользовался для возвышения и защиты самого себя, а именно унижения и даже убийства всех, кто внушал ему опасение своими талантами, лишил государство хороших советников и армию хороших военачальников.

К примеру, он обезглавил Ферада-пашу, доблестного военачальника, и был причиной бунта Ахмеда-паши, которого обезглавили в Каире, он же заставил Пири-пашу, старого советника, уйти со своего поста, и некоторые даже обвиняли Ибрагима-пашу в том, что он его отравил. А затем было так, что Рустем, молодой человек, начальник конюшен великого сеньора, познакомился с ним, и Ибрагим, предупрежденный об этом, находясь тогда в Алеппо, отправил его подальше правителем в Малую Азию. Недовольный, Рустем попросил великого сеньора не отпускать его, и тот ответил: «Когда я увижу Ибрагима, я позабочусь, чтобы он сделал так, чтобы ты ко мне вернулся». По этой причине армия осталась без совета, не считая одного Ибрагима, и люди ученые и сильные из страха и подозрительности скрывали свои знания и таланты. Так армия утратила боевой дух и обессилела. Я уверен, что Ибрагим-паша понял это (ибо он был человеком способным, хотя и не таких достоинств, чтобы найти лекарство против таких болезней), но любил себя гораздо больше, чем своего господина, и желал единственным владеть миром, где его весьма почитали».

Позднее эту критику Ибрагима-паши, но в более общей форме, повторил некий Когабей, который подал султану Мураду IV докладную записку об упадке Османского государства. Первые две причины, которым он приписывал этот упадок, состояли в том, что султан уже не возглавлял диван лично и назначал фаворитов на место великого визиря по обычаю, заведенному Сулейманом I, который вознес своего любимца Ибрагима из дворцовых слуг до государственного совета. Такие визири, объяснял Когабей, плохо представляют себе дела страны в целом. Как правило, их ослепляет великолепие собственного положения, и они отказываются советоваться с умными людьми о делах государства, и таким образом государство приходит в беспорядок из-за их беспечности.

Обычай назначать фаворитов на самые высокие посты империи, безусловно, плох, но Ибрагим показал себя более результативным правителем, чем можно было ожидать от человека с такой подготовкой, и стоит в ряду величайших визирей Османской империи.

Глава 3

Ибрагим-дипломат

А сейчас давайте перейдем от внутренних дел Турции к внешним. Турецкая политическая история XVI века так переплетена с историей европейских государств, османское вмешательство в войны и переговоры между христианскими владыками было настолько велико, что изучение иностранных дел султана Сулеймана почти превращается в изучение современной ему Европы. Два преемника султана Мехмеда Завоевателя не сумели расширить власть Турции в Европе, Баязиду не удалось ничего завоевать, а Селим отвернулся от Европы в сторону Востока. Таким образом, возник переходный период, подготовивший грандиозные события в царствование султана Сулеймана.

Когда Сулейман воссел на трон, у Турции уже существовали определенные отношения с Рагузой и Венецией, двумя центрами коммерции в Адриатике, для которых по причине их обширной торговли «сердечное согласие» с Портой было очень желательно. Рагуза стала первым иностранным государством, которое поздравило нового султана с восшествием на престол, и султан вновь пожаловал Рагузской республике торговые привилегии, которыми она раньше пользовалась в Египте.

После того как в 1499 году Турция разгромила Венецию в морской битве при Сапьенце и венецианцам пришлось просить мира, они получили следующий ответ от тогдашнего великого визиря: «Можете сказать дожу, что хватит ему обручаться с морем, теперь наша очередь»[8]. Это хвастливое заявление постепенно стало претворяться в жизнь по мере новых турецких завоеваний в Средиземноморье, и вскоре Венеция поняла, что сможет сохранить свободу на море, только поддерживая добрые отношения с турками, которых она не могла победить. Напрасно она искала помощи против мусульман, напрасно вела единоличную борьбу с их нашествиями, заслужив себе прозвище «бастион христианства». Если бы Венеция «не научилась целовать руку, которую не могла отрубить», она не смогла бы оставаться даже второсортной державой в Леванте, в которую ей пришлось превратиться. Из Венеции в Порту часто присылали посольства, и там постоянно пребывали венецианские бальи. Эти бальи проявили себя мудрыми государственниками и не только сохраняли хорошие отношения Венеции с Турцией в течение тридцати трех лет, но и внесли бесценный вклад в историческую науку благодаря частым и подробным отчетам, которые они отправляли на родину.