Помоги проекту - поделись книгой:
«Мама, я тебя люблю» — так часто ребенок уточняет, подтверждает утверждением-вопросом, с ожидаемым и гарантируемым ответом, что его мир стабилен, и что его жизнь нерушима, все в Порядке.
Может ли любовь рождать ненависть? Извечный вопрос. Кто-то считает его богохульским, утверждая Абсолют Любви. Кто-то считает ненависть способностью лишь отдельных людей, «злых», как обычно говорится.
Тоже голову ломал над этим. Ненависть не так «проста», как кажется на первый взгляд. Часто это отношение путают с агрессией, невосприятием, недоброжелательностью. Мне кажется, все куда сложнее.
Ненавидеть — значит наделять себя правом отказывать другому в его существовании. И не только сознательно-эмоционально, но и деятельно. «Не должно быть в мире того, кто, как я считаю, разрушает мой личный мир». Чаще всего, в нашей повседневности, чувство ненависти вспыхивает лишь как реакция на разрушительное «иное» (в смысле, на другого, кто своим действием и отношением разрушает или угрожает разрушением, или — уже начал разрушать…) и ограничивается лишь «выталкиванием» из своего мира — не видеть, не иметь отношений.
Это чувство-отношение настолько сильно, что становится причиной и куда более серьезных ответов — мести и даже пре-ступления (пере-ступить за горизонт человечности.).
Если вернуться к любви как продолжению человеческого рода, то тут сразу возникает масса эмоционально не очень приятных ассоциаций и примеров. Ненависть — это эгоизм любви, желание продолжить род и сохранить свой мир ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, в том числе — ценой чужой жизни. Ненависть толкает людей на злые поступки, предел которых — уничтожение другого (морально, социально и даже физически).
Почему об этом сейчас? Потому что сотни любящих (близких, свое дело, свою страну) НЕНАВИДЯТ других таких же, считая их нарушителями и разрушителями, и УНИЧТОЖАЮТ ради спасения и сохранения своего мира. Это я снова о гражданской войне, но не только о ней. Любовь может порождать ненависть. Но именно в момент этого по-рождения она сама превращается из светлого со-творения в маниакальное СОХРАНЕНИЕ уже проходящего.
Испытав ненависть в личном, сложно и долго возвращаться к светлому в жизни. В обществе — так еще сложнее.
Коллективная ненависть запускает маховик бесконечной борьбы за «разные миры-жизни», и в этой борьбе эти миры разрушаются или изменяются до неузнаваемости. Ни один народ, ни одна страна после пережитой войны (хоть с внешним врагом, хоть в гражданском конфликте) не возвращались к исходному. А иногда менялись до неузнаваемости. Не говорю, что обязательно в плохую сторону. Важно просто понимать, что эти изменения неизбежны, и победа может принести как новое торжество «мира» того, кто победил, так и его невозвратную потерю.
«Пиррова победа» — так я понимаю смысл этого, ставшего давно уже обиходным, выражения.
«Познав врага, полюбишь его» — еще одна грань и тайна преодоленной ненависти. Это не значит, что враг не будет наказан, если того заслужил. Это значит, что не всякий враг — преступник. И ненависть — плохой путеводитель жизни, часто сам приводящий к преступлению.
Важно понять — мы все научились ненавидеть, не успев научиться любить «иного», кто рядом. И это главный моральный вызов времени для нас всех.
Диалектика любви и ненависти. Порождая ненависть, любовь убивает себя. И преодолевая ненависть, мы вновь учимся любить.
Бытие как тотальное «есть». И вместе с тем (старик Гегель пару раз перевернулся), это уже существование, но нераскрытое, и лишь прикосновение с ним зажигает то самое «осуществление». «Есть», но и еще «будет». И лишь Соприкосновение с ним зажигает то самое «осуществление».
Но тождественна ли человеческая повседневность, мельтешение секунд жизни, самому человеческому существованию? Всегда ли мы, живя, — «человеки»?
Иногда в состоянии эмоционального стресса, возмущения, обиды звучит «вот тварь», или еще хуже «животное», «да человек ли ты?». Это когда и почему так? Что переживает и чувствует человек, когда так вот, вроде бы (как кажется), походя, ставит под сомнение или даже обличает другого в «не-человеческом»?
Со-бытие — может быть только Человеческим, ибо иного бытия у человека быть не может. А просто повседневная жизнь, вне-бытийное проживание — вполне, все больше — преобладающе.
Живя в Эпоху Мифа, человек каждую минуту и секунду ощущал себя органичной, неразрывной частью со-бытийной мифо-жизни, Рока, Судьбы. И как ни парадоксально, его со-бытийность была куда более полной и объемной, чем у ныне живущих.
Почему? Разорвав рациональностью нить мифо-судьбы, пред-назначения, человек сам осмелился решать, как ему БЫТЬ.
Великая амбиция Нового Времени, Просвещения, Рационализма. (Хотелось дописать — «и Атеизма». Но остановился.) Рациональная, ритуально-обрядная, полу-грамотная, полу-осознанная вера осталась у многих. Она, как бабочка в окне, готова принять любой луч и любой зазор, лишь бы по-чувствовать духовную свободу. Но без учения, вовлеченности, постоянной зависимости эта вера стала скорее психо-компенсатором повседневных тревог, чем событийностью. Так, когда положено или когда прижмет. «Вы Храм посещаете? Надо, хоть иногда…» Ну вот вам и ответ, «надо, хоть иногда».
Рациональный человек Модерна и быстропроходящего Пост-модерна (грядущий Новый Второй Модерн — тема особая) пытается стать «творцом» собственной судьбы. Зачастую не отдавая себе отчет в том, что судьба — не биография и не условия жизни, а линия со-бытийности в Человеческом Бытии и личная способность реализовать свою жизнь как Человеческую — творящую, созидающую. Иначе — пустое пре-бывание в жизни — без мифической пред-начертанности (с ее радостью рождения, реализацией миссии и радостью ухода, со-бытийностью осуществленного) и без со-бытийности лично-осознанной и лично-созданной.
Мало в жизни событий. И то правда. Много дат, много лет, а со-бытий и пере-живаний… может и вообще не быть. Одни про-исшествия и про-живания.
Эпоха тупого потребления (вещей, статусов, услуг, информации, иллюзорных смыслов) превратила расщелину между истинно человеческим, человечески-бытийным, важным, со-творящим, — и происходящим, текущим — в пропасть.
«Нам нужно научиться жить вместе, всем» — это я свое внутреннее процитировал. Смириться с теми, кто так и остается вне бытия, и искать путь возвращения — для всех.
Попробуйте коснуться жизнью бытия.
Что же рождается в мире, переживающем войну, ненависть, анормальность? Какие силы и какие мотивы вынырнут, как из пучины, из украинского кризиса, революции, вооруженной борьбы и разрушенного мира?
(…)
Протестное майданное движение сформировало целое новое поколение.
В актуальной истории живущих это, пожалуй, третий поколенческий феномен «рожденных переменами». Первый связан с оттепелью 60-х, первыми диссидентскими движениями в СССР, еще подростковой свободой бардовского движения, «шукшиновской» литературы и евтушенковской поэзии. Это поколение так и останется в истории «поколением оттепели».
Вторым стало перестроечное поколение конца 80-х, рожденное в самодеятельных клубах и интеллектуальных группах, на первых митингах и первых демократических выборах.
А вот третьи «рожденные переменами» в Украине задержались. Возможно потому, что первое, сугубо возрастное, поколение независимости, расхваленное и зацелованное на бюрократических посиделках, сформировалось как поколение «официантов», готовых скорее обслуживать, чем брать на себя смелость предлагать и решать.
Вторые же «независимые» проходят свои уроки революции на площадях и в окопах, перечитывая Маркузе и переслушивая Цоя, с совсем другими глазами и мыслями. Рождение «поколения Майдана», по сути, и стало главным катализатором проснувшегося, но еще слабо организованного гражданского общества.
Поколение — не возраст (хотя, чего греха таить, и возраст тоже). Это социальный феномен особой исторической субъектности — со своими смыслами и даже миссией.
«Поколение Майдана» уверовало в свою собственную миссию — второго рождения нации, демократической революции, реализации европейской мечты-утопии. Оно активно, даже агрессивно. Оно организовано и мобилизовано. Новые НГО, клубы, младопартии. Новые медиа-проекты, культурный рев-авангардизм.
И вместе с тем… Это новые «лишние люди». В большинстве своем — гуманитарии, количество которых на рынке труда просто зашкаливает. Молодое городское гуманитарное сословие, рожденное бумом на гуманитарные профессии и, разочарованное настоящим и туманной перспективой, готовое даже на баррикадах доказывать свое право и готовность переобустроить страну так, как они учили и думали.
Молодежь городов — крупных учебных центров, почувствовавшая шанс через пертурбации в обществе достичь того, что было бы невозможно в их жизни в условиях коррупционно-кланового застоя. И если вчера социальные лифты вообще не работали, то сейчас, в условиях радикальных перемен — не лифты, а социальные катапульты…
«Поколение Майдана», «лишние люди» радикальны и реактивны. Люстрация, реприватизация и война с олигархами, общественный контроль, поиск врагов нации и демократии — все это с легкостью принимается как революционная программа действий.
И старый политический истеблишмент, перепуганный крахом Старого режима и готовый хоть с чертом лысым договариваться в Новом режиме, вынужден заигрывать, поддерживать, вовлекать.
«Новых и молодых во власть» — об этом с политических и медиа-трибун сегодня не говорит только ленивый. Надеясь, что если это сделать поскорее, то и самим можно перезагрузиться.
Сермяжная правда досрочных выборов…
Ничего не напоминает? «Рожденные протестом», «лишние», революционная программа? «До основанья, а затем.». Готов ошибаться, но, по-моему, мы у порога нео-большевизма, специфического, пост-майданного. Нео-большевизм — как новый революционаризм, освященный желанием быстрых перемен.
Конечно, не о «призраке коммунизма» речь. Именно о революционаризме демократических утопий, где жажда самоутверждения за счет перемен превалирует над знанием и готовностью эти самые перемены провести. Это право на революционаризм выстрадано долгими ожиданиями, олигархо-бюрократическим застоем, баррикадами и кровью Майдана. Все так.
Но и нигилизм, и упрощенчество, и юношеский максимализм — все тоже замешано в этом самом революционаризме.
Именно «поколение Майдана» будет самым заинтересованным игроком во всех возможных пасьянсах по смене состава власти — через новые Майданы, череду досрочных выборов. Они подрастают на глазах, им не терпится ворваться в политику и в Систему, поскольку остановиться или вернуться — некуда, да и нет желания. И их радикализм окажется похлеще популистской похлебки в стиле БЮТ.
Позиция «поколения Майдана» в чем-то уникальна: революционаризм — и отложенный, «правильный» социальный идеал. Новая страна возможна только после зачистки кадров, правильного перераспределения награбленного коррупционерами и олигархами, повсеместных перемен в составе власти. Правильная страна для правильных граждан.
(…)
У «поколения Майдана» появляется и ситуативный социальный союзник — «люди войны». Тысячи добровольцев и их командиров, часть из которых тоже пользуется символикой майданной революции, ушли на восточную войну.
Психологи и социологи уже неоднократно отмечали уникальный феномен: прошедшие войну, пережившие смерти друзей и врагов, проживают время войны как одну секунду к ста. А то и больше. И обостренное переживание «борьбы за правду», в которой цена — сама жизнь, оголяет нерв ожиданий и требований и от мирной жизни.
В милитаризированном после Майдана гражданском обществе запрос на новых лидеров, готовых так же беспощадно бороться с «врагами перемен», как и с врагами Украины — увеличивается с каждым днем.
Милитарные организации, которые легко трансформируются из НГО в батальоны самообороны, а из батальонов — хоть в партию, хоть в частную армию, скоро вернутся с фронта. И вряд ли снимут камуфляж. Они скорость войны хотят перенести на скорости политики. Эти настроения и эти люди могут неплохо дополнить «поколение Майдана». До первого замеса власти. У одних опыт и сила. У других — энергия, идеи, революционная программа и страсть попасть на «социальную катапульту».
(…)
Вместе с тем, кризис и война, помноженные на разруху в областях, где прокатилась война, выводит еще одну силу — «послевоенный пролетариат». Останавливающиеся заводы, разгромленные города, дома, дороги. Погибшие знакомые и родные. Предатели-начальники. Падение, а то и полная потеря доходов. Это тот самый рабочий класс, который впахивал на шахтах, меткомбинатах и машзаводах даже под пулями. Это те, кого не раскачали ни сепаратисты, ни олигархи, ни центральная власть. Это те, кто потребует работы, порядка, гарантий. Им не до перемен.
А к этому — депрессивная ситуация в регионах войны, униженность и растерянность. Ни один ответ не очевиден. Обманывали и стреляли все стороны. Нужен свой контроль и свой порядок. Так будет рождаться «послевоенный пролетариат», у которого пока нет ни идей, ни программ, ни лидеров. Но от позиции которого может зависеть вообще весь дальнейший сценарий для Украины и даже ее судьба.
(…)
И еще об одном нужно и важно сказать. Назвать это силой, сословием, стратой — язык не поворачивается. Это жители провинции Центра и Запада Украины. Фермеры и мелкие предприниматели, строители и гастарбайтеры, всех не перечислишь. Те, кто поддерживал киевский Майдан, приезжал на смену целыми селами и городками, и кто стоял на майданах своих областных центров, менял местные элиты и поддерживал Народные рады. Кто направил своих сыновей на Восточный фронт и принимал у себя переселенцев. Кто хотел в Европу, потому что в повседневной жизни знает ее не понаслышке. Кто голосовал на президентских выборах за мир. Кто пока ничего не получил от революции, и очень устал от войны и смертельных потерь.
Это те, кто любит свою Украину, но растерялся в поисках этой самой Украины — без Крыма, с воюющим Донбассом и, как и раньше, хромированно-чужим Киевом.
Эти люди снова выходят на майданы с требованием прекратить давить их бизнес и вернуть их детей с фронта. Они уже устали от происходящего, и на грани «замыкания» в своих регионах, городах и поселках. Очередная революционная волна или военная стихия может подтолкнуть этих людей к простому и понятному — «да ну их всех».
(…)
Понимаю, что этот социологический этюд вызывает раздражение. Ни одной цифры, рейтингов, примеров. Да и картина неполная. Но мне показалось важным описать именно эти тенденции, тренды, риски, потому что от этих сгустков настроений и действий зависит следующий цикл украинского проекта.
Свалится ли «поколение Майдана» в нео-большевизм? Задвижется ли «послевоенный пролетариат»? Пойдут ли на выборы комбаты из батальонов самообороны? Выдержат ли нервы у жителей Виннитчины, Хмельнитчины, Львова, Ровно, Луцка…? А ведь это тоже «пазлы» новой Украины, либо удастся их сложить, либо — новый конфликт и новые «чужие».
(…)
Часто, произнося слово «смирение», мы почему-то невольно воспринимаем сказанное как слабость, уступку. Но ведь можно и по-другому — «смирение» как «с миром».
Смирение уникально своей двойной контекстуальностью. Мир как равновесие, неконфликтность, компромисс, со-жительство. И «мир» как общество, как все «мы». Мне кажется, «смирение» должно предшествовать любым новым переменам — в политике, власти, официальной идеологии. Очень важно успеть «при-мирить» — и поколения, и регионы, и разные социальные силы. Не войной. Диалогом. Форумами единства. Моральными авторитетами. Политическими компромиссами. И как можно быстрее.
Дискуссии относительно феномена культуры и культурных практик длятся не одно десятилетие. Культурология выделилась в самостоятельную гуманитарную дисциплину. Среди дискутантов по вопросам культуры — философы, историки, социологи, психологи, художники и искусствоведы. И каждый считает культуру предметом собственных исследований. И каждый прав, поскольку культура, по своему определению и значению в широком смысле, охватывает все сферы человеческой деятельности.
В центре внимания сегодняшней дискуссии — диалогичность культуры. Традиция Бахтина-Лотмана продолжается в новых идеях, интеллектуальных новациях и практических исследованиях.
Но я позволю себе обратить внимание на вопросы, которые остаются «в тени» дискуссии. Почему диалогичность культуры с каждым годом актуализируется? В чем историческая обусловленность этой фундаментальной черты? Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, вернусь к исходному — как толковать понятие культуры?
По моему мнению, культуру в широком смысле этого понятия следует рассматривать как способ сохранения социальной наследственности на основе актуализированного опыта практической деятельности, ее ценностного и нормативного воспроизводства в повседневной практике. И в этом смысле культура есть «идеальное в материальном». Традиция, миф, религия, наука, искусство в разных формах воспроизводят и одновременно, от обратного, приумножают культуру именно на основе повседневной практики реального общества. Культура, таким образом, рассматривается как продукт деятельности и составляющая самого сознания общества.
Если продолжить этот терминологический ряд дальше, то цивилизация является организованной и институциализированной культурой, ее «во-площением».
И если сама культура является своеобразным геномом деятельности, то геномом собственно культуры является знак. В нем чеканится и воспроизводится знание, значение, обстоятельства и практический смысл всего созданного человеком. Социальные (культурные) коды воссоздают актуальные практики и обстоятельства, в которых они реализуются, являясь источником опыта и знаний.
Известный исследователь, философ Михаил Константинович Петров предлагал рассматривать три составляющие процесса воспроизводства и развития культуры (упрощенная интерпретация):
— коммуникация — связь, координации в деятельности, непрерывный обмен опытом и его смыслом;
— трансляция — собственно передача социальных (культурных) кодов;
— трансмутация — инновационные изменения в практике и их «инкорпорация» в культуру — как общепризнанное, полезное, ценное и понятное.
В традиционном и раннемодерном обществах циклы деятельности сохраняли достаточный временной лаг для того, чтобы изменения в самой деятельности и их освоение культурой охватывали от нескольких до, как минимум, двух поколений. Это обеспечивало уникальность и внутреннюю стабильность культурных сообществ, способствовало разнообразию цивилизационных проявлений на основе уникальности историко-культурных типов, различных решений в развитии деятельности и общественных практик.
Вместе с тем, усиление коммуникации между обществами, создание условий для интегрированной деятельности различных обществ от эпохи торгового капитализма до современного глобального общества радикально изменили динамику трансмутации.
Различные практики и различный опыт в условиях глобализированного информационного общества разрушают традиционные локальные механизмы сохранения и передачи наследственного опыта локальных сообществ. Культурный «микст» охватил все сферы деятельности — производство и технологии, организацию и формы трансляции, свободное время, искусство и т. д. Интересный аспект — вместо ожидаемой унификации имеем геометрическую прогрессию разнообразия, но с выраженным «микстом» предыдущих самобытностей.
Идентичность культуры локальных сообществ становится более размытой, зато все более актуально «общее», взаимопроникновение. И это вызов всем локальным идентичностям и цивилизационным феноменам, независимо от их нынешней фазы развития.
Традиция трансформируется в технологию «проникновения в другое». Так, уникальные учения Востока становятся элементом мирового комплекса оздоровления («здоровый образ жизни»). Китайская кухня конкурирует с «Макдональдсом».
Американские кинокомиксы компенсируют мифообразы традиционных локальных мифологических систем.
Революции в технологиях и культура «человека-самосоздателя» касаются базовых основ общественного бытия. Информационное общество создало условия для альтернативных сообществ (сети, зоны интернационального отдыха и туризм). Создаются условия для появления «искусственного интеллекта», который не имеет корней и границ. Человек Нового Модерна — на грани освоения самовоспроизводства на основе искусственного рождения, продления жизни, искусственного питания, новых методов лечения и восстановления организма. Это уже даже не дети, а внуки доктора Фауста…
Фьюжн-цивилизация — этот термин я использую для определения феномена «опредмечивания» и развития глобальной культуры интегрированного общества.
Конечно, здесь можно еще много аспектов исследовать и раскрывать. Но предыдущий ответ — актуализация диалогичности культуры — не только в измерении индивидуального и общего, но и в измерении форсированного «в пределах поколения» взаимопроникновения в эпоху позднего Модерна и глобализации, переход к Новому Модерну.
Поделиться книгой: