Помоги проекту - поделись книгой:
Роль нашего российского соучастия в мировом раскладе сил всегда была ключевой. Когда европейцы говорят о «Европе от Атлантики до Урала» (Ш. де Голль), и шире, от «Дублина до Владивостока» (Ж. Тириар), они имеют в виду именно континентальную сухопутную модель,
В этом же ключе будет развиваться и реформирование НАТО. В самое ближайшее время предстоит решить: сохранится ли эта организация в принципе? А если да, то чем она будет? Послушным продолжением односторонней англо-саксонской системы или новой автономной структурой континентальной европейской безопасности, балансирующей между англо-американской коалицией и евразийским Договором о коллективной безопасности?
В любом случае не стоит строить иллюзий: силы, которые постараются затормозить, а то и сорвать окончательную европейскую интеграцию, очень могущественны, и в дело будет пущено все — экономико-политическое давление на береговые страны (Италия, Испания), создание традиционного «санитарного кордона» от Балтии до Черного моря, искусственное провоцирование трений между Москвой и Брюсселем по чеченской и калининградской проблемам и т. д.
Проект «франко-германской империи»
Показателем серьезности континенталистских тенденций в европейских политических кругах (тенденций, которые ярко проявились в начале прошлого десятилетия и остаются актуальными и сейчас) было заявление, которое в 2003 г. сделали комиссары Германии и Франции в Евросоюзе Гюнтер Верхойген и Паскаль Лами. Они сообщили о возможности формирования тесного политического альянса между двумя ведущими державами континентальной Европы, о «слиянии» Германии и Франции.
С геополитической точки зрения чрезвычайно важно, что о политическом слиянии заявили именно Германия и Франция. Именно между этими двумя странами исторически проходит главная геополитическая грань европейской истории.
Заметим, что с геополитической точки зрения Германия традиционно представляет собой «континентальное», «восточное» начало, своего рода «Азию» в рамках Европы. Ей противостоит «островная» Англия — морской полюс, «Запад». Франция представляет собой обширную «береговую зону», балансирующую между континентальной (прогерманской) и морской (проанглийской) ориентацией. Если Франция сближается с Германией, и ранее, Австро-Венгерской империей, то Европа идет в одном историческом направлении — на Восток, nach Osten; если с Англией — в другом — на Запад, nach Westen. Морское, западное начало в Европе побеждает за счет Англии, сухопутное — за счет Германии.
Англия на современной политической карте Запада — не что иное, как морская база США, ее островной авианосец, часть атлантистской системы. Германия, лишенная после Второй мировой войны политического и военно-стратегического значения, наверстывает упущенное в сфере экономики и финансов. Германская экономика воплощает в себе континентальное «восточное» начало в современной европейской геополитике.
Стратегический союз, сближение и конечное объединение Франции и Германии — это золотая мечта европейских «евразийцев», «восточников», сторонников великой и независимой (подразумевается, независимой от англосаксов) Европы, «крепости Европы». Это — и древний проект «Римской империи германских наций», и чаяние «Renovatio regnum francororum» — «восстановление королевства франков» — проект германских императоров Оттонов, и тайный план Римской курии по возрождению католической эйкумены, и надежда европейских «новых правых», обеспокоенных судьбой культуры и цивилизации индоевропейских народов. Франко-германская Европа — это геополитический проект с отчетливой цивилизационной перспективой: экономические, социальные, гуманитарно-демократические соображения прикрывают главное — такой союз ведет к созданию европейского сверхгосударства, способного отстаивать собственные политические и стратегические интересы в обширной зоне влияния, включающей как собственно европейские земли, так и территории Магриба и Африки (ведь, согласно аксиомам европейской геополитики, Средиземное море — это всего лишь «внутреннее озеро», mare internum в едином пространстве Евроафрики).
Франко-германская Европа — это Европа, впервые после Второй мировой войны претендующая на самостоятельную игру, в которой центром
Франция и Германия исторически были, в определенном смысле, антитезами, их объединение есть факт геополитического синтеза, преодоление противоположностей. Поэтому то, что происходит сегодня, так важно для европейской элиты, в своих религиозных и даже мистических пластах бережно сохраняющей эсхатологические предания о Великой Европейской Империи Последних Времен (Анри де Гроссувр, Ж. Парвулеско).
Как отнестись к этому событию России?
Евразийская геополитика диктует однозначный ответ: мы должны продолжить сухопутное начинание, достроив ось Париж — Берлин до ее полной формулы: Париж — Берлин — Москва. Заметим: объединение Европы на сей раз пойдет на сухопутной основе и косвенно ориентировано отнюдь не против современной ослабленной и ошарашенной России, но, скорее, против планетарного гегемона — США и его европейского контрагента — Великобритании. Кстати, сходный смысл носил и изначальный проект франко-германского объединения «де Голля — Аденауэра», эксплицитно направленный против НАТО, США и Англии. Мощная и самостоятельная Европа — это фундаментальный момент российской безопасности. Мы не имеем права упускать исторический шанс и должны включиться в этот процесс на любых условиях. Франко-германская Европа — залог нашей безопасности с Запада, столь необходимый для нас полюс системы коллективной надгосударственной евразийской обороны, в которой вторым логическим полюсом являемся мы сами.
Реальные геополитические процессы в современном мире отнюдь не завершены. Они проходят подчас тайно и невидимо, под прикрытием системы экономических интересов, энергетического партнерства, финансовых льгот и налоговых удобств. Сегодня геополитики редко отваживаются говорить на своем языке, предпочитая пользоваться словарем экономики и гуманитарной риторики. На самом же деле на наших глазах развертывается драматическая борьба за альтернативные модели будущего мира. Если европейская интеграция достигнет своей цели, если в этот процесс включится Россия с ее огромным ресурсным, стратегическим и культурным потенциалом, то завтрашний мир будет сбалансированным, многополярным, оставляющим довольно широкое поле для выбора. Если победит однополярная модель — глобализация по-американски, — видимо, о реальном геополитическом выборе, суверенитете и многополярности придется забыть. Впрочем, и первый — многополярный — вариант предполагает передачу суверенитета на новый сверхгосударственный уровень — только не в пользу одной гипердержавы (США), а в пользу «интегрированного большого пространства», которых на планете может быть несколько. Это «европейское большое пространство» — есть нечто новое и удивительное. Перед нами разворачивается строительство современной «демократической империи» — образуемой на новых принципах и финансово-экономических интересах, но в все в тех же древних европейских границах. Это — возрождение Старого Света к новой жизни. Кажется, Европа решилась порвать со статусом «береговой зоны» — под фактической американской стратегической и политической оккупацией — и заявить о своей новой идентичности. Конечно, этот путь будет непростым, и легко предположить, что США и Англия не будут наблюдать за этим сложа руки.
Вместе с тем, России нельзя сейчас терять времени, пассивно созерцая, чья сторона окажется в выигрыше. Геополитический союз с новой франко-германской Европой сулит много трений и сложностей, но он спасителен. Любое — даже прагматически оправданное — сближение с США фатально и неизбежно ведет к тупику и коллапсу (кто не верит, пусть внимательно изучит планы американских стратегов — таких как Збигнев Бжезинский или Пол Волфовиц — по расчленению России, а слова стратегов самой мощной мировой державы — не пустой звук).
Евразийская Италия: апеннинский вариант
Итальянцы считают свою страну «Родиной культуры». Что-то есть в итальянском духе живое и внимательное, активно-утонченное. Неслучайно, видимо, крупнейший традиционалист ХХ века Юлиус Эвола родился в этой замечательной и многомерной стране. Когда в остальных европейских странах традиционалисты насчитывались десятками, в Италии речь шла на тысячи. Сегодня, когда исчерпана энергия и «эволаизма», и «новых правых» Алена де Бенуа, и тириаровской «Новой Европы», Италия уверенно и активно встает под знамена евразийства. Авангард евразийства в Европе — бесспорно, на Апеннинском полуострове.
В подтверждение этому — евразийское турне делегации «Международного Евразийского Движения» во главе с автором этих строк по северной Италии по приглашению итальянских евразийцев, группирующихся сегодня вокруг нового журнала «Эуразия. Журнал геополитических исследований». Это престижное академическое издание, возникшее в прошлом году, является важнейшей площадкой идей в современном итальянском контексте. На страницах журнала соседствуют классики геополитики и евразийства, традиционалисты, представители левых и центристских партий, постмарксистские философы и влиятельные дипломаты (в последнем номере журнала интересный материал бывшего посла Италии в России Серджо Романо). Короткое турне — «un giro» — было наполнено событиями.
Маджента: социал-евразийство
Началось оно с совещания в небольшом городке Маджента с активистами итальянских евразийцев, которые были инициаторами создания вокруг журнала организационной сети. По их мнению, «…евразийство в Италии сегодня вышло за рамки чисто академического круга заинтересованных лиц и имеет множество сторонников среди “i militanti”, т. е. «политических активистов», а также среди молодежи. Русские евразийцы рассказали коллегам из Мадженты специфику структуры «Евразийского Движения», пояснили организационные детали. Группа евразийцев из Мадженты насчитывает более двух десятков активистов, большинство из которых рабочие, хотя есть и студенты, сотрудники крупных банков, программисты и т. д. Лидеры «Международного Евразийского Движения» были поражены этим впервые увиденным феноменом: появлением в Европе евразийского крыла в рабочем движении. Итальянские рабочие первыми увидели в евразийстве его
Милан: итальянские тезисы
После этого в Милане состоялось главное мероприятие итальянского турне — «Евразийская конференция», приуроченная к выходу номера журнала «Эуразия», посвященного России. Показательны участники конференции. В ней приняли участие главный редактор журнала известный консервативный публицист и геополитик Тиберио Грациани, знаменитый в Италии левый философ пост-марксистского направления Констанцо Преве, и, пожалуй, самый популярный и нонконфорнмистский журналист этой страны Массимо Фини, а также ваш покорный слуга. Такое сочетание имен и позиций для интеллектуального мира Италии явилось сенсацией. По сути, выступающие даже своими именами ломали традиционное представление о «правых» и «левых», «консерваторах» и «прогрессистах». Евразийство объединило всех. В рядах публики царил ажиотаж, и полный зал зрителей производил наэлектризованное впечатление.
Начал конференцию Тиберио Грациани, изложивший концепцию журнала и объявивший о намерении приступить к активной структуризации «Евразийского Движения» в Италии на новой, более систематической организационной основе. По словам Грациани, «евразийство (l’eurasiatismo) представляет собой законченное мировоззрение, которое отвечает на основные вызовы современности, и в Италии есть все предпосылки для того, чтобы от интереса и симпатий к евразийству перейти к полноценной национальной итальянской структуре, так как евразийские ячейки на сегодняшний день сложились практически во всех крупных городах Италии и во многих небольших городках».
В свою очередь я изложил собравшимся основные моменты современного евразийства «из первых рук», рассказав о «тождестве евразийство = многополярность», о «региональной глобализации», «трансверсальной политологии», «правах народов», «вызове американского неоимпериализма», «постмодерне» и т. д. Свои тезисы я подкрепил наглядными схемами, изображающими «большие пространства» евразийского материка. Главные «большие пространства» — это Большая Европа, исламский мир, «малая Евразия» (Россия + постсоветские страны или их отдельные зоны) и великий Китай. Большая Игра США в XXI веке состоит в том, чтобы не допустить стратегической солидарности между собой этих пространств, так как это означало бы конец американским мечтам о мировой гегемонии, конец PNAC’у (Project for New American Century). Для этого и был начат процесс «цветных революций» на постсоветском пространстве. США создают вокруг России «санитарный кордон», призванный служить буферной зоной между Россией и Европой с одной стороны и Россией и исламским миром и Азией — с другой. Балтийские страны, Украина, Молдова и Грузия, за счет русофобской ориентации своих новых «цветных» режимов, будут служить яблоком раздора. Переворот в Киргизии и события в Узбекистане призваны расчистить американцам стратегическую площадку в Средней Азии для наступления на Иран и Китай, а также для давления на Россию. Нестихающие же конфликты на Северном Кавказе призваны рассорить Россию с исламским миром. При этом США искусственно педалируют через свою агентуру в России фактор «китайской угрозы», чтобы создать напряженность в российско-китайских отношениях. Также США ссорят между собой исламский мир и Европу, демонизируя иммигрантов-мусульман, а с другой стороны — исламский мир и Китай, раздувая уйгурскую проблему. Все это предельно ясно, но критиковать это недостаточно, важно предложить позитивную альтернативу, образ будущего мироустройства. Что и делает евразийство. Евразийство — это конкретный позитивный проект многополярного мира как единственной альтернативы однополярной американоцентричной либеральной империи.
Европейские лидеры совершили грубейшую ошибку, поддержав цветные режимы на постсоветском пространстве — такие как «оранжевый» режим Виктора Ющенко и еще более чудовищный бандеровский режим последовавшей за ним киевской хунты. Придет время и эта зона станет в американских руках тем инструментом, который блокирует поставки евразийских нефти и газа в Европу, без чего экономический рост Европы и стабильность евро будут подорваны. Только тесное российско-европейское сотрудничество способно сорвать эти планы. Но Европа не отдает себе отчета, насколько сильно влияние атлантистской и глобалистской проамериканской агентуры в России. А состоятельного, эффективного и полноценного европейского лобби нет и в помине. Такое антиамериканское и проевропейское лобби было бы крайне актуально и играло на руку самой России. Так я оформил свое «послание к европейцам».
Наши предшественники старались внедрить ценности премодерна — Традиции — в мир модерна. В этом состоял смысл Консервативной Революции, а также истинный смысл советского эона, расшифрованного в национал-большевистской оптике. Но эти героические попытки потерпели поражение, хотя вмести с ними закончился и сам «модерн». Теперь мы живем в радикально новых условиях — в постмодерне. И мы должны сделать новую попытку — утвердить вечные принципы Традиции, премодерна в условиях постмодерна. С модерном все кончено, как и с попытками внедрить в него премодерн. Но с постмодерном все только начинается, и наше поражение отнюдь не так очевидно, как в случае с модерном. Евразийство — это сценарий альтернативного постмодерна, и мы обязаны использовать этот шанс. Для этого надо не закрываться от постмодерна, а напротив, вживаться в него, и формулировать уже в его контексте — радикально новым образом, онтологически и антропологически — свой собственный евразийский вектор, творить свою евразийскую сеть, конструировать свою евразийскую континентальную виртуальность.
Выступавший следом философ Констанцо Преве, изучающий связи левой социалистической идеологии с геополитическими принципами, к удивлению некоторых собравшихся всецело поддержал евразийский проект, сказав, что «евразийство представляет собой наиболее приемлемую и корректно сформулированную альтернативу американской либеральной гегемонии». Вместе с тем профессор Преве оспорил мой тезис о постмодерне, выразив свое мнение относительно того, что этот переход еще не свершился, и поэтому необходимо поместить евразийскую идею в контекст «высокого модерна», где процессы социальной справедливости и технической модернизации будут сочетаться с идентитаристским дискурсом в вопросах этноса, общин, локальных объединений и традиций. В остальном известнейший итальянский философ полностью согласился с евразийцами и выразил желание тесного сотрудничества с журналом «Эуразия» и с итальянскими евразийскими структурами.
Апофеоз собрания совпал с выступлением Массимо Фини, журналиста, которого итальянцы считают «самым неподкупным и самым влиятельным», обладающим за счет этого невероятной популярностью. В Италии известно, что Массимо Фини «говорит правду», из-за чего у него множество врагов, но и общенациональная слава. Знаменитый журналист в своей речи впервые выразил свое отношение к евразийству, и это отношение было более чем позитивным. Фини в своей речи говорил о корректной постановке актуальной проблемы и верного ее решения, причем приемлемого для чрезвычайно широкого круга людей с самыми различными убеждениями. При этом Фини, так же как и Преве, сдержанно отнесся к теме постмодерна, но к удивлению многих, знающих его как левого журналиста, обрушился на модерн как таковой, призвав всех сплотиться под лозунгами «антимодерна», обращаясь к живому и духовному опыту социального уклада органических общин.
Присутствующие засыпали выступавших вопросами, и конференция превратилась в жаркую живую дискуссию. Устроители в конце конференции с полным основанием заметили, что подобного события с таким накалом страстей и таким уровнем интеллектуальной полемики давно не было в Италии.
Парма: праздник «альпини» и евразийское совещание с профессором Мутти
После конференции евразийцы отправились в Парму для совещания с издателем журнала «Эуразия» профессором Клаудио Мутти, главой издательства «Аль инсеньо дель Вельтро» и известным ученым и филологом. В Парме в этот день проходил национальный слет альпийских стрелков, что-то вроде российского праздника десантников. Десятки тысяч пьяных и веселых итальянцев в альпийских шапках с перьями пели песни, хлопали в хлопушки, дули в трубы и ездили на странных машинах, откуда торчали в небо аляповатые и неузнаваемые объекты. Едва держащиеся на ногах, с выпученными глазами и скрежещущими зубами, они умудрялись каким-то образом сохранять европейскую вежливость и опрятность. Но совещанию они все-таки мешали, заглушая гоготом спокойные речи выступавших.
Тем не менее нам с Клаудио Мутти, двум старым соратникам по традиционализму, удалось обсудить все проекты по новому кругу евразийского ликбеза в Италии. Клаудио Мутти сделал чрезвычайно много для издания и распространения в Италии классиков евразийства — Трубецкого, Савицкого, Гумилева. И именно в его издательстве, в далеком 1990 году, вышла моя первая книга на итальянском — «Континент Россия». Нами был намечен план новых изданий, обсуждены важные геополитические темы, уточнены позиции по геополитике современной Турции, ряд вопросов, связанных с исламом и кавказской проблемой.
Профессор Мутти рассказал в качестве курьеза, что он в последнее время в контексте евразийства тесно сотрудничает с адвокатом-коммунистом, который поведал ему, что некоторое время назад представители ряда крайне левых группировок, с которыми этот адвокат тесно сотрудничал в прошлом, планировали физически устранить профессора Мутти, как знаковую фигуру итальянского консерватизма. «Так старые противники, — усмехнувшись, сказал профессор Мутти, — приходят к общему пониманию». И добавил без улыбки: «Хорошо, что они все-таки тогда передумали».
Реджо-Эмилия: евразийство и экономика
На следующее утро состоялась конференция в городе Реджо-Эмилия. На этот раз в ней приняли участие Мутти, адвокат Санторо, организовавший эту встречу, и автор этих строк. Я был поражен тем, что в небольшом городе на довольно сложную лекцию о евразийстве и его экономических аспектах собралось несколько десятков слушателей, включая практически всю местную прессу, которые с огромным вниманием выслушали доклады. Судя по вопросам, евразийский «il messagio» вполне дошел до присутствующих. Особенно содержательной была полемика относительно евро и структуры эмиссии европейской валюты. Профессор Савино Фриджьола, признавший за евразийством безусловную научную ценность в экономической сфере — речь шла о Листе, Шумпетере, Перру и т. д. — призвал евразийцев не переоценивать евро до тех пор, пока выпускающие их европейские структуры являются частными. В ходе позднейшей беседы с профессором Фриджьола, автором многих книг на тему структуры денег и монетаризма, оказалось, что он является поклонником Эзры Паунда и его взглядов на экономическую суверенность национального государства в вопросе денежной эмиссии.
Поразительно, но в небольшом городке Реджо-Эмилия в евразийскую структуру сразу же записалось более десятка активистов, ранее интересовавшихся этой темой и окончательной убежденных в актуальности этого направления после выступления Клаудио Мутти.
Модена: первая ячейка Евразийского Союза Молодежи в Италии
Далее по курсу был итальянский город Модена. В нем мы провели сразу несколько мероприятий. Совместно с координатором евразийских структур Стефаном Вернолой я выступил перед местными традиционалистами в центре изучения истории этого итальянского города. Далее состоялась небольшая пресс-конференция. А позже — презентация Евразийского Союза Молодежи. Дело в том, что в этом городе евразийцы были особенно активны, и в их рядах организовалась полноценная молодежная ячейка. Ее-то и посвятили в Евразийский Союз Молодежи, чему молодые итальянские евразийцы были несказанно рады, выразив полную решимость оперативно создать молодежные ячейки по всей Италии. Тем более что такая сеть молодых сторонников традиционализма, любителей альтернативной музыки и эволаизма уже существует. Старые стратегии исчерпаны, и энергетический потенциал евразийства приходится здесь как нельзя кстати. Если Маджента отныне центр итальянского социал-евразйиства, евразийства «с трудовым лицом», то Модену следует признать столицей итальянской ветви Евразийского Союза Молодежи.
После презентации ЕСМ в Италии автор этих строк выступил в программе «Геополитика» известного тележурналиста Массимо Галли, которая транслировалась не только на Северную Италию, но через спутник на всю Европу. В прямом эфире я пояснил геополитический смысл событий в Центральной Азии, «цветных революций», рассказал о необходимости и обоюдной полезности геополитического сближения Европы с Россией. Доктор Галли блестяще дополнил все эти высказывания, рассказав о журнале «Эуразия» и «Международном Евразийском Движении», а также о создающихся структурах в Италии. Все следующие дни телефон в студии не переставал звонить, таков был поток желающих примкнуть к Движению.
Верона: хотел ли СССР разбомбить этот город?
На пресс-конференцию в Вероне пришли представители нескольких национальных итальянских СМИ — в частности корреспондент «Коррьере де ла Сера», «RAI-3» и местные журналисты. Из Венеции специально приехали два профессора, чьи ученики, да и сами они, оказывается, активно интересуются евразийством, и они не могли пропустить случая пребывания в Италии евразийской делегации, чтобы выяснить некоторые доктринальные вопросы. Они тщательно задокументировали всю пресс-конференцию и вступили с оживленную и содержательную дискуссию. Странным было только то, что одна журналистка постоянно спрашивала у российских евразийцев, «правда ли, что СССР хотел сбросить на Верону ядерную бомбу?». Мы отвечали, что доподлинно этого не знаем, но вполне могли бы и сбросить. На следующий день в газете вышел отчет про евразийскую пресс-конференцию с таким названием: «СССР хотел сбросить на Верону ядерную бомбу!» и фотографией вашего покорного слуги. Наверное, вот так устроено сознание симпатичных веронских журналисток…
Болонья: пир геополитики
Последнее мероприятие итальянского турне состоялось в Болонье. Там перед публикой, как позже писала пресса, «выступали три геополитика — Александр Дугин, Клаудио Мутти и Карло Террачано». Тот самый Террачано, с именем которого связано оживление геополитики в Италии в 80-х годах[1]. Легендарный итальянский геополитик рассказал о своей версии континентальной интеграции по параллелями, дополняющей меридиональную интеграцию[2]. Карло Террачано — наверное, самый последовательный, глубокий и яркий итальянский теоретик евразийства. Он участвовал в легендарных делегациях европейских «новых правых» в Москву в начале 90-х вместе с Жаном Тириаром и другими интеллектуалами, когда закладывались основы российско-европейского сотрудничества в области традиционализма, в эпоху первых номеров «Элементов»[3], «право-левой оппозиции» и жарких боев с атлантизмом. Карло Террачано объяснил, что евразийство является судьбой не только для России, но и для Европы, и для исламского мира. Полностью поддержал стремление итальянских евразийцев к объединению в самостоятельную структуру.
Клаудио Мутти прояснил отношение евразийцев ко вступлению Турции в Евросоюз, подчеркнув значение парадигм постмодерна для большого евразийского дела.
После геополитической конференции и серии интервью было принято окончательное решение о реорганизации сети итальянских евразийцев в полноценную ветвь «Международного Евразийского Движения». Был определен круг ответственных за это лиц и состав итальянского Евразийского Комитета.
Раздел 2. Закрыть Америку
Планетарная Америка
От сверхдержавы — к «Империи»: интеллектуальный императив
Новый мировой либерально-капиталистический порядок, несущий угрозу всем народам и цивилизациям, зиждется на военно-политическом могуществе Соединенных Штатов Америки — единственной сверхдержавы современного мира.
Создание «Империи», как отмечают Антонио Негри и Майкл Хардт в фундаментальной работе «Империя», появление неолиберализма как глобальной политической силы тесно связано с историей США и их политической системы. Саму книгу Антонио Негри[4] и Майкла Хардта[5] «Империя» прочли все, кто позиционирует себя как думающих и ответственных людей. Это, безусловно, бестселлер, и рецензии на него вышли во всех самых авторитетных мировых изданиях. Но дело не только в этом. Книга Негри и Хардта «Империя» сразу же стала самостоятельным политологическим концептом XXI века, так же как тексты Самуила Хантингтона «Столкновение цивилизаций» и «Конец Истории» Фрэнсиса Фукуямы. Во всех трех случаях речь идет об обобщении основополагающих тенденций развития мировой истории, о содержании и судьбе «нового мирового порядка», об «образе будущего». Лаконичность, афористичность, ответственность и программный характер всех трех текстов делает их своеобразными интеллектуальными вехами нового глобального мира. Но если Фукуяма — оптимист глобального либерального проекта, Хантингтон — пессимист, то Негри и Хардт выступают его идеологическими противниками, признавая тем не менее его фундаментальность и историческую обоснованность.
По сути, эти имена — Хантингтон, Фукуяма, Негри/Хардт — стали на заре нового века основными вехами интеллектуальных дискуссий, это имена-концепты, и поэтому знакомство с ними является категорическим императивом. Сами авторы «Империи» жестко позиционируют себя как «критиков», «противников Системы». И обращаются они к таким же, как они — к «обездоленным», «множествам», «бедным», «новому пролетариату». Т. е. к эксплуатируемым и угнетаемым «новой капиталистической системой», к тем, кто «лишен наследства» в ней. Восторженно встреченная левыми книга Негри и Хардта была поспешно окрещена «постмодернистической версией Коммунистического Манифеста». Сами авторы «Империи», видимо, так замышляли свой труд — краткие тезисы антикапиталистической теории в эпоху постмодерна.
Понятие «Империя» является ключевым концептом всей книги. В этом понятии выражено представление авторов о качестве новой эпохи, связанной с постиндустриальным обществом и постмодерном. Негри и Хардт стоят целиком и полностью на постмодернистских позициях, считая исчерпанность идеологического, экономического, юридического, философского и социального потенциала «модерна» свершившимся и необратимым фактом. «Модерн» закончился, наступил «постмодерн».
Авторы наследуют в основных чертах марксистскую модель понимания истории как борьбы Труда и Капитала, но убеждены, что в условиях постмодерна и Труд, и Капитал видоизменяются почти до неузнаваемости. Капитал становится настолько всесильным, могущественным и побеждающим, что приобретает глобальные черты, отныне является «всем», тотальным явлением. Он и есть «Империя». Итак, «Империя», по Негри и Хардту, это очередная (скорее всего, последняя и наивысшая) фаза развития капитализма, характерная тем, что в ней капитализм становится тотальным, глобальным, безграничным и вездесущим.
Труд, бывший на индустриальной стадии качеством промышленного пролетариата, сегодня децентрирован и разлит по нескончаемым единицам тех, кто находится в подчиненной позиции перед лицом вездесущего и утонченного контроля «Империи». Носителем Труда в эпоху постмодерна становится не рабочий класс, но «множество» (multitude). Между «Империей» и «множеством» развертывается основной сценарий противостояния.
В постмодерне все изменилось — по-новому выступает капитал, по-новому труд, по-новому развертывается между ними противостояние. Вместо «дисциплины» капитал использует «контроль», вместо политики — «биополитику», вместо «государства» — планетарные сети. Капитализм в Империи замаскирован, освобожден от тех атрибутов, которые считались существенными в индустриальную эпоху. Растворяется государство-нация, отменяется строгая «иерархия труда», стираются границы, упраздняются межгосударственные войны и т. д. Но все же «Империя» все держит под контролем и продолжает изымать у «множества» продукты его творчества. Этот контроль «Империи» имеет планетарные формы и одинаково касается всех.
Согласно Негри и Хардту, политическая структура США, федерализм и американская демократия изначально представляли собой матрицу той социально-экономической модели, которая сегодня становится (или уже стала) глобальным явлением. В самой основе американской «политической науки» был заложен постмодернистический принцип «Империи» — этим термином Негри и Хардт именуют современную, скорее всего, последнюю и наивысшую фазу развития капитализма, характерную тем, что в ней капитализм становится тотальным, глобальным, безграничным и вездесущим.
Негри и Хардт настаивают, что «Империя» не имеет ничего общего с империализмом эпохи модерна, Нового времени. Классический империализм, как он описан у Ленина, есть экспансия буржуазных национальных государств в слаборазвитые экономически страны и зоны. Такой империализм, приращивая подконтрольные территории, не меняет качества самой метрополии — само буржуазное государство лишь эксплуатирует колонию как нечто «постороннее», «внешнее». Кроме того, империализм одного государства неизбежно сталкивается с империализмом другого — что мы и видим в драматической истории мировых войн ХХ века.
«Империя» нынешней постмодернистской эпохи — это нечто иное. Структура «Империи» такова, что включает любую зону, попавшую под контроль «Империи», в ее состав наряду с другими пространствами. «Империя» децентрирована, она не имеет метрополии и колоний, она заведомо и изначально планетарна и универсальна. «Империя» не знает никаких границ, она является мировым явлением. Глобализация и есть утверждение «Империи».
«Томас Джефферсон, авторы журнала “Федералист” и другие идеологические основатели Соединенных Штатов вдохновлялись древней имперской моделью; они верили, что строят на другой стороне Атлантики новую Империю с открытыми, расширяющимися границами, где власть будет создаваться по сетевому принципу. Эта имперская идея выжила и вызрела через историю американской Конституции и сегодня проявила себя в планетарном масштабе в полностью реализованной форме», — пишут Негри и Хардт.
Важно обратить внимание на понятие «расширяющихся границ». Сам Джефферсон говорил о «расширяющейся империи» (extensive empire).
Вера в универсальность своей системы ценности лежит в основе политической истории Соединенных Штатов.
Негри и Хардт подробно останавливаются на уникальности исторического опыта США, которые сделали именно эту страну матрицей, воспроизводимой сегодня в глобальном масштабе. Европейские державы, двигающиеся в том же направлении модерна — индивидуализм, индустриальное и техническое развитие, капитализм и т. д., — были ограничены своей историей и своим пространством. Их движение к идеалу модерна постоянно натыкалось на внутренние социальные, сословные, этнические, экономические преграды, что усугублялось враждебностью и конкуренцией соседних держав. И время, и пространство стран Европы на пути к реализацию проекта Просвещения были ограничены, наполнены преградами. Создатели США как носители европейского проекта в его чистой форме (мессианский протестантизм и либеральная демократия) оказались в радикальной ситуации — они действовали с нуля (история осталась в Старом Свете) и на пустом пространстве.
Негри и Хардт уточняют, что североамериканское пространство было на самом деле не таким уж пустым — на нем существовала древняя индейская цивилизация. Но энергия колонизаторов и их решимость осуществить лабораторный проект общества «чистого модерна» легко преодолели это препятствие: индейцев приравняли к «недолюдям», к своего рода «природным явлениям», «колючкам», и стали поступать так, как будто их нет (в определенных случаях прибегая к прямому массовому геноциду). В этом логика постмодернистской «Империи»: она способна состояться только на «пустом месте», «с нуля», расширяя свои пределы во всех направлениях.
Когда речь зашла об отвоевании Калифорнии и Нью-Мексико, американцы заговорили о Manifest Destiny, т. е. «явном предназначении», которое состояло в том, чтобы «нести универсальные ценности свободы и прогресса диким народам».
В истории США Негри и Хардт выделяют четыре периода вызревания концепта «Империи»:
1) от принятия «Декларации Независимости» до Гражданской войны;
2) т. н. «эпоха Развития» и особенно постепенный переход от «классической», европейской по типу, империалистической теории Теодора Рузвельта к интернациональному реформизму Вудро Вильсона;
3) от эпохи «New Deal» и Второй мировой войны до середины 60-х (пик холодной войны);
4) от социальных трансформаций США 60-х до распада Восточного блока и СССР.
«Каждая из этих основополагающих фаз истории развития США представляет собой шаг в сторону реализации Империи», — заключают авторы.
Американская модель внутреннего социально-политического и экономического устройства отражает основные черты постмодерна. И не случайно именно США становятся историческим лидером всего капиталистического мира, оставляя Европу и другие страны далеко позади. США создали общество, в котором «модерн» существует в своем чистом — почти утопическом — виде, это лабораторная реализация идеала Нового времени, капитализм в его чистейшей стадии. Поэтому «Империя», будучи по определению планетарной и сетевой, генетически связана с США. По сути, США есть ее генетическая матрица.
Негри и Хардт подчеркивают тесную взаимосвязь политических основ США с идеей «экспансии» и «открытых границ». США не могут не расширять своего контроля, так как представление об «открытых границах» и «универсальности» собственных ценностей является важнейшей чертой всей системы. Когда собственно североамериканское пространство был освоено, власти США были поставлены перед серьезной дилеммой: либо действовать как империалистическое государство (линия Рузвельта и правых республиканцев), либо — и здесь самое интересное! — рассматривать мир как «пустое место», подлежащее интеграции в единую структуру сетевой власти (эти идеи были сформулированы президентом Вудро Вильсоном и поддерживаются демократической партией). Эта планетарная сетевая власть не ставит перед собой задачи прямого колониального завоевания — просто различные зоны включаются в общую систему ядерной безопасности, в систему свободного рынка и беспрепятственной циркуляции информации. В таком случае «Империя» не борется с «другим», не переламывает иную систему ценностей, не подавляет сопротивление, не переделывает и не перевоспитывает «побежденного», но поступает с ним как «индейцами» — «вежливо игнорирует» их особенности, их отличие. «Через инструмент полного невежества относительно особенностей национальных, этнических, религиозных и социальных структур народов мира “Империя” легко включает их в себя». Империалистический подход модерна унижал противника (колонизируемые народы), но все же признавал факт его существования. Постмодернистическая Империя безразлична даже к этому факту, она не уделяет ему внимания: все пространство планеты является открытым пространством, и выбор «Империи»: ядерная мощь, свободный рынок и глобальные СМИ — представляется само собой разумеющимся. Чтобы включить страну, народ, территорию в рамки «Империи», их не надо завоевывать или убеждать, им надо просто продемонстрировать, что они уже внутри нее, так как «Империя» самоочевидна, глобальна, актуальна и безальтернативна.
Роль США в создании «Империи» двойственна. С одной стороны, «Империя» созидается США и основывается на их матрице. Этому способствует и то, что основы национальной политики США с момента основания точно совпадают с той моделью, которая отныне утверждается как нечто планетарное. Но «Империя» вместе с тем и преодолевает национальные американские рамки, выходя за пределы «классического империализма». США укрепляются как проект, расширяясь далеко за рамки национального государства. Америка перерастает Америку, становится планетарной.
Весь мир становится глобальной Америкой. И здесь можно наметить тему, не освященную авторами «Империи»: противоречия в американском истеблишменте между сторонниками «империализма» и «Империи» в новейших условиях. Жесткость этих противоречий особенно обнаружилась в период правления республиканца Джорджа Буша-младшего и демократа Барака Обамы.
«Империя» против множества
Глобалистский сценарий, проект «глобальной Америки», распространившейся на весь мир, подразумевает новые, свойственные эпохе постмодерна отношения между властью и обществом, трудом и капиталом — которые, впрочем, не отменяют (лишь переводят в другую форму) эксплуатацию и отчуждение, родовые признаки классического капитализма. «Империя» сохраняет генетическую и историческую связь с модерном — она лишь абсолютизирует потенции, заложенные в буржуазной системе изначально, доводит их до логического предела.
В постмодерне вместо «дисциплины» капитал использует «контроль», вместо политики — «биополитику», вместо «государства» — планетарные сети. Капитализм в Империи замаскирован, освобожден от тех атрибутов, которые считались существенными в индустриальную эпоху. Растворяется государство-нация, отменяется строгая «иерархия труда», стираются границы, упраздняются межгосударственные войны и т. д. Но все же «Империя» все держит под контролем и продолжает изымать у «множества» продукты его творчества. Этот контроль «Империи» имеет планетарные формы и одинаково касается всех.
Труд, бывший на индустриальной стадии качеством промышленного пролетариата, сегодня децентрирован и разлит по нескончаемым единицам тех, кто находится в подчиненной позиции перед лицом вездесущего и утонченного контроля «Империи». Носителем Труда в эпоху постмодерна становится не рабочий класс, но «множество» (multitude).
Между «Империей» и «множеством» развертывается основной сценарий противостояния.
«Империя» имеет три уровня контроля одновременно, соответствующие монархической, аристократической и демократической формам правления. Монархии соответствует концентрация ядерного оружия, Дамокловым мечом висящего над головой «множества», в едином центре. Аристократия империи представлена владельцами крупных транснациональных корпораций. Демократия подменена планетарным спектаклем, воплощенным в системе масс-медиа.
По мнению Негри и Хардта, «Империя», в отличие от классического капитализма, сегодня присваивает не столько прибавочную стоимость, т. е. результаты производительного труда, сколько саму «жизненную энергию» «множества». В новых условиях технического развития грань между производительным, непроизводительным трудом и простым воспроизводством стерта, считают авторы. Эксплуатации сегодня подвергается сама неструктурированная жизненная сила, равномерно разлитая в человеческом коллективе и свободно проявляющаяся в стихии желания, любви и творчества.
Суть «Империи» в коррупции. Коррупция (разрушение) как принцип является прямой противоположностью «генерации» (порождению). «Множество» порождает, «Империя» только коррумпирует. «Империя» есть вечный кризис, она разлагает жизнь, остужает ее кипение, узурпирует для своего функционирования через тонкую систему контроля стремление «множества» к свободе, его желание, его креативность.
Так как умственный труд сегодня играет центральную роль в экономическом развитии, роль средств производства существенно видоизменилась.
Главным средством производства становится человеческий мозг, следовательно, машина интегрирована в человеческое тело. С другой стороны, новые технологические средства — компьютерная техника, к примеру, — становятся необходимой частью человеческого тела и в скором будущем смогут быть в него интегрированы. Отсюда теория «киборга» как основного субъекта «Империи». Киборг, по мнению Негри и Хардта, это такое существо, в котором субъект труда — человек — и орудие труда интегрированы и слиты до неузнаваемости. Поэтому современному капиталу недостаточно собственности над средствами производства, а прямые дисциплинарные инструменты властвования классического полицейско-экономического типа оказываются неэффективными. «Империя» должна контролировать всю сеть, элементами которой являются люди, представители «множества».
Восстание большинства
Что противопоставляют Негри и Хардт «Империи»? Как предлагают бороться с ней?
Их предложение можно разбить на две составляющие. Вслед за другими новыми левыми — Бодрийяром, Делезом и т. д. — они совершенно справедливо утверждают, что характер изменений, запечатленных в эпохе постмодерна, необратим и объективен. «Империя» и ее могущество не случайны, не произвольны. Они обусловлены логикой развития человечества. Это не девиация прогресса, но его кульминация.
Западноевропейское человечество, двигаясь по траектории своего философского, социального, экономического и политического развития, не могли не прийти к Просвещению, к капитализму, к империализму, и, наконец, к постмодерну и «Империи». Следовательно, «конец истории» в глобальном рынке вполне закономерен вытекает из самой структуры истории. Тем, кто ужасается чудовищным горизонтам тотального планетарного контроля и новым формам эксплуатации, Негри и Хардт советуют обратить внимание на настоящее и прошлое: можно подумать, что капитализм был более гуманным и справедливым на иных стадиях.
Главный вывод: «Империи» избежать нельзя, затормозить ее становление, укрыться в «локальном» невозможно. Буржуазные государства-нации не являются альтернативой «Империи», они просто ее предшествующие стадии. Следовательно, противники «Империи» должны распроститься с привычными клише, отбросить устаревшие концептуальные инструменты и расстаться с ностальгией. Мутация модерна в постмодерн, а также качественное видоизменение Труда и Капитала, — это свершившийся факт, с которым нельзя не считаться. «Империя» — это реальность. В этом смысле с Негри и Хардтом едва ли можно спорить, даже если они немного забегают вперед. Не сегодня, так завтра.
Но в отношении позитивной альтернативы авторы намного скромнее. Она описана крайне приблизительно и вопросительно, и сами авторы постоянно делают оговорки, что пока не знают ответа. По их мнению, аналогом рабочего класса как объекта эксплуатации и субъекта революции (в классическом марксизме) сегодня являются просто люди — «большинство». Так как в условиях технического развития и глобализации капитала разница между производительным и непроизводительным трудом стерта, то трудом следует признать саму жизнь и ее телесные мотивации — желание, воспроизводство, креативность, случайные влечения. Разница между работой и отдыхом, полезными и бесполезным, делом и развлечением постепенно исчезает: остается только живые люди перед лицом коррупционной системы. «Множество» само и есть сегодня Труд. А «Империя» — капитал.
Методы борьбы против «Империи» Негри и Хардт предлагают совсем уж смешные: отказ от последних половых табу, креативная разработка эпатажных образов, пирсинг, ирокез, транссексуальные операции, культивация миграций, космополитизма, требование от «Империи» оплаты не труда, но простого существования каждого гражданина земли, а гражданами земли должно стать все «множество». Сами авторы «Империи» показывают, что позиция «множества» в условиях постмодерна по сути совпадает с «Империей» — именно «Империя» дает «множеству» быть самим собой, она эксплуатирует «множество», с одной стороны, но и учреждает, поддерживает его, способствует его дальнейшему освобождению — с другой. В «Империи» «множество» находит, таким образом, многие положительные черты, возможности, которые оно призвано использовать для своих интересов. Авторы в качестве параллели такому повороту мысли приводят отношение самого Маркса к капитализму — Маркс признавал его прогрессивность по отношению к феодальному и рабовладельческому строю, но вместе с тем выступал от имени пролетариата как его самый непримиримый противник. Так и Негри и Хардт относятся к «Империи» — они показывают ее прогрессивные стороны по отношению к классическому индустриальному капитализму, но полагают, что она несет в себе свой собственный конец.
Одним словом, их проект сводится к тому, чтобы не тормозить «Империю», но, напротив, подталкивать ее вперед, чтобы быстрее оказаться свидетелем и участником ее финальной трансформации. Эта трансформация возможна через новое самосознание и самочувствие, через обретение нового онтологического, антропологического и правового статуса жизненным и созидательным хаосом раскрепощенных мировых толп, большинства, которое призвано ускользнуть от тонкой и жесткой коррупционной хватки планетарной «Империи».
Мир, где нас нет
Для россиянина знакомство с такими трудами, как «Империя» Негри и Хардта (равно как и с текстами Хантингтона, Фукуямы, Бжезинского, Волфовица и т. д.) подобно освежающему душу. Это оздоровительное, терапевтическое чтение. Когда мы читаем о мире, который то ли уже состоялся, то ли вот-вот состоится, нас одолевает здоровая оторопь: «Постойте, о чем это они? А как же мы? А наши проблемы?»
Да, действительно, ответственная мировая мысль, озабоченная реальными и весомыми процессами, все чаще забывает делать реверансы в сторону «локальных» жителей, погруженных в свои частные проблемы, обдумывающих аксиомы прошлых эпох, оперирующих терминами, утратившими всякое соответствие с исторической реальностью. Авторы «Империи» уделяют СССР несколько строк, название России вообще не упоминается. Противников «Империи» мы отныне не интересуем. Еще менее интересуем мы ее апологетов.
А между тем на глазах вырастающий глобальный мир — это совершенно реально и всерьез. И, как справедливо показывают Негри и Хардт, этот мир создается «как бы на пустом месте». «Локальности», «особенности», «национальная, этническая, культурная» самобытность — все это в нем вежливо игнорируется, либо рассматривается как фольклор, либо помещается в резервацию, либо, увы, подвергается прямому геноциду. «Империя» создается на пустом пространстве, в ее сеть включаются только те, кто ей же и постулируется. Иными словами, «Империя» не имеет дело с государствами и народами, она предварительно крошит их до качественного «множества», а потом включает в потоки миграции. Апологеты «Империи» пытаются упорядочить миграцию, ее противники — такие как Негри и Хардт — сделать абсолютно свободной. Но русскому человеку и то, и другое в целом мало симпатично.
Мы как-то постепенно, не отдавая сами себе в этом отчета, оказываемся в совершенно новом для нас пространстве и в совершенно новом времени. В «Империи» киборги не фантастика, а реальность новой антропологии, мировое правительство — не конспирологический миф, но общепризнанный правовой институт и т. д.
«Империя» приходит не извне, она прорастает сквозь, она обнаруживает свои сетевые узлы сама собой, и постепенно мы интеллектуально, информационно, экономически, юридически, психологически оказываемся интегрированными в нее. Но эта интеграция означает полную утрату идентичности. Об этом Негри и Хардт говорят вполне определенно, что проект «Империи» означает постепенную утрату этнической, социальной, культурной, расовой, религиозной идентичности. Но по их мнению, «Империя» способствует этому процессу недостаточно быстро, революционный проект требует еще более ускоренного превращению народов и наций в количественное космополитическое большинство. Но даже если отвлечься от такой революционной позиции, сама «Империя» основана на том, что не признает никакого политического суверенитета ни за какой коллективной сущностью — будь то этнос, класс, народ или нация. На то она и «Империя», чтобы постулировать тотальность и вездесущесть своей власти.
В то же время Негри и Хардт с какой-то фатальностью правы в том, что простая ностальгия ни к чему не приведет. Да, сегодня мы русские, живем в России. Пока еще русские, пока еще в России. Сколько еще это продлится?
«Империя», однако, уже здесь. Здесь и сейчас. Ее сети пронизывают наше общество, ее лучи нас регулярно сканируют, ее передатчики планомерно и непрерывно ведут свое вещание.
Поделиться книгой: