Евразийский реванш России

Еще один приблизительный термин для обозначения этой потенциальной реальности — Евразия.

3. Однополярность — со знаком плюс или минус?

Выше мы сказали, что признание факта однополярности не означает признание его правомочности, положительного содержания, позитивности. Человеческая свобода позволяет нам интерпретировать любой факт в дуальной системе этики. Если мы оцениваем его как добро, мы поддерживаем его фактичность нашей моральной силой. Но мы можем признать этот вполне реально существующий факт и злом, несправедливостью, негативным явлением. Тогда — не отрицая его наличия — мы будем искать способы его искоренить, исправить, преобразить или уничтожить.

В этой этической свободе от диктатуры наличного бытия проявляется высшее достоинство человеческого существа.

Однополярный мир — факт. Но для огромного сектора современного человечества — это факт целиком и полностью негативный, трагический, отрицательный. И если формальной альтернативы такому миру сегодня нет, это еще отнюдь не означает, что ее не может или не должно быть.

В земном мире не может существовать какого-то абсолютного единства, и любой тезис, каким бы глобальным и универсальным он ни был, может и должен столкнуться с антитезисом.

Для нас сейчас самое важное заключается в том, чтобы ясно понять: альтернатива однополярному миру, антитезис в отношении «тезиса Запада», ставшего глобальным и претендующего на универсальность, отныне и на определенный срок переместились из области формальной и симметричной в область неформальную и асимметричную, в область «нового», «неочевидного», еще только долженствующего обрести ясно различимые черты.

Антитезис однополярности лежит в сфере асимметрии.

И это точно такой же неоспоримый факт, как факт превращения США в «гипердержаву».

Ответственный поиск альтернативы однополярности должен лежать в новых стратегически-идеологических областях. Это не значит, что предыдущие альтернативы «тезису Запада» целиком и полностью утрачивают свое значение. Нет, они сохраняют его, но в снятом виде, в новом контекстуальном пространстве, с необходимой коррекцией. Самое главное, что в этом новом пространстве асимметрии прежние альтернативы складываются в новую комбинацию, и часто периферийные их элементы выступают вперед, а то, что казалось магистральным, напротив, отходит на задний план.

4. Многополярность

Концепция многополярности, заложенная в такие серьезные стратегические документы нынешней России, как Концепция национальной безопасности, имеет в общепланетарном контексте вполне революционное содержание. Первое и главное значение тезиса многополярности — это отрицание сложившейся однополярности, признание ее негативным цивилизационным явлением.

Несмотря на видимую расплывчатость и налет отвлеченной «гуманитарности», это очень суровый и серьезный тезис, особенно если осознать стратегический контекст и значение документа, где он фигурирует.

Это, кстати, ясно осознают американские стратегические центры и их российские информаторы, проводники американской однополярной идеи. Показательна в этом отношении открытая критика концепции «многополярности» Сергеем Карагановым, кадровым советником американского Совета по международным отношениям (Council on Foreign Relations) и членом Трехсторонней комиссии (несколько странно, что у «патриота» Примакова главным советником выступает прямой атлантист).

Многополярность есть одна из версий противопоставления однополярному миру асимметричной конструкции, где роль второго уравновешивающего полюса призвана играть не какая-то отдельная «сверхдержава», но стратегический блок довольно разнородных (политически, культурно, расово и национально) геополитических образований. Например, альянс России, Китая, Индии и Ирана.

Иная модель многополярности предполагает дробление и самого натовского стратегического пространства, вывода Европы и Тихоокеанского региона из под прямого американского контроля. Эти две версии могут рассматриваться параллельно.

Есть и еще одна — самая вызывающая — версия многополярности, основанная на концепции стратегического вхождения России в клуб стран-парий — Иран, Северная Корея, Туркменистан и т. д.

В любом случае — и в самом умеренном и в самом жестком, — тезис многополярности имеет ярко выраженный антиамериканский подтекст. Его основная направленность заключается в стремлении на новом уровне и на новом этапе сформулировать стратегическую и концептуальную альтернативу однополярности и «новому мировому порядку».

Причем в основе всех версий многополярности лежит идея асимметричности. Речь идет не о создании прямого и открыто симметричного второго полюса, но о стремлении самыми разными путями оттенить или ограничить, деконструировать сложившуюся однополярность, не входя с ней в прямое формальное противостояние (которое помимо всего прочего еще и невозможно).

5. Россия как ядро потенциальной альтернативы

Какой бы ни была возможная асимметричная альтернатива однополярному миру, Россия по геополитическим, культурным, историческим и, главное, стратегическим соображениям с необходимостью должна стать не просто ее участником, но ее ядром. Это соображение почти не зависит от субъективного настроя конкретных политических ее руководителей — даже самые «прозападные» правители России логикой геополитических процессов будут вынуждены двигаться только в этом направлении. Это прекрасно понимают ответственные американские стратеги — такие как Збигнев Бжезинский, утверждающие, что залогом укрепления американской доминации является не просто ослабленная, но расчлененная Россия, не способная ни при каких обстоятельствах сплотить вокруг себя другие державы.

По этой причине Евразия как потенциальный плацдарм для организации грядущей альтернативы американской глобальной доминации лежит в центре интересов американской стратегии. Бывшие советологические центры времен холодной войны сегодня переименовываются в центры «Евразийских исследований».

Евразия и есть общее название для всей совокупности «новых вызовов» на стратегическом уровне, ядро вероятной асимметрии.

Параллельно этому «евразийство» (или, в некоторых редакциях, «неоевразийство») выступает как мировоззренческий, идеологический коррелят стратегического фактора, претендует на роль «философии многополярности».

6. Реальное содержание СНВ-2 и договора по ПРО

Именно в таком контексте следует рассматривать ратификацию Госдумой третьего созыва договора по СНВ-2 в 2000 г., одновременные инициативы США по выходу из договора по ПРО и ответные действия российского руководства и некоторых европейских стран.

Договор по СНВ-2 является концептуальным документом, который подтверждает, что формальное и относительно симметричное противостояние двух вчерашних сверхдержав заканчивается. Россия не способна поддерживать ядерный паритет на уровне стандартов холодной войны и отказывается от продолжения такой симметричной линии. При этом ратификация договора по СНВ-2 сопровождалась внешней демагогической риторикой «о мире и дружбе».

Стратегический диктат США ослабшему вчерашнему противнику, продолжающему представлять собой потенциальную угрозу и в новом асимметричном качестве, выразился, в частности, в одностороннем выходе США из договора по ПРО. Не считаясь с позицией Россией формально, Президента РФ не попросили согласиться на это, его просто информировали по факту. США вышли из Договора по ПРО в одностороннем порядке, так как второй субъект этого договора утратил стратегические позиции, которые наличествовали в то время, когда договор был заключен.

Теперь самое главное: против кого направлена система противоракетной обороны, которую в XXI веке намерены создавать США в ситуации, когда формального противника в лице социалистического лагеря нет? Против Евразии, против асимметричного вызова, против многополярной модели, против тех, кто мог бы захотеть оспорить однополярную реальность. Иными словами, создание ПРО направлено против России и остальных возможных соучастников потенциального многополярного ансамбля.

Европейские державы, которые не оставляют попыток мирно и тихо выползти из-под стратегической диктатуры США, на основании формальных факторов недоумевают, зачем ПРО нужно США? И видят, справедливо, в этом угрозу собственно европейским интересам. Отныне, если Европа только решит сделать шаг в сторону Евразии, она сама попадает под угрозу со стороны заокеанского партнера.

В чем же состояли ответные инициативы Президента Путина? Первая: предложение американцам создавать совместную ПРО. Это можно считать светской остротой. Создание ПРО направлено, в сознании американских стратегов, против Евразии и возможной многополярности, а тут сама Евразия, потенциальное ядро этой многополярности, заявляет, что не против присоединиться к этому проекту против «общего врага». Такого «общего врага» не существует в природе, понятие «международного терроризма» — эвфемизм, служащий для того, чтобы дипломатично не называть своими именами наиболее острые эпизоды столкновений важнейших геополитических сил. ПРО делается против реальных ядерных сил. Они есть у России, немного у Европы. У Северной Кореи, Индии и Китая несущественный мизер. Поэтому общая с американцами ПРО — из разряда черного армейского юмора. Несколько лет назад в «Красной Звезде» была напечатана моя статья с тезисом «войти в НАТО, чтобы разрушить НАТО». Предложение Путина из того же разряда.

Предложение о совместной системе ПРО с Европой совершенно иного сорта. Это авангардный стратегический проект революционно-евразийского содержания. Он настолько серьезен и важен, что подробнее его импликации лучше не развивать. Это как раз пример организации нового асимметричного вызова.

Едва ли пока это получит серьезную поддержку в Европе, но сам факт такой инициативы — «крепость Европа», неоголлизм — обязательно значительно аффектирует стратегическое сознание ответственных европейских кругов. Разработчику этой концепции для Президента РФ в Евразии надо будет в свое время поставить памятник.

7. Различные аспекты асимметрии

Вышеприведенный пример стратегической линии Москвы в отношении Европы подводит к важному обобщению: авангардные геополитические ходы становятся важнейшим фактором для создания серьезной стратегической альтернативы. Россия сегодня находится в уникальном положении: фактическая деполитизация власти открывает необозримые возможности для самой рискованной и дерзкой геополитической игры. Ирак, Китай, Германия, Япония, Франция, Италия, Индия, Туркмения, Белоруссия, Югославия, Израиль — любые геополитические партнеры сегодня возможны в том или ином конкретном случае. Геополитика асимметрии, неожиданное выстраивание самых причудливых комбинаций для выхода на реальные горизонты многополярности сегодня не сдерживается в случае Кремля никакими идеологическими, конфессиональными, политическими или социальными критериями.

Энергичный президент с навыками спецслужб и огромной поддержкой как народа, так и всего политического класса оказывается в исторически беспрецедентном положении для глобальной планетарной игры в асимметрию.

Простое выстраивание той или иной геополитической конфигурации уже может стать неотразимым вызовом однополярности. Недостающие компоненты для формального симметричного паритета могут быть извлечены из сложной и многоплановой геополитической комбинаторики.

Но это не единственный стратегический компонент асимметрии. В арсенале потенциальной многополярности есть и еще определенные средства. Во-первых, это сохранение в России достаточного количества ядерного потенциала, способного в крайнем случае остановить любые попытки США силой навязать свою волю России или нашим основным стратегическим партнерам по многополярности, а такими потенциально являются не только Китай, Индия и Иран, но и сама Европа и Тихоокеанский регион, в частности Япония. Стратегический потенциал России — это на некоторое время силовая ось многополярности, а значит, важнейший фактор безопасности для народов и стран всего мира. Относительная, асимметричная, урезанная, но гарантия соблюдения хотя бы минимального паритета.

Неслучайно США так озабочены уничтожением остатков нашего ракетно-ядерного потенциала. Активная асимметрия предполагает, что мы сохраним его как можно дольше.

И наконец, не следует забывать о новейших российских военных разработках. Современная структура мира в постиндустриальном информационном пространстве становится весьма уязвимой. Поэтому разработка новых видов вооружений — при правильной конфигурации инновационного процесса — может переместиться в самом ближайшем будущем от массивных, требующих гигантских экономических и индустриальных ресурсов технологий к точечным высокотехнологическим модулям, чья разработка требует не столько капитальных вложений, сколько творческой гибкости и авангардного подхода.

И эта сторона стратегической асимметрии должна развиваться у нас приоритетно. Более подробного освещения этой темы я предпочитаю избегать по вполне понятным соображениям. Строители однополярного мира очень опасаются именно такого поворота дел, именно такого «нового вызова» со стороны Евразии.

И совершенно правильно опасаются.

8. Евразийство: асимметричная философия

Важнейшим компонентом многополярности на мировоззренческом уровне является поиск доктрины асимметрии. Речь идет о своего рода «философии многополярности». Как и в случае со стратегическими аспектами, ядром такой философии может выступать только Россия. Однако очевидно, что ни возврат к советской социалистической идеологии, ни тем более узко национальная модель России как регионального, национального государства не могут соответствовать поставленной задаче, так как ни то, ни другое не обладает должным уровнем универсальности, требующейся на новом этапе.

«Философия многополярности» или «идеология асимметрии» могут сложиться только по совершенно новым концептуальным выкройкам, на основании особой исторической рефлексии, которая должна быть по определению новаторской, авангардной, оригинальной. Скорее всего, не какое-то одно догматическое направление, в значительной степени антитетичное «тезису Запада», может претендовать на эту роль, но целый спектр традиционных или новаторских доктрин, позиций, идеологий, синтезированных в общем русле, но в равной степени отрицающих по самым разным причинам идеологическую надстройку «нового мирового порядка». Уже сейчас можно предвидеть, что в этой потенциальной «философии асимметрии» могут быть задействованы как мягкие социал-демократические формы, так и национальные учения, как прагматические и светские элементы, как интегрирующие факторы конфессионального и этнического характера, так и стратегические интересы практического уровня. Общим знаменателем такой «идеологии многополярности» может стать на первом этапе простое отрицание крайнего либерал-капиталистического догматизма, сопряженного с «новым мировым порядком», отрицание American way of life.

Возможным критикам построения новой идеологии по признаку общего отрицания сразу можно указать на небывалое значение, которое либерал-капитализм как общая надстройка однополярности приобрел в нашей исключительной исторической ситуации. Когда у либерал-капитализма («тезиса Запада») существовали формальные альтернативы, общего отрицания было явно недостаточно, так как противоречия имелись и между самими этими догматическими альтернативами, обладавшими всеми основными признаками геополитического суверенитета. Сегодня же ситуация радикально иная, и «тезис Запада» является безальтернативным с точки зрения его геополитической поддержки. Сегодня только либерал-капиталистическая идеология опирается на реальную базу актуального стратегического суверенитета — на США. Поэтому любые альтернативные мировоззренческие проекты по объективной логике смещены на противоположный полюс.

Этот полюс можно рассмотреть двояко: либо как «свалку идеологий», отыгравших свое (и это верно, если мы будем рассматривать судьбу этих идеологий с точки зрения их исторических претензий на универсализм и финальный триумф), либо как хаотическую закваску новой, еще не родившейся «философии асимметрии» (и это верно, если учесть сущностную, а не формальную сторону этих идеологий — отрицательная, антилиберал-капиталистическая сторона их признается верной и важной, внешние же оформление этого импульса рассматривается как нечто спорное и второстепенное).

Синонимом такой «философии асимметрии» или «идеологии многополярности» является новое издание евразийства или неоевразийство. Неоевразийство есть динамично развивающийся (еще незаконченный) продукт универсализации, глобализации тех идей, подходов и методов, которые в зародышевом, интуитивном состоянии были намечены исторической школой русских евразийцев 20-х — 30-х годов.

Многополярное лобби и глубинный антиглобализм

Говоря о возможной неоевразийской, «асимметричной» стратегии, которая могла бы стать альтернативой однополярной стратегии США, следует подробнее остановиться на структуре тех сил, которые могли бы стать реальной основой поддержки для России в соседних с ней «больших пространствах».

«Оси дружбы» строятся не на пустом месте — в каждом из «больших пространств», прилегающих к России, есть политические и социальные силы, которые могут выступать несущими конструкциями для этих осей. Причем в каждом конкретном случае они имеют совершенно различную структуру — от целых стран и их правительств до отдельных политических партий, религиозных организаций и общественных объединений.

В первую очередь речь идет о тех политических и общественных силах в Европе, Китае, исламском мире, в других странах, которые стоят на жестко антиглобалистских позициях.

Кроме того, в самих США есть немало сил и движений, отвергающих глобализм и неоимпериализм официального Вашингтона, готовых к активному и массовому протесту против однополярного мира; и эти группы есть как в левом, так и в правом секторе американского общества, а среди общественных и религиозных организаций и среди различных этнических ассоциаций — в первую очередь латиноамериканских и афроамериканских — их не счесть. Стоит только России всерьез, а не для проформы, как сейчас, провозгласить многополярность (по сути, антиглобализм) государственной стратегией, как у нее обретутся миллиарды друзей во всем мире…

Важно понять, что само по себе массовое антиглобалистское движение, заявившее о себе красочными акциями протеста с подчеркнуто хулиганским и левацким оттенком, представляют собой лишь вершину айсберга. Это, скорее, настроение и хэппенинг, где нашли свои применение крайне левые и крайне правые группировки, стремительно утрачивающие актуальность в новом мире. Антиглобализм как движение не имеет ни идеологии, ни организационной структуры, ни ясного политического будущего. Он выступает как барометр, как социологический тест общественного мнения, и не следует преувеличивать его реальное значение. Плюс к тому, очевиден манипуляционный и провокационный характер этого явления, позволяющий предположить, что речь идет об упреждающей стратегии самих глобалистов, призванной заведомо дискредитировать реальные и серьезные антиглобалистские процессы.

Поэтому реальный антиглобализм, который необходим России в перспективе создания системы «осей дружбы», следует искать в иных секторах.

Чтобы отличать картинный антиглобализм леваков и ультраправых от глубинного антиглобализма влиятельных политических сил, следует говорить о «многополярности», «мультиполяризме». По сути, антиглобализм, если довести его требования до логического завершения, и есть стремление к многополярности, но многополярность является логически второй — позитивной, созидательной фазой антиглобалистской программы, тогда как первая — разрушительная и отрицательная — ассоциируется собственно с антиглобализмом, где акцент падает на приставку «анти-».

Своих союзников по антиглобалистскому многополярному проекту Россия может найти не только в странах «третьего мира», но и в Европе, в лице тех сил, которые ставят своей задачей выход Евросоюза из-под опеки заокеанского старшего партнера.

Если Европа хочет возродиться как самостоятельная сила и выйти из-под удушающей американской опеки, она обречена на союз с Россией. Это очевидно всем европейцам, ответственно подходящим к вопросу о своем будущем. Во Франции эта традиция называется «геополитическим голлизмом», по имени генерала Шарля де Голля. Германия же по своему географическому положению расположена в самом центре европейского пространства, замыкая всю территорию Евразии в единую зону. И поэтому роль Германии в процессах континентальной интеграции также центральна.

Среди стран Евросоюза к стратегическому диалогу с Россией могут быть привлечены Италия и Испания. К слову, в интеллектуальных кругах Италии довольно сильно не только антиглобалистское или антиамериканское, но и собственно евразийское направление, связанное с «Международным евразийским движением» и представленное такими именами, как издатель журнала «Eurasia» Клаудио Мутти и эксперт-геополитик Карло Террачано. «Евразийство представляет собой наиболее приемлемую и корректно сформулированную альтернативу американской либеральной гегемонии», — сказал автору этих строк известный итальянский философ-постмарксист Констанцио Преве во время «Евразийской конференции» в Милане в 2005 г.

Потенциальные участники континентального диалога могут быть найдены и во всех остальных европейских странах — даже в самых «глобалистских», таких как Англия или государства Восточной Европы. Не испытывая подчас никаких особых симпатий к России как таковой, все эти политические силы могли бы при определенных обстоятельствах стать ядром фактически пророссийского влияния — не напрямую, а через антиамериканизм и стратегический континентализм.

Для России такая континентальная Европа, в отличие от атлантистской Америки и тех европейских стран, которые верны не Европе, но атлантизму, — а это разные вещи, — является важнейшим стратегическим партнером. Европа будет сильной и свободной, только если таковой будет Россия. Россия же сможет по-настоящему встать на ноги, если Европа и Америка пойдут в глобальной политике разными путями. Отсюда и вытекает смысл оси, которая может связать Россию с ведущими странами Европы — оси Париж — Берлин — Москва.

Раздел 1. Две Европы

Ось Париж — Берлин — Москва

В Евросоюзе к многополярности тяготеют различные страны и различные политические силы. Среди европейских стран ядром многополярности являются Франция (политически) и Германия (экономически). Они-то, собственно, и выступают как ядро Единой Европы, как мотор европейской интеграции и одновременно идеологические архитекторы европейского единства.

Совершенно иную позицию в отношении геополитической роли Европы занимают Англия и недавно принятые в Евросоюз страны Восточной Европы, которые, напротив, следуют жестко в русле американской стратегии и всячески саботируют российско-европейский диалог. Этого следует ожидать и в дальнейшем, но последовательная геополитическая воля Москвы поможет справиться и с этим препятствием.

В прошедшее десятилетие сложились предпосылки к альянсу Москвы со странами «старой Европы» в противовес англосаксонской доминации.

Ось Париж — Берлин — Москва станет прообразом континентального европейско-евразийского альянса, основанного на многополярной логике. Это и есть важнейшая предпосылка реального стратегического политико-экономического антиглобализма, который, кстати, всерьез обеспокоил США.

Впервые о возможности такой оси заговорили в начале прошлого десятилетия, накануне вторжения американцев в Ирак. И хотя самой агрессии франко-германо-русский союз предотвратить не смог, Вашингтон серьезно задумался о новых связанных с ним рисках. Перед США воочию предстал облик той силы, которая могла бы сорвать американские планы единоличной мировой доминации.

Политической основой в Европе для создания западной «оси дружбы» могут выступать различные левые и правые партии. Безусловно, нельзя сбрасывать со счетов и собственно антиглобалистское движение — европейских крайне левых и крайне правых, которые гораздо яснее и ярче выражают антиглобалистские идеи, но степень их влияния на истеблишмент часто весьма невелика. Если говорить о более влиятельных политических силах, то европейская социал-демократия традиционно тяготеет к антиамериканизму, отторгая американский либерализм и англо-саксонский индивидуализм. Таким образом, сближение с европейской социал-демократией, развитие политического диалога с ней отвечает стратегии многополярности. Вместе с тем, во Франции до сих пор сильны традиции политического голлизма, характерные для правоцентристских политических партий. Не разделяя антилиберальных установок социалистов, они выступают за Единую Европу и сближение с Россией по иным — политико-стратегическим — соображениям: через такой континентальный союз они рассчитывают возродить политическую мощь Старого мира, вернуть ему независимость и суверенность. Это новое издание старого проекта де Голля — «Великой Европы от Атлантики до Урала». В чем-то сходная ситуация и с политическими партиями в Германии, но меньшая политическая самостоятельность Германии и послевоенная история делает их более зависимыми от американских республиканцев (германские правые) и английских лейбористов (германские левые). Настоящими «промоутерами» европейско-российского альянса в Германии выступают экономические структуры — банки, крупные промышленные группы, энергетические концерны, которые осознают российский фактор скорее в формате природных ресурсов, нежели в формате политических моделей.

Американский аналитик Джон Халсман из влиятельного консервативного «мозгового центра» Heritage Foundation полушутливо сравнил «старую Европу» и Россию с персонажами сказки про волшебника из страны Оз (известной в русском переложении как «Волшебник Изумрудного города»). Страшиле, Трусливому льву, Железному дровосеку — каждому поодиночке чего-то не хватало, льву — храбрости, Страшиле — ума, а Железному дровосеку — сердца. Но все вместе они могли восполнить недостатки друг друга. Так и Франция, Германия и Россия — лишь вместе они представляют собой серьезную угрозу.

«У России проблемы с экономикой, у Германии — с вооруженными силами, у Франции — с природными ресурсами и надежной промышленной базой, — писал Халсман. — Собранная воедино комбинация из Франции, Германии и России имеет все атрибуты великой силы, способной уравновешивать США на глобальном уровне. Франция в таком случае обеспечивает политическое и идеологическое лидерство, Германия — экономическую мощь, Россия — военное прикрытие».

Эта комбинация и является главной структурой антиглобалистской модели для России и, соответственно, западной «осью дружбы» по преимуществу.

Любопытно, что американские эксперты считают, что необходимо как можно скорее развалить эту конструкцию. Тот же Халсман пишет: «Чтобы не позволить зародышу этой коалиции превратиться в настоящую угрозу американской позиции в мире… Госдепартамент должен настаивать на общих интересах Америки и Европы, сдерживаться от резких заявлений в адрес недовольных американскими действиями на Ближнем Востоке стран, занимать ведущие позиции в процессе дальнейших реформ в НАТО, развивать стратегический диалог с каждой из европейских стран по отдельности, и — самое важное — создать инстанцию единого принятия решений по военно-политическим вопросам в глобальном масштабе». Это означает, что стратегия глобализма состоит в срыве европейско-российской оси партнерства, для чего предпринимаются усилия по усилению влияния США на каждую из стран в отдельности.

По прошествии десяти лет мы видим, что тогда США удалось на практике разрушить этот зародыш франко-германо-российской коалиции, но теоретически эта ось остается по прежнему главным залогом реальной многополярности. Если Россия хочет обеспечить себе геополитическое будущее, она должна снова и снова заходить на этот виток создания оси Париж — Берлин — Москва, вопреки всем противодействиям изнутри и извне.

Великая Европа от Лиссабона до Владивостока

В 2010 году в программной статье, опубликованной в немецкой «Зюддойче цайтунг», Владимир Путин огласил фундаментальный геополитический концепт — «Великая Европа от Лиссабона до Владивостока».

План, изложенный Путиным, является историческим выражением континентальной геополитики, изначально направленной на объединение пространства Европы и России-Евразии в единую экономическую, стратегическую и ресурсную зону. В конце XVIII — начале XIX века эту политику пытался проводить Наполеон, противопоставлявший континентальную Европу островной Англии, — отсюда периоды его сближения с Павлом и даже с Александром I, например Тильзитский мир. В ХХ веке к тому же стремились европейские геополитики — «континентальный блок» Берлин — Москва — Токио.

В последние десятилетия СССР аналогичные идеи развивали бельгиец Жан Тириар (Евросоветская Империя от Владивостока до Дублина). Вплоть до настоящего момента эту же концепцию, проект Евразийской империи, мужественно отстаивал недавно скончавшийся французский писатель и геополитик Жан Парвулеско (1929–2010), оказавший влияние на многие французские политические круги, в частности на Доминика де Вильпена и современный неоголлизм в целом.

Все эти проекты с XVIII по XXI век исходят из идеи объединения промышленного, хозяйственного и военно-стратегического потенциала всей северной зоны Евразийского материка от Атлантического до Тихого океанов. В этом случае будет достигнут такой масштаб, который наделит всю эту зону мировым могуществом вне конкуренции. Но если оппонентом этого континентального проекта на прежних этапах выступала Великобритания и ее морская империя, то сегодня, в XXI веке эта роль перешла к США, а также к другим мировым центрам, претендующим на региональное и мировое могущество, — таким как Китай или объединенный потенциал исламского мира.

Интеграция Европы и России, таким образом, представляет собой проект создания реальной многополярности, то есть такой архитектуры мира, где ни одно из государств и ни один из блоков государств не будет обладать абсолютным превосходством над остальными — ни с военно-стратегической, ни с экономической, ни с энергетической точек зрения. Условия современного мира таковы, что для создания такого самостоятельного полюса уже недостаточно ни одной Европы, ни одной России. Достаточным масштабом обладает лишь полноценный евро-российский, евразийский континентальный блок.

Путин в своей речи, опубликованной «Зюддойче цайтунг», изложил 5 конкретных пунктов того, что вполне можно назвать «евро-российской континентальной программой». Они таковы.

Создание гармоничной хозяйственной общности от Лиссабона до Владивостока. По сути, это означает призыв к полной и многоуровневой экономической интеграции и созданию нового экономического союза: на сей раз не только между странами Европы, но в рамках огромного социально-политического и экономического пространства, включающего как саму Россию, так и ряд стран СНГ. Это проект создания Евразийского Союза в его максимальном масштабе.

Общая промышленная политика между Евросоюзом и Россией. Путин пояснил, что речь идет не о возврате к классическому индустриальному порядку, но о совместном развитии высоких технологий, то есть о создании евразийской инновационной экономики. Хотя определенные выводы из финансового кризиса 2008 года сделать и следует, обратив особое внимание на создание финансовых пузырей, оторванных от конкретного производства.

Необходимость создания общего европейского энергокомплекса. Но поскольку Россия является главнейшим поставщиком энергоресурсов в Европу, то без нее этот комплекс будет несостоятельным.

Здесь есть обоюдный интерес: Европа жизненно заинтересована в потреблении энергоресурсов, а Россия — в их сбыте. Такая комплиментарность, взаимодополняемость подталкивает нас к созданию общей евразийской энергосистемы.

Необходимость скоординированно развивать науку, образование и научно-технические инновационные центры в пространстве Европы и России. Для этого Путин предложил выработать общую стратегию развития, которая должна была бы воспрепятствовать утечке российских и европейских мозгов и смещению инновационных фабрик мысли за пределы общей евро-российской зоны. Для этого следует использовать как европейский, так и российский потенциал.

Необходимость сделать территорию Европы и России полностью открытой и безвизовой, чтобы социальная интеграция способствовала интеграции экономической, энергетической и академической. Путин подчеркнул, что это является не только желанием российских граждан, но и условием для полноценной интеграции на других уровнях, а следовательно, в интересах Евросоюза.

Напомним, что в том же 2010 г. тогдашний президент, ныне премьер-министр Дмитрий Медведев, выступая на Лиссабонском саммите НАТО, сформулировал предложения России по военно-стратегическому партнерству с Евросоюзом в вопросах безопасности. Роли российских лидеров были четко распределены: Медведев озвучивал военно-политические и оборонные аспекты европейско-российской интеграции, Путин — экономические и энергетические.

Итак, мы имеем дело с ясно сформулированным проектом Великой Европы от Лиссабона до Владивостока. Это не просто набор лозунгов, но оформление внятной геополитической континентальной философии, имеющей многовековую историю. Лучшие умы России и континентальной Европы всегда стремились найти модель сбалансированных и гармоничных отношений, что многократно умножило бы потенциал обеих составляющих этой конструкции — как российской, так и европейской. Когда Франция или, позднее, Германия вставали на континентальные позиции, они неминуемо искали сближения с Россией. И всякий раз это давало позитивные результаты для всех участников. Другое дело, что враги европейского континентализма не дремали, и как только перспективы такого российско-европейского сближения (под эгидой континентализма) обозначались, по ним наносился удар. Любая попытка континентального блока немедленно торпедировалась сетью агентов влияния как со стороны России, так и со стороны европейских держав под самыми разными предлогами и с использованием самой разной аргументации. От XVIII до первой половины XX века этот саботаж исходил от Англии. Со второй половины ХХ века в авангарде альтернативной геополитической силы, атлантизма, встали США. Для перспективы единоличной американской гегемонии в мире европейско-российский стратегический альянс будет означать только одно: закат безраздельного господства в мире. Соответственно, легко предсказать, откуда на сей раз будет происходить удар по новой версии континентального проекта.

К европейской независимости

Расхождение между политическими линиями США и Великобритании с одной стороны и континентальной Европы — с другой, проявившееся в начале 2000-х и ставшее для многих неожиданностью, прекрасно укладывается в классическую схему геополитической двойственности Европейского континента.

Геополитики давно заметили следующую закономерность: в пространстве самой Европы существует два полюса — западный и восточный, которые в миниатюре воспроизводят более объемную картину «планетарного напряжения между Востоком и Западом» (К. Шмитт). Ядром западного полюса является Великобритания, которая воплощает в европейской истории ядро политической, экономической, идейной модернизации. Это — колыбель морской цивилизации, цитадель атлантизма.

Восточный полюс представлен Германией, которая, напротив, исторически тяготеет к консерватизму и исторической преемственности. Германия в рамках Европы играет роль, аналогичную России в рамках всего евразийского материка. Она соответствует континентальному, сухопутному полюсу.

Страны Восточной Европы, находящиеся под политическим и экономическим влиянием немцев, называют еще «Средней Европой». Те страны, которые ориентируются на Англию, можно назвать «атлантистскими».

Между Англией и Германией проходит линия европейской напряженности, это антагонистические пространства. Речь идет не просто об исторических конфликтах этих государств, но о самой культурной, цивилизационной, политической модели организации соответствующих территорий.

Отдельным и во многом самостоятельным элементом европейской геополитической системы является Франция, которая в определенных случаях выступает либо как континентальная интегрирующая сила (Наполеон, де Голль), либо как союзница Англии (Антанта). Другие державы геополитически менее значимы, и их участие в европейских альянсах и осях носит обусловленный характер: влияние с моря сближает их с Англией, силы суши привязывают к континентальному блоку.

Два основных полюса (Англия и Германия) намечают контуры двух Европ: морской и континентальной, модернистической и консервативной. Объединение европейских государств в единый союз, интеграция европейского пространства является проектом континентального полюса. Полюсом этой интеграции является франко-германский геополитический союз, в основе которого лежит выбор Парижем «восточной» сухопутной ориентации. Реальность Евросоюза — это формула «Франция + Германия». Все остальное второстепенно. Для содействия строительству многополярного мира Россия должна по многим вопросам выработать общую платформу именно с Францией и Германией, обозначив своего рода ось Париж — Берлин — Москва. Именно о такой оси грезил генерал де Голль, знаток геополитики, говоривший о «Великой Европе от Атлантики до Урала».

Позиции Англии, которая в ХХ веке из полюса атлантизма стала простым придатком США, ставших в свою очередь мировым воплощением морского порядка, в отношении европейской интеграции были как минимум сдержанными. Лондон в этом процессе постоянно играл на внутриевропейских противоречиях, а когда франко-германская ось стала всерьез укрепляться (политический вес Франции, помноженный на экономический вес Германии), он обратился (как встарь) к береговым странам и к тем странам Восточной Европы, которые были исторически на обочине европейской истории (страны Балтии, Польша, Румыния и т. д.). Англия не столько предлагает свою собственную версию европейской интеграции, сколько играет против континентальной версии Франции и Германии. Англия, реализуя геополитический заказ Нового Света, не предлагает «вторую Европу», но препятствует становлению первой и единственной. Это важный момент: Европа как единое интегрированное геополитическое образование уже заведомо означает континентальную франко-германскую Европу, и никакой «другой Европы» нет даже в планах, поскольку альтернативой этому является разрозненная мозаика анахроничных и стагнирующих европейских государств-наций, которая есть и сейчас.

Иракский кризис пробудил и актуализировал эти глубинные линии геополитического разлома, которые в более спокойных условиях оставались невидимыми внешнему наблюдателю. Ясно очерчена теперь новая граница: Атлантический океан и Ла-Манш. Западный мир — не только Европа — оказался разделенным на два геополитических образования. Это морской англосаксонский полюс: США, Англия и временные европейские союзники — и сухопутный континентальный собственно европейский полюс — Франция и Германия. Это отныне два стратегических пространства, каждое из которых будет отныне стремиться к относительной автономии — стратегической, экономической, политической. Культура и ценностная система обоих пространств Запада остаются весьма сходными, но их геополитические интересы явно начинают все более расходиться.

Вся ситуация воспроизводит расклад сил перед двумя мировыми войнами прошлого столетия. Налицо три геополитические силы: атлантизм с полюсом в Англии, евразийство (Россия, СССР), а между ними континентальная Европа (Германия). Сегодня атлантизм представлен англо-американской коалицией, Россия и некоторые страны СНГ занимают свое постоянное евразийское место, а Средняя Европа представлена франко-германским альянсом, т. е. собственно Объединенной Европой. До определенного момента прорабатывались разные варианты союзов: Запад + Середина против Востока, Восток + Середина против Запада. Но мировые войны неизменно повторяли один и тот же сценарий: после мучительных колебаний Запад и Восток заключали между собой пакт против Середины. Середина в такой ситуации войны на два фронта неизбежно проигрывала. Больше всего убытков нес Восток, а дивиденды из кровавой бойни извлекал Запад. Как ни настаивали проницательные геополитики Европы и России о необходимости избрать иной, евразийский сценарий: евразийско-европейский альянс против атлантизма, к их пророческим увещеваниям отнеслись безразлично. Чудовищные результаты этого безразличия мы можем оценить в шестизначных цифрах погубленных жизней, кровавых зверств, разрушенных городов.